Восьмой хвостик Кумихо

Двуногие ушли куда-то и оставили лисёнка с тем, что поменьше. А он всё бродит вокруг и волком смотрит. Только вот эти животные слишком гордые, возомнили себя выше всех, хотя у самих за спиной ни истории, ни породистых родственников. Не то что лисы, их Великая Кумихо охраняет. Малыш быстро смекнул, что взрослые человеки его жалеют, оттого и кормят. Правда, вчера этот с ежом на лице утопить пытался, наверное, ну потому что его действия никак иначе воспринять нельзя, а та, что с паутиной в волосах, почему-то эту пытку назвала словом «мыться». Странные двуногие, им так нравится над собой издеваться? Но после лисёнку дали уж очень сладких ягодок, так что обиду малыш не держал. Стыдно признаться, но если каждый раз после такого испытания его будут лакомить, то он хоть каждый день готов топиться. Лисёнок спиной чувствует пристальный взгляд на себе, но обращать внимания не спешит. Его больше интересуют куры, что ходят снаружи, такие разные: белые, серые, коричневые, рябые и однотонные, маленькие и крупные, толстые — ну точно вкусные. Малыш, притаившись, наблюдает за мирно клюющими зёрнышки птицами через какую-то прозрачную штуку, лапкой трогает, твёрдая, не выпрыгнешь наружу. Опускается чуть ниже, чтобы только глаза с макушкой было видать. Повезло же человекам, еда сама перед носом бродит, даже выслеживать не надо. А этот за спиной всё мельтешит, спугнёт же кур своим топотом, совсем охотиться не умеет. Двуногий подходит ближе, почти вплотную, но лисёнку не страшно, он вряд ли угрозу для него представляет. Маленький, щупленький, если нападёт, то справиться с ним будет проще простого. Один на один. Ещё и наравных. Не то что в лесу, кидаются кому не лень, даже братья всегда толпой обижали, а потому приходилось убегать. И ведь никто не защищал. Не принято. Если кто постарше из-за цвета гнал, то, кроме мамы, ни один лис не вступится, лишь посмотрит с презрением и рыкнет так, что ушки ненадолго заложит. А слух ведь так важен, когда тебя преследуют, не в ту сторону свернёшь и догонят, покусают. Хорошо, если слегка, коль всерьёз разойдутся, так и загрызть могут. Поэтому нужно быть сильным или очень внимательным, вовремя подмечать запахи, чужие метки, следы. И как обидно было малышу осознавать, что все остальные лисы это выискивали, чтобы добычу поймать и чтобы случайно с волком или разъярённым медведем не столкнуться, а ему даже от себе подобных прятаться приходилось. Горько на душе. Да ведь не в шубке дело, это пол беды, не в ней отличие, а внутри, в силе, в проклятии, каким Великая Кумихо запятнала. И чем её так лисёнок успел опечалить, будучи в утробе материнском? Почему именно его пометила? За что наказала? — Чего во дворе нашем высматриваешь? — вопрос вырывает его из неприятных мыслей. Двуногий принимает такое же положение, что и у малыша, чуть присаживается, чтобы виднелись только глаза. — Куры? Накой тебе они? — Хочу поймать, — раскрывает свой план лисёнок. — Совсем заняться нечем? Зачем? — удивляется тот. — Съесть, — немного помедлив, отвечает ему. Нет, всё-таки сглупил лисёнок, рассказав о намерении. Подумал заручиться сподвижником, но этот Внучок точно не вариант, всех вокруг распугает. Голос слишком звонкий. Дыхание шумное. — Нельзя, они яйца нам дают, — цокает маленький человек. — Иногда много, даже продать удаётся, за медную правда, но лучше, чем ничего. Вот петуха заведём, там цыплята появятся, тогда старых кур можно съесть будет. Но не всех сразу, постепенно, а то совсем несушек не останется. «Как умно! Взять курицу и петуха, чтобы жёлтых детишек плодили, а они маленькие, нерасторопные, лёгкая добыча. И чем больше птиц противоположного пола, тем больше еды», — мечтательно улыбается лисёнок. — «Всё-таки человеки не такие глупые, как кажутся на первый взгляд». — А мыши у вас есть? — от всех этих мыслей аппетит у малыша ещё сильнее разыгрывается. В ответ двуногий мотает головой. — Несчастные, — вздыхает лисёнок. — Да, наоборот, радоваться же надо, — отлипает от прозрачной штуки двуногий. — И вообще странный ты. Колись, зачем к нам пришёл? И правду говори, а не ту трепотню, что вчера бабушке с дедушкой за столом... — он скрещивает передние лапы на груди и свысока смотрит на лисёнка. — Никого я не обманывал! — малыш тут же выпрямляется, чтобы быть вровень с человеком. — Ага, то есть из леса явился? Прямо-таки оттуда? С волками что ли жил? — хмыкает Внучок. Нет, ну лисёнка так ещё никто не оскорблял, даже собратья. Называли лишним, уродливым, ненужным, но чтоб с этими серыми задаваками роднить? Да он никогда с ними под один кустик даже гадить не сядет, не то что «жить». Так и хочется шлёпнуть двуногого хвостом за обвинение в таких глупостях, только вот нет его больше. — А с каких это пор у нас в лесу находиться нельзя? Помнится, палка у тебя волшебная есть, что нечисть отпугивает. Не оттуда ли случаем? — вместо объяснений лисёнок решает тоже напасть с вопросами. — Ла-адно, — тянет тот, отходя в сторону и усаживаясь на дерево причудливой формы (лавку), у которого ветки вниз уходили, за спиной оставляя дерево побольше и повыше (стол). — Но там ты ведь тоже как-то оказался. А где был год назад? Два? — Так я ещё не родился, мне всего три месяца, — непонятливо моргает лисёнок. Разве не очевидно, что он ещё маленький? В год он бы уже был половозрелой особью. Ну по крайней мере очень надеялся на это, ведь уже сейчас чувствовал, что немного отстаёт от своих братьев. Великая Кумихо наградила его проклятьем, из-за которого он мог превращаться в двуногого, поэтому и продолжительность жизни его отличалась от обычного лиса, была сравнима с человеческой. А что, если этим Она нарушила привычные его сородичам процессы развития? Страшно даже представить себя через год всё таким же маленьким. — Три? А ты уже говоришь и ходишь, ничего себе! — заливается смехом Внучок, да так сильно, что аж за брюшко своё хватается. Лисёнок же ничего забавного в его словах не находит. Мама хорошо о них заботилась, не просто так несколько недель с ними в норе лежала, а учила говорить, ходить, ухаживать за собой. В месяц впервые вывела на солнышко, где показывала, как охотиться, поначалу правда уже на полудохлой добыче, пойманной ей заранее, зато после можно было попытаться самим кидаться на мелких грызунов и жуков. А сколько она о лесе рассказывала, о растениях и его обитателях и о том, что за ним существуют человеки, злые двуногие, что шубки крадут. Иногда они забредали и на их территорию, приходилось таиться в норках, в этих лабиринтах. Хорошо если в пустой запрячешься, а то так и выгнать могут. Был один случай, бежал лисёнок куда глаза глядят, повезло наткнуться на медвежью берлогу, да обитатель больно вежливый попался, впустил. Собаки охотников по следу привели к месту. Те, завидев бурого, дёрнули сразу. Трусы. На маленьких нападать не боятся, а как противник побольше, так врассыпную. Поэтому причина хохота этого двуногого совсем непонятна лисёнку. Он к своим трём месяцам, что уже к четырём приближались, столько всего умел, столько навидался, столько знал… хотя в последнем малыш не был уверен, в человечьих штучках и обычаях ничего не смыслил. Но это не повод для насмешек над ним: — Ну да… ещё много чего могу, разве тебя твоя мама не учила разговаривать? — Не-а, бабушка. И ходить, и читать. Мама не могла, она на небе, — запал двуногого тут же стихает, он разворачивается спиной к малышу, туда к дереву побольше и задумчиво опускает взгляд на его ровную кору. — То есть твоя на небе живёт, а моя не может в лесу? — лисёнку надоедает стоять, и он занимает человечий пенёк (лавку) на противоположной стороне, теперь их разделяет лишь плоская деревянная поляна (стол). Малыш тоже принимается водить глазами по поверхности. Не шершавое, почти без узоров. Непонятно, чего этот Внучок в нём любопытного нашёл, может под коркой жучки какие ползают, и он их высматривает? — Так твоя мама тоже уме… покинула тебя, — наконец нарушает тишину человек. — Мне жаль… и за моё поведение. Просто ты так внезапно появился, как гром среди ясного неба и… твой внешний вид, повадки, как у дикóго… Всё это меня насторожило… Подумал, что ты недруг… а оказывается у нас столько всего общего. Лисёнок внимательно проходится взглядом по маленькому двуногому, сидящему напротив. Когти наружу, короткие. Лапы отличаются друг от друга. Одни ходят, вторые хватают. А пасть двуногим тогда на что? Шерсть лишь на макушке и кустиками на глазах и над ними. Лысые, сами этого стесняются, прячутся в рубашки. Так вроде они эту штуку на теле назывались? Морда плоская, нос не чёрный, а глаза… такого знакомого малышу цвета, всё крутится в голове, но никак не вспоминается. — Странный ты, Внучок, я выгляжу так же, ну сейчас. Естественно, у нас много общего. — Да я не об этом, — отмахивается двуногий. — И не называй меня так больше, ты же не мои бабушка с дедушкой. — А как тогда? — лисёнок начинает болтать задними лапами. Перевязанная так забавно хоронится за деревяшкой и тут же выскакивает. — По имени. — Но я так и сказал… Внучок, — растерянно произносит малыш.

***

— Смеёшься надо мной? — парень закипает, только он подумал, что этот мальчик не такой уж и плохой, можно попробовать подружиться, как тот начинает дразниться, да ещё лицо такое невинное строит. — Сан! Так меня нарекли, мама придумала. И вообще я же тебя по имени… — тут же осекается он, ведь понятия не имеет, как того зовут, не спрашивал. На секунду становится совестно, с незнакомца требует, а сам не соответствует. — Хорошо, Са-ан, — тянет мальчик, облокачиваясь о стену за своей спиной. — То-то же, — рефлекторно вырывается. После парень тушуется, но всё же тихо говорит. — А тебя как? — Уён, — спокойно произносит тот. — Почему тебя тогда Внучком называли? — Ну потому что я сын их сына. Ты что только о маме с папой слышал? А как же другие родственные связи: бабушки, дедушки, тёти, дяди, братья, сёстры, жёны, мужья, деверья, шурины, невестки, золовки? Там столько названий, всех и не упомнишь. — Братьев и сестёр знаю, а остальных… у нас такого нет. «У кого у вас? У полоумных?», — думает Сан, но вслух произносит другое. — У твоей же мамы тоже есть мама и папа, её же не аист принёс и не в капусте нашли. Так вот, это твои бабушка и дедушка, а ещё со стороны отца есть. Разве тебе такое не рассказывали? Уён мотает головой, что заставляет парня задуматься. Сану всегда казалось, что такие вещи ещё в детстве объясняют, значит к своему возрасту мальчик должен уже знать. Всё страннее и страннее. Не из любопытства, но ради эксперимента, он спрашивает не объяснить ли гостю что-нибудь ещё и очень удивляется, когда тот, робко указывая пальцем на стол, уточняет его название. А после на лавку, на стену, окно, Уён осматривался вокруг и всё тыкал в части дома или мебель. И постепенно к «как называется?» добавилось ещё «зачем оно?». На печке ребята зависли дольше всего, она же столько разных функций выполняет: 1) дополнительное место для сна, откуда появился разумный вопрос: «а почему бы не спать на кровати?», 2) источник тепла 3) приготовление еды, за этим сразу же последовало: «какой?». Сан, естественно, стал перечислять, но на курах его рассказ и завершился, ведь Уён посмотрел на парня, как на чудака, фыркнул и произнёс: «Зачем? Они и так вкусные». И если раньше у паренька закрадывалась мысль, что их гость может быть иностранцем и в его краях все эти предметы назывались иначе, что тоже было маловероятным, ведь разговаривали они на одном языке, то сейчас Сан окончательно убедился, что перед ним дикарь, ещё и неуч. Во дворе тоже нашлось много всего, чего следовало показать. Сарай и его чердак, ведь Уён не знал, где именно провёл несколько дней. Баньку, что была пристроена к дому, но имела отдельный вход, уличный туалет. Курятник, на который уж очень подозрительно поглядывал Уён, от его улыбки у паренька даже холодок по спине пробежался, хоть тёплую погоду обещали ещё недельку-две. Огород и его содержимое, небольшой сад с яблонями, грушами и вишней, куст малины, что месяц назад загребущий рот Сана опустошил. Будку Тучки, к которой Уён подходить отказался, да и сидящий на цепи пёс как будто встрече был не рад, рычал. Мальчик прихрамывал, но активно продолжал изучать территорию. А Сан уже от всех этих объяснений устал, потому и ляпнул: «Неприлично пальцем тыкать», на что получил новую порцию: «Чем-чем?». «Ну как можно быть таким невеждой?», — в голове Сана это просто не укладывается. Пришлось ещё и части тела показывать и называть. Такому же младенцев обучают! Хотя если верить Уёну, ему как раз самый возраст, даже опережает своих сверстников. Всего три месяца, а уже ручки-ножки, они-то в год-два подобное узнают. «И как он выжил вообще с такой осведомлённостью о мире», — думает Сан, благо от дальнейших вопросов его спасают пришедшие с базара бабушка с дедушкой. Они тут же переключают внимание мальчиков на себя и на… покупки. А их оказалось не мало. «Уж не заложили ли чего старики?». Два мотка пряжи для вязания, исподнее, портки да по рубахе мальчишкам. Сану правда белую, нарядную, а мальчишке на каждый день. На душе сразу теплота разлилась, а после смекнул паренёк, что неспроста такое принесли для него. Точно! И как он мог забыть, что в этом году ему в школу пора уже отправляться. Вот для чего приодеть решили. Тут же и перо гусиное с чернилами, среди купленного обнаружилось, и бумага, и угольный карандаш, и учебник по общим дисциплинам, ботиночки новые, приличные, старые-то все прохудились. Но всё по одному экземпляру почему-то. Сан благодарит стариков за приобретения. Уёна же они совсем не интересуют, а вот прянички, что бабушка выкладывает на стол, наоборот. Дедушка приносит из сенцев самовар, затем отправляется за водой к ближайшему колодцу, а Сан спешит следом, чтобы помочь, ну и выведать чего-нибудь. — Я что один в школу пойду? — догоняет старика у калитки. — А как же? У нас других внучков нет, — перекладывает ведро из одной руки в другую, а свободной треплет мальчишку по волосам. — Но… но Уёну нужнее, он такой необразованный, жуть. А я ничего, перебьюсь… — ох и не из благороднейших побуждений Сан это всё сейчас говорит, самому-то страсть как не хочется. То он в свободное время с ребятами гулял, а теперь что-то писать, читать и так целых четыре года, пытка, ей Богу. — Спрашивали мы тут про него, искал ли кто может… Никто о пропавшем мальчишке не слыхал, да в последнее время из других деревень никто не заезжал… Странно это всё. — Так некому его искать, мамка померла, в лесу похоронена, а отца он и не знает, — делится Сан выведанной информацией (молодец, что собрал, жаль, что ничего не понял). — Вот как, — хмурится дедушка. — Жаль его… но ничего не поделаешь, у себя мы его оставить точно не можем, всё-таки живой человек, тут забота, внимание, уход требуется. И ведь всё перечисленное так хорошо ассоциировалось у Сана со стариками. Они же так о нём пекутся, учат всему, холят и лелеют, иногда правда ругают, но это так, в целях воспитания. Любят его, потому и хотят достойного человека вырастить, оттого и по попе получить можно, и в углу постоять, подумать над своим поведением, сделать выводы и стараться больше не наступать на те же грабли. — Если другие родственники не найдутся, то придётся с Даын его в приют отвести, тот что в городе. — Как это? — Сан так и замер на месте, не дойдя до колодца всего несколько метров. — Внучок, он же не животина какая, мы не можем его оставить. Тут другой уровень ответственности. — А я… не будь вас, меня бы тоже в приют сдали? — подрагивающими губами произносит паренёк. — Ну что ты такое говоришь, конечно же, нет. У тебя папка есть, он не бросит, сюда обратно приедет или к себе заберёт. — А что, если и у Уёна отец на заработки уехал, просто задерживается. Может не будет пока отдавать его, а? Подождём чутка? — Ну чего ты нюни распустил? Уже подружиться успели? — дед оставляет пустое ведро у колодца, а сам возвращается к внуку. Он особой сентиментальностью никогда не отличался, но в такие моменты всё же проявлял немного нежности, как умел. Потрепал по плечу, тыкнул пальцем в грудь, а когда Сан опустился посмотреть, то резко поднял руку и щёлкнул по носу. Каждый раз ведётся, оттого и смешно. — Давай, помоги лучше крутить, — подзывает дед к колодцу. Отвлечь у него получалось очень хорошо, Сан принялся за работу и грусть ушла на второй план. Хоть мальчик не горел желанием оставлять Уёна у них, но мысль об отправлении того в приют очень… пугала. Сан всегда боялся быть брошенным, никому ненужным, жалел ребят, оказавшихся в такой ситуации. И быть причастным к подобному… нет, он просто не мог такого допустить. Всё как-нибудь образуется. А до тех пор, пусть у них погостит, совсем немного… И не жалко, что на родительской кровати поспит, а то чего она пустует зазря. Да и это же не навсегда, так на недельку, ну или месяцок. И пусть к нему бабушка с дедушкой обходительно относятся, он же дурачок, а что с таких взять? И кормят, не жалко, Сану же тоже достаётся. Потолковав обо всём об этом на обратном пути, Сан даже как-то легче дышать стал, больше не было обиды на пришельца, ну приключилась беда с ним, нужно помочь. А чего тот? Совсем и не мешается. Вон сидит в уголочке, сладость пожёвывает, забавные звуки издаёт, будто зверёк какой. «Ладно, ничего, подержат они его немного у себя, а дальше судьба сама распорядится», — кивает Сан сам себе, попивая чай и закусывая вкусным пряничком.