Секрет на двоих

Запах соленых фисташек резко заполнил его легкие.

***

Петя не помнил, как добрался до дома, как ехал на автобусе и смотрел в окно, как слушал музыку. В тот момент для него имела смысл лишь толстовка, которая приятно обволакивала его тело и грела, отдавая тепло через кожу прямо в сердце. Не было жарко, не было холодно – именно та идеальная температура, которая, будто Илья чувствовал, нужна была Петру всегда. Он теребил пальцами края кофты, натягивая ее на ладонь, то отпускал ее, освобождая запястья, чтобы полюбоваться приятным зеленым цветом толстовки, прямо в цвет запаха Ильи. Эта мысль приятно грела душу и заставляла тупую улыбку появляться на лице. Он вспоминал движения Малинина – расслабленные, уверенные, наполненные нежностью и заботой. Гуменник чувствовал на периферии остатки его касаний, как он помогал надевать ему кофту, аккуратно поправлял капюшон и смотрел также: заботливо, ясным открытым взглядом, ничего не скрывая и показывая всю свою внутреннюю натуру. От этого становилось слишком хорошо. Воспоминания быстро сменились новой мыслью, светившейся ярко-красным цветом в его голове. Когда автобус остановился, заставляя русского фигуриста перекинуть свой вес вперед, то он незамедлительно вышел и почти побежал в свой номер, думая, что же делать дальше. Он фантомно ощущал тяжесть сумки в руке, ощущал, как пальцы сгибаются и их подушечки крепко держат ручку, но в голове он не держал это. Выброс адреналина заставил сердце сокращаться снова быстрее, а былая расслабленность перестала быть сопровождением. В голове одновременно было много и пусто, мысли будто прятались, когда Гуменник хотел обратить на них внимание, но вылезали из своих убежищ, когда он фокусировал внимание на толстовке, которая приятно согревала его, и именно она оставляла его разум в каком-никаком покое и заставляла не сойти с ума совсем. Ноги сами несли его на свой этаж и в памяти не отложилась дорога обратно в номер. Руки дрожали от перевозбуждения, когда Петя пытался открыть дверь картой, которая с помощью всевышних сил не упала и смогла помочь ему зайти в свою комнату. Сумка по инерции выпала из рук и полетела куда-то вперед, когда дверь закрылась с характерным звуком. Наступила тишина, слишком непривычная для этого дня, но не давящая на виски, а скорее расслабляющая. Он медленно опустился на пол, поджав колени на себя, чувствуя резкую боль от тренировки. Выпрямляя конечности и вытягивая их из под себя, чтобы сидеть удобнее, он позволил себе зарыться носом в кофту и наконец вздохнуть. Глубоко, полностью погрузиться носом в маленькое пространство между его тонкой кофтой и толстовкой Малинина. Феромоны, будто уже знавшие, куда им направляться и что делать, самостоятельно поплыли по воздуху в его нос, опускаясь в легкие. Кровь наполнилась чистым запахом фисташки, ударила в голову резкой оглушающей волной, заставляя сердце вернуться в привычный ритм и запрокинуть голову вверх, как при действии никотина. Ощутив недостающую все эти дни легкость и безопастность, все напряжение улетело из Петра, оставляя лишь приятную дымку. Живот скрутило в легкой приятной судороге, так как течка технически все еще была, хоть и благодаря Илье проходит легче, чем могла бы быть. Двигаться не хотелось. В голове осталось лишь желание уткнуться в эту ткань, существуя в ней вечно,вдыхая дурманящую фисташку, и не думать ни о чем. Мысль об Илье пришла как само собой разумеется. Он вспомнил его глаза. Нежно голубые, завлекающие в свою пучину, будто притягивающие и выделяющие магические вещества, которые полностью поглотили его мозг и возможность думать нормально. Он тонул в них, безнадежно, но желанно. Его тело отделялось от разума и само решало утопать в нем:в его характере, внешности, поведении и запахе в первую очередь. Он влюбился в него – очевидно и бесповоротно, так сильно, что мысль о нем начинала убыстрять движение крови, все мышцы приятно сжиматься, а где-то глубоко внутри чувствовалось легкое покалывание. Его тело выбрало Илью, опередив разум. Их биологические данные будто притягивались друг к другу, как по закону Всемирного Тяготения, только расстояние между ними мешало. Хотелось быть ближе, точнее, чувствовать запах, трение кожи о кожу, чувствовать мурашки от их близости. Петя окончательно улетел в свои дальние мечты и не пытался противостоять этому. Ему хотелось чувствовать руку американца в своей. Ощущать, как его грубоватые пальцы сжимают его собственные, подушечка большого пальца Ильи мягко трет ладонь Пети и проходит по линиям, нежно надавливая на них. Он хотел просыпаться с Малининым по утрам, чувствовать его дыхание на себе: теплое, почти горячее, обжигающее, но такое живое, родное. Оно бы пускало мурашки по шее Гуменника, заставляло бы его просыпаться от этого. Хотелось чувствовать внимательный взгляд на себе, чтобы Илья смотрел на него по особенному, посылал бы теплую поддерживающую энергию прямо ему в сердце, заставляя питаться этим, становится сильнее: морально и физически. Он мечтает жить вместе с американцем. Вместе просыпаться и первым видеть этот немного сонный, но абсолютно счастливый и довольный взгляд на себе, нежиться в кровати около часа, утопая в крепких объятьях Илюши, чувствовать его сердцебиение, считать сокращение сердечной мышцы, прислоняясь ухом к его груди и ощущать это крышесносное тепло. Прижиматься к нему ночью, закидывать на него ноги, взамен получая твердую руку на своей талии, которая притягивала бы его к себе ближе, заставляя засыпать у Ильи в шее, всю ночь дыша фисташкой и расслабляясь. Он мечтает готовить вместе с ним завтрак, под медленную музыку из колонки. Петя представляет, как рано утром Илюша медленно и игриво пританцовывал бы, двигая мощными бедрами под какую-то русскую или американскую песню. Потом они бы шли на лед. Малинин продолжал бы кататься профессионально, оттачивая прыжки, но добавляя душу и грациозность в свои номера, вкладывая в них свое главное чувство – любовь. А Гуменник бы катал для себя, немного раньше бросив профессиональный спорт, но не фигурное катание в целом, слишком он любит чувствовать скольжение, полную свободу и уверенность на льду, а еще – глаза на себе, полные нежности и поддержки. После тренировки они бы, как самая настоящая пара, ехали бы домой, забрасывая туда вещи, отправляясь позже либо в магазины, потому что в их общем доме ничего нет, хоть и Петр следит за тем, чтобы его альфа ел много и хорошо. Либо на свидание, место и время проведения которого они бы выбирали по порядку. Они могли бы ходить в театры или на выставки, по желанию Пети, либо в парки или в места, которые важны для Илюши в день, когда свидание назначал он сам. Они бы сами обустраивали свою квартиру, сами добавляли в нее жизнь, комфорт и все то, что бы им хотелось, чтобы этот уголок стал их местом спасения и безопастности. Возможно, они могли бы завести кота, не считая двух кошек Илюши, которые жили у его матери. Малинин мог бы подобрать дворового кота с улицы и принести его в их дом, потому что сердце у него большое и доброе, и не сможет он пройти мимо маленького котенка, к которому плохо относились другие люди. Он хотел бы носить метку Ильи на своей шее. Хотел касаться отпечатков зубов, проводить своей холодной рукой по рельефу, чувствуя красивый авторский рисунок зубов американца. Он бы хотел вечно ощущать феромоны Малинина на себе, даже когда они на расстоянии, чувствовать себя привязанным к нему, особую связь между ними, которая не исчезала бы никогда. Он желает одолжить пару вещей Ильи, чтобы ходить в них у себя дома, чтобы делать из них гнездо, когда особенно невыносимо, когда хочется тепла, но источник этого тепла слишком далеко. Он хочет ощущать тепло своего альфы на себе, хочет полностью пахнуть им, чтобы все, абсолютно все, знали, кому он принадлежит. Ему бы хотелось проводить течку с Илюшей. Когда он слезет с таблеток, с подавителей и блокаторов, он хочет доверить ему эту сторону себя, настолько глубокую и нежную, беззащитную, чтобы показать, что Петя всецело доверяет Илье, своему альфе. Он хочет чувствовать его нежные поцелуи на себе, прикосновения губ, которые почти невесомо проходились бы по его шее, обводили бы контур его метки, которую Малинин бы оставил на нем совсем недавно. Он почти физически чувствует, как губы американца спускались бы ниже, касались бы его выпирающих ключиц, оставляя мелкие укусы, которые потом будут смотреться на нем еще несколько дней и держать родной запах. Пете хотелось бы ощущать Илью внутри. Он жмурится, когда представляет, как его горячий член аккуратно заполняет русского полностью, давит на сжимающиеся стенки, которые в ответ пульсируют и передают импульсы на член Малинина. Петр ощущал бы руку на своей талии, которая нежно водила бы по его коже, покрытой испариной, успокаивая и немного щекоча, чтобы неприятные ощущения сменились хорошими, до одури приятными. А когда он бы привык, американец бы начал увеличивать темп, вторгался бы в него быстрее, резче, задевая приятные точки где-то внутри. Гуменник выгибался бы на эти фрикции, пытался бы неумело подмахивать бедрами, насаживаясь глубже. А когда он поднял бы глаза на своего альфу, то сдавленно бы простонал: он бы увидел абсолютно обезумевший взгляд, голодно и удовлетворенно смотревший бы на него сверху вниз, облизывал бы свои пересохшие губы. Он бы закинул идеальную ногу своей омеги на себя и начал бы входить в него заново, увеличивая темп и попадая точно в простату, краем уха слыша громкий, уже несдержанный стон Пети, который последовал бы после выгиба его спины дугой. Весь акт любви сопровождался бы хриплыми фразами Илья на английском, которые тот шептал бы ему прямо на ухо, не сдерживая свой язык и проговаривая самые пошлые вещи, от чего щеки Петра приобретали бы ярко красный оттенок. Петя кончил бы без прикосновений к себе, лишь от толчков внутрь себя, со слезами на глазах и громким криком, который переходил бы в хриплые стоны и скулеж, с идеально выгнутой спиной и дрожащими ногами, одна из которых лежала бы на плече у Ильи ощущала в противовес силе фрикций нежные успокаивающие поцелуи. Он бы ощутил горячую сперму, заполняющую его полностью, часть которой все равно бы вытекала из него из-за растраханной дырочки, но он бы был абсолютно счастлив, а его омега полностью удовлетворена. Смог бы Петя носить ребенка от Илюши? Желание этого неожиданно поселяется у него в сердце и заставляет мягко дрожать от таких хороших мыслей. Он касается теплой ладонью своего живота и немного поглаживает. Упругие мышцы встречают его привычной плоскостью. Он хотел бы чувствовать тут некое уплотнение, ощущать, что внутри него есть еще кто-то, кто-то от его альфы, которого в будущем он будет окружать заботой и любовью. Он хочет чувствовать касания Илюши к своему животу, чтобы он мягко поглаживал его и нежно целовал, чтобы окружал заботой всегда. Он хочет по ночам читать с ним умные книги про беременность, а лучше – чтобы Илья читал это ему на ночь своим до ужаса приятный и гипнотизирующим голосом, отправляя в приятный сон. Пете хотелось всю жизнь провести с Ильей Малининым и он не мог скрывать своего желания. Петр мог бы просидеть на полу в своих мечтах несколько часов, но его отвлекла вибрация телефона, которая отразилась на его коже. С неподдельным интересом открыв гаджет, он замер. Пальцы остановились над экраном на пару секунд, сердце перестало стучать и будто затихло, а дыхание пропало, будто весь воздух вдруг выкачали из этой комнаты. Неожиданно, он отмер: щеки залились алой краской, сердце начало сокращаться с новой силой, нос активно втягивал воздух с наличием фисташки, а на губах расплылась широкая счастливая улыбка. ilyagod hey, how are u? не холодно теперь?) 22.12 Петя судорожно выдохнул. Надо было что-то ответить.

petr1

Привет. Тепло, да. У тебя кофта очень теплая. И красивая.

22.12

petr1

И ты тоже. Красивый.

22:13

Петя сглотнул, подумав, что сказал лишнее. Румянец поднялся снова и усилился, поэтому Гуменник быстро удалил последнее сообщение. ilyagod я уже увидел, мог бы и не удалять. спасибо) 22.14 Петя со смешной улыбкой посмотрел на экран телефона. Наверно, на сегодня все. Нужно еще Владу написать, все рассказать… ilyagod петь, стой 22.17 ты же понял что я понял ну я знаю кто ты и это я помог тебе тогда 22.17 ты же понял да 22.17

petr1

Илья, я могу все обяснить

22.18

petr1

печатает

Петя занервничал. Напряжение, уже успевшее покинуть его тело, вернулось снова и как клубок осело где-то внизу живота, скручивая внутренности и заставляя немного замерзнуть. Петя знал, что Илья все понял и сейчас надо было все объяснить, чтобы не стало хуже, чтобы он Гуменник не сделал хуже. ilyagod стой петь 22.19 Петя замер. Стер длинное сообщение, которое писал быстро, так как страх заполнил легкие и выражался через спешность. Он занервничал.

petr1

Что?

22.19

ilyagod я знаю что ты омега и мне не хочется, чтобы ты сейчас винил себя в чем-то, don't look for someone to blame here and don't worry too much 22.20 я просто 22.20 ты мне нравился и нравишься уже несколько лет и когда я шел и услышал как ты плачешь 22.22 I was scared at first, but then I realized that this was a chance to help you, and I ran to the pharmacy and wrote this letter, and my smell remained there, and 22.24 блять 22.24 скажи хоть что-то петь пожалуйста я очень переживал и переживаю до сих пор и мне страшно представить что ты чувствуешь всю свою карьеру и особенно пару дней 22.26 Петя, прочитав все сообщения, замер. Руки перестали слушаться его, сердце упало куда-то вниз, он почувствовал шум и звон в ушах, глаза широко раскрылись. В голове было пусто, мысли спрятались и не собирались выходить, чтобы его мозг заработал заново. Осознание всего прочитанного скоро вдарило в голову с бешеной силой и амплитудой, наконец передав всю информацию во все отделы мозга, заставляя сердечную мышцу снова завестись, перекачивая кровь с увеличенной скоростью, переливая ее ко всем органам, включая щеки, которые тут же покраснели с неистовой силой. Он задышал чаще, аромат фисташек снова забился ему в ноздри, переходил в легкие и заставлял все тело дрожать.

petr1

Моя комната 444. Приходи

22.30

petr1

Сейчас

22.30

Увидев, что его сообщения прочитаны Ильей, он аккуратно, на дрожащих ногах встал и остался стоять у своей двери, ожидая альфу, чтобы поговорить с ним. Внутренняя омега благоухала и через блокаторы, сила которых ослабла, насыщала всю комнату запахом соленой карамели. Ей было хорошо и она жаждала увидеть Илюшу, коснуться его и просто вдохнуть дурманящий аромат фисташек, его чистые феромоны, ничем не перекрывающиеся, которые заставят ее замурчать, уткнуться ближе к пахучей железе и, возможно, замурчать. Нервный стук в дверь заставил Гуменника вынырнуть из своих мечт и ожиданий и открыть дверь до сих пор дрожащими пальцами, которые провели по замку только со второго раза. На пороге стоял сам Илья Малинин – немного красный, видимо бежал к нему, но такой счастливый и улыбающийся, что Петя робко улыбнулся сам, жестом пропуская его к себе, чтобы они вдвоем наконец оказались внутри петиного номера.

***

Наступила тишина. Никто не говорил первый, хоть и неловкости не было. Илья сразу при входе почувствовал ощутимый аромат карамели, который медленно вливался ему в одежду, через нее оставлял фантомные следы на коже, чтобы наконец попасть в организм и помочь Малинину задышать этим приятным омежьим запахом, мечтая утопать в нем. Он прикрыл глаза от наслаждения, что не ушло от внимательного взгляда Пети, который колебался что-то сказать. Илюша приоткрыл глаза и увидел смущенное состояние омеги и желания Гуменника будто по невидимой связи сразу ударили ему в голову. –Do you want?, – не договорил Илья, указывая пальцем на свою шею, где от него пахло фисташками, надеясь, что Петр все поймет и сам, ведь глупым он не был. Американец был прав: в ту же секунду русский активно закивал головой и заглянул ему в глаза, еще раз спрашивая разрешение. Его зрачок почти полностью заполнил глаз, не оставляя никакого места для радужки, что говорило о его возбужденном состоянии. Кивнув на этот момент и мягко улыбнувшись, Илья почувствовал неловкое, но точное прикосновение чужого носа к своей шее. Петя поддался вперед еще сильнее, касаясь шеи не только кончиком, но и почти целым органом. Он повел им ближе к месту выделения феромонов и замер. Немного затаив дыхание, он глубоко вдохнул и сразу почувствовал, как все проблемы, переживания, да и мысли в целом улетают из его головы, оставляя только полное спокойствие и удовольствие. Фисташка проходила через все его тело, всасывалась в кровь и по ней приходила то к мышцам, заставляя их расслабиться и чуть не упасть. Петя тут же почувствовал горячую руку на своей талии и тихо проскулил от такого контакта в шею своего альфы. Фисташка пришла в сердце и немного замедлила его, делая движения более расслабленными и отдавая контроль своего тела и веса в надежные руки альфы. В этот момент Петр доверял Илье полностью, телом и разумом, еще раз вдыхая манящий запах фисташки и сдавленно мурча от удовольствия. –Ты мурчишь?, – тихо, будто боясь потревожить их обстановку, прошептал Малинин и нежно погладил его по голове, оставляя нежный поцелуй на макушке. В его движениях читалась открытая любовь и полноценная нежность к своему партнеру, которую тот отдавал омеге. Наконец последний раз вдохнув запах альфы, Петя отодвинулся от Ильи, но не далеко, оставаясь в его теплых руках, которые тот положил ему на талию и держал его ослабленное от долгожданного удовлетворения тело на себе. Петя, от неожиданной усталости, положил голову на грудь Малинина и шумно счастливо выдохнул, слушая ухом его сердцебиение, которое было настолько спокойным и успокаивающим, что еще немного, и Петр бы уснул прям стоя: на теле альфы, вдыхая его запах и сопя. Однако, им все еще надо было поговорить. –Мы должны…, – с первого раза построить предложение не получается, он запинается, – поговорить. Ты должен знать про меня, – шепчет он и поднимает свою голову, абсолютно довольным взглядом всматриваясь в глаза Илюши, которые излучают вселенское спокойствие, будто они поменялись ролями, и теперь Илья само спокойствие, а Петя – ураган, хоть и сейчас немного уставший, – Ты же хочешь знать, да? –Yea, honey, – от переизбытка чувств любви и удовольствия, Малинин переходит на английский и так мягко улыбается, что видит на лице омеги легкий румянец из-за него. Он касается его подбородка и поднимает его, чтобы видеть его глаза еще лучше и мягко целует Петю в лоб, оставляя там влажный след и наблюдая, как Гуменник тут же отводит взгляд и смущается, видит красные, отдающие в нежно-розовый щеки и улыбается. –Перестань быть таким, – шепчет Петр, но в голосе ни капли сожаления о своем положении, лишь одно удовлетворение и мягкость. Взгляд омега так и не поднимает, предпочитая рассматривать мышцы рук альфы, которые обвивают его талию прямо сейчас. –Быть каким?, – игриво спрашивает Илюша, и в его голосе слышится нескрываемый смешок, который он даже не пытается подавить. Однако этот смех наполнен не злобой, а любовью, которая в этот вечер заняла их сердца и сплела их чувства, не щадя их. А они только и рады этому. –Смущающим, – говорит Петя и тут же добавляет, – пойдем ляжем на кровать, поговорим и ляжем спать. Я чувствую, что вырублюсь прям тут. Илья медленно кивает и усмехается на первую часть слов Петеньки и утягивает его на кровать, ложась с ним так, что теперь их носы почти соприкасаются, конечности переплетены, а рука альфы аккуратно тянется к чужой талии, начиная ее поглаживать. Внутренняя омега Гуменника мурчит, а он сам прикрывает глаза и позволяет себе пару минут просто существовать в этом моменте, не думая ни о чем. Открыв глаза после легкого отдыха, Петя начинает размеренно говорить. –Как ты уже сам понял, я – омега по вторичному полу. Понял я это только после Гран-при при России, несколько лет назад, поэтому, уже будучи профессиональным фигуристом, обрывать свою карьеру я не стал и решил скрывать это. Знает лишь Влад Дикиджи, мой лучший друг, который тоже омега, но ушел из фигурки и теперь катает для себя, – стушевавшись, Петя добавил, – и ты. Я пил много таблеток, чтобы течка притуплялась, чтобы никто ничего не понял. Чтобы запах мой тоже никто не чувствовал. Но…, – он потихоньку начинает окунаться в события предыдущих дней и вздрагивает, тут же чувствуя уверенную руку на своей талии, что дарит поддержку и без слов успокаивает, поэтому Петр продолжает, – в тот день все пошло не по плану. В душе, после тренировки, мне Адам сказал, что…, – голос немного дрогнул, вспоминать это очень неприятно и окунаться в эти воспоминания не хочется Пете, поэтому он замолкает на пару секунд, возвращая спокойное дыхание под мерные поглаживающие движения со стороны альфы, – что у меня очень вкусно пахнет шампунь, и что, если бы не фигурка, он бы подумал, что я омега. Я испугался, позвонил Владу, а потом, – Гуменник выдыхает, следующая часть его рассказа будет наполнена приятными воспоминаниями, – а потом ты помог мне. И я так и уснул с твоей запиской, представляешь?, – смущенно шепчет Петя под тихий смешок Ильи и чувствует мягкий поцелуй в волосах, от чего он млеет и расслабляется, вдыхая параллельно запах фисташки, который сейчас действует как наркотик, убирая все переживания, – ты мне очень помог тогда, Илюш. Спасибо тебе большое. И я…, – он прячет взгляд, снова смущается и следующие слова шепчет себе под нос, но Малинин конечно все слышит, – я люблю тебя. Наступает тишина после его длинного пояснения, подкрепленного такой важной фразой, озвученной Петей, поэтому тишина и молчание между ними не казалось и не кажется чем-то напряженным или плохим – оно успокаивает и дает время на размышление, на правильные слова. Ну, или действия. Илья пользуется последним вариантом и мягко прикасается своими губами к чужим, рукой проводя по волосам своего, он надеется, омеги и ловит губами легкий неожиданный стон. Языком облизывает губы и давит в щель между ними, будто просит разрешения войти в них своим языком. Получает в ответ лишь мычание и полуоткрытые податливые губы, которые с удовольствием впускают его к себе, ничуть не брезгуя. Их языки смешиваются друг с другом, но больший напор все таки чувствуется со стороны альфы, он ведет по зубам Пети, поглаживая верхние и нижние, спускается к небу и вбирает чужой язык, посасывая его под характерные звуки. Петр в ответ мурчит и довольно улыбается и все также остается с прикрытыми глазами, наслаждаясь моментом. Наконец, когда воздуха совершенно не остается, они отодвигаются друг от друга с тяжелым дыханием, между ними остается ниточка слюны, которая тут же пропадает, стоит Гуменнику придвинуться к своему, он тоже на это надеется, альфе и вдохнуть его запах, исходящий из шеи. Он чувствует руку на своих волосах, которая путается в них и нежно касается кожи головы, притягивая к себе ближе. –Ты мой, Петь. А я твой. И так навсегда, ok?, – хрипит Малинин в волосы своей омеги, скрывая счастливую улыбку. Второй рукой он тянется за одеялом и накрывает их обоих одеялом, чтобы через пару минут провалиться в спокойный сон вместе. Петя на это активно кивает и оставляет маленький поцелуй на пахучей железе теперь уже точно своего альфы и спокойно прикрывает глаза, засыпая в его теплых руках, которые греют его. Запах фисташки еще более активно надвигает над ним сон и спустя пару минут Петр спит, сопя в родную шею. Илья, смотря на это, улыбается и проваливается в сон также, кладя свою голову на родную шею и мерно выдыхая воздух в нее. Они засыпают в объятьях друг друга, и именно в этот момент все остальные события становятся абсолютно неважными для них. Это не просто интрижка на пару дней, они уже не смогут без друг друга: Петя не сможет без фисташки, а Илюша – без карамели, чей запах он вдыхает всю ночь. Олимпиада и соревнования становятся такими простыми на фоне их общей любви, которую они готовы нести дальше, насыщая ей друг друга.