Восьмой хвостик Кумихо

И вот он, долгожданный отдых, всеми прелестями которого Сан так хотел поделиться со своим другом. Вместе и с огородом помогать веселее, учитывая, что Уёну очень нравится копаться в земле и рыть ямки, особенно в лисьем обличии. Только здесь нужно было очень внимательно следить, чтобы никто лишний не увидел зверька. Местные вроде подсматриванием через забор не часто баловались, тем более дом семьи Чхве был на окраине и в этой части деревни практически никто не ходил, но и бабушке с дедушкой такое как будто тоже не следовало показывать, мало ли что. Они всё же старых порядков, напугаются ещё таких чудес. Вместе веселее не только работать, но и гулять. На речку Уёну правда ходить не слишком хотелось, но он никогда не отказывался, бродил по берегу, пока Сан с друзьями купался. Однажды мальчик с Чонсу сцепился, потому что тот его толкнул в воду. Сан и Кай их тогда еле разняли. Уён почти не пострадал, лишь душевно, а вот провокатор из драки вышел с укусами и царапинами. — Я ж пошутил, ты чего? — недоумевал тот. — А не надо так шутить, — встрял Кай, как самый старший. — Может он плавать не умеет и чего? Утоп бы сейчас. Или вообще воды боится. Я вот поймаю ужика и тебе в рубаху запущу, вот веселья-то будет. — Н-не надо ужика, — напрягся Чонсу. — Я больше так не буду. Сан ему тоже тогда пригрозил, чтоб не вздумал повторять. Вроде помирились ребята, но Уён с тех пор стал реже ходить на речку с ними или вовсе подальше от воды держался. Бояться-то не боялся. Но мокнуть не любил. Помимо баловства, конечно же, полезным мальчишки занимались. Собирали малину и вишню, носили на базар продавать. Хорошо, что вдвоём, а то Уён бы всем задаром отдал, ничего в монетах не смыслил. Сан же ему доходчиво пытался объяснить, что две серебряные составляли одну золотую, и эти были самыми ценными, а вот медные наоборот, десять штук ровнялись одной серебряной. Так за медную можно было купить десяток яиц, картошки ведро, потому что она у всех и так росла и в ней особо никто не нуждался, ну и по мелочи где-то три-четыре огурчика или помидорчика, смотря какого размера. Уён на всё кивал, но в глазах Сан не заметил ни проблеска понимания. В один день они так вновь пошли торговать баночкой малины, что сами собрали с утра пораньше. С местом на базаре им не очень повезло. Сан всегда старался где-нибудь подальше от торговца с мехами располагаться, чтоб Уёну лишний раз не показывать ужасы, хотя в последнее время у мужчины зайцы и волки лишь висели. Вторых правда не сильно жалел его друг, потому что те были страшными задирами, о чём он, естественно, постоянно напоминал Сану. Но паренёк-то знал, что в этой лавке шкурки и других зверей попадаются, например, рыжих, поэтому рядом не водил Уёна. Сегодня же день не задался: все места были заняты и только напротив торговца примоститься удалось. А тот ещё и новые меха на продажу выставил. Сан всё Уёна норовил отвернуть от обилия тушек, тем более среди них ещё находились и лисы. Мальчик то забалтывал, то пальцем тыкал в противоположную сторону, мол, воробьи смешно зёрнышки пытаются стащить из мешка. Тут наконец тётечка к ним подходит и про малину спрашивает. Сан ей принимается ягодки крупные показывать, краем глаза видя, что Уён всё-таки новый ассортимент заметил и пошёл изучать. Тётечка покупку совершает, но серебряной монеткой, Сан отсчитывает ей сдачу, желая побыстрее друга с базара увести. В спешке он сбивается, начинает заново и, как только набирает требуемую сумму, на площади раздаётся вскрик. Мальчик смотрит в сторону торговца мехами, тот у прилавка суетится и проклятия сыплет, люди рядом уже толпятся, а Уёна и след простыл. Сан дрожащей рукой суёт тётечке бронзовые монеты и подрывается к народу. — Тут крутился, подлец! Ух я ему такую трёпку задам… — лицо красное от злости. — Ч-что случилось? — пробирается сквозь зевак Сан. Ничего не успевает понять мальчик, как его этот торговец за плечо хватает и ругательствами посыпает, мол, вместе сидели напротив него, наверняка подельники. Тут «добрые» люди говорят, что знают Сана — внука Чхве Хёнмина. Торговец шустро лавку свою закрывает и грубо тянет паренька на выход с базара. Поначалу он пытается вырваться, в панике не разбирая, куда его грубо тащат и почему обзывают нечестным и вором. Дорога вскоре приобретает знакомые краски, Сан хотя бы осознаёт, что его ведут к нему домой. Но зачем? Мальчик жалостливо просит отпустить, а то руку больно, но торговец с ним не церемонится. Мужчина уже у самого забора начинает звать хозяев и громко жаловаться на творящейся средь бела дня беспредел. Тучка на незнакомца в ответ разражается лаем, эх, если бы не цепь, то побежал бы пёс маленького хозяина вызволять. Дедушка в окно выглядывает, а как видит извивающегося и уже готового хныкать внука в руках торговца мехами, тут же подрывается наружу. Пока старший Чхве идёт до калитки, ему ярко и с отборной бранью описывают ситуацию, как какой-то тёмненький мальчуган у него стащил шкуру, а она между прочим целую золотую стоит. Бабушка, услышав историю, резко на крылечко присаживается и за сердце хватается. Сан, наконец-то вырвавшись из хватки, бежит к ней и ручками машет над лицом. — Это правда? — строго спрашивает дедушка, даже не оборачиваясь на внука. — Я н-не знаю, не видел н-ничего, — пугается Сан. — Думаете я вру? Пошли на базар, люд честной подтвердит, как его дружок меня обокрал. Шустрый какой, убёг, только пятки сверкали. В целом Уён и правда мог такое сделать, не понимая, что творит нехорошее. Пока дедушка разбирается с торговцем, паренёк пытается сообразить, как же быть дальше: где друга искать, как старикам объясняться и в глаза смотреть после такого проступка? Золотая монета — это же так много. Может удастся у Уёна шкуру забрать и обратно на деньги поменять? Торговец в процессе ещё начинает накидывать сумму на свой товар, мол, хорошая была тушка, качественная. Сходятся на том, что он забирает еле наскребённые монеты и ещё в придачу прихватывает курочку, самую толстенькую, в знак моральной компенсации и со словами, что больше претензий не имеет, уходит, советуя чадо своё получше воспитывать. За кражу, даже не им совершённую, Сану достаётся сполна. Дедушка его хорошенько лупит и наказывает, говоря, чтоб о словах «гулять» и «отдых» тот вообще позабыл, теперь с огорода не вылезет, а может и с ним на поля пойдёт работать, потому что жить им теперь не на что. Отец его так трудится в городе, чтоб они здесь не голодали, а сын здесь такое вытворяет... Обидно. Очень. Наверное, не вмешайся бабушка, Сану бы ещё шлепков десять прилетело, не меньше. Немного успокоившись, дедушка отпускает внука, но требует, привести к нему Уёна. Сан, конечно же, зол, хоть и понимает, что друг скорее всего не специально такое сотворил, а дедушка вроде как за дело его покарал. Но если мозг ещё может с этим смириться, то болючая попа не хочет. Паренёк, прихрамывая, обходит двор, надеясь, что Уён всё-таки побежал к ним. К счастью, его догадка оказывается верной. Открывая дверцу сарая, мальчик уже слышит с чердака всхлипы, от которых по телу пробегаются мурашки. Вздохнув, Сан забирается по лестнице наверх, каждая ступенька отзывается покалыванием в ягодичных мышцах, видимо, эти неприятные ощущения будут преследовать его в ближайшие несколько дней. Макушка просовывается во вход и рыщет источник звука. В углу на дедовском ватнике притаился Уён, свернулся в клубочек и, что-то обнимая, надрывно плакал. От этого вида у Сана даже обида сходит на нет. Уёна жалко, скорее всего, обнаружив где-нибудь человеческую кожу, паренёк бы тоже очень напугался и разрыдался. Сан больше не допустит такой ошибки и никогда не проведёт друга на базаре рядом с тем торговцем, но объяснить, что больше никаких шкурок ему брать оттуда нельзя стоит, а то вернётся за остальными… Чем расплачиваться? Не продавать же старикам дом. — Уён-а, — тихо подходит к нему Сан. — Прости меня… — В-вы з-з-злые! Ч-челов-веки все з-злые… — заикается тот. — Ч-что она в-вам сдел-лала? У-убили, ш-шубку у-украли, т-такую крас-сивую. — Это охотники, — мямлит Сан, хотя прекрасно понимает, что это не оправдание. — Они плохо поступили, да. Но… но ты же знаешь, что такое происходит… видел же кроликов и волков… За всех грустно, конечно, и за лис тоже… Ну… ну не плачь так, — мальчик пытается как-то того поддержать, тянется к плечу, чтобы погладить, но Уён брыкается, не даёт себя касаться. — З-зачем о-они это с-сделали? М-м-моя хор-рошенькая м-м… — Этому зверьку не повезло, — не знает даже что ещё сказать Сан. Вот именно поэтому он так не хотел пускать Уёна обратно в лес. Вдруг тот не сообразит превратится в человека, вдруг его спутают с обычным лисом… Страшно даже представить эту ситуацию, не то что пережить. — Н-но п-почем-му имен-но е-ей? П-почему н-не повезло м-моей м-мамочке? П-почему ни к-кому-то д-друг-гому? П-почему м-моя м-мамочка? Ч-что она с-сделал-ла? Л-любименьк-кая, красив-венькая, доб-бренькая, у-у-у… Сан не верит своим ушам, ему очень хочется думать сейчас, что ему показалось, что понял что-то не так в этом потоке завываний, заиканий и нескончаемом хлюпанье носа. Но Уён всё продолжал повторять. Он жмёт к себе шкурку, хватая то за лапки, то за хвостик, то за мордочку, будто боится, что её кто-то заберёт, что она исчезнет или убежит. Но этого бы не случилось, теперь нет. По телу Сана проходит жгучая волна, голова делается такой тяжёлой, ноги ватными. Он резко приседает, точно как бабушка, чтобы не упасть. Сквозь шум в ушах, мальчик продолжает слышать отрывки причитаний Уёна: — Г-где же г-глазки, г-где з-зубки, к-куда дели? Ж-животик расп-пороли… мягоньк-кий, у-у-у, м-мам-мочка. По щекам Сана бегут солёные дорожки, он пытается взглянуть на друга сквозь слёзную пелену, но видит только несчастный копошащийся комочек, крепко сжимающий рыжую шкурку. Уён утыкается в него лицом, чмокает, гладит спинку, что была чуть темнее остального меха, дёргает за почерневшие лапки, притягивает ближе рыжий хвостик с белым кончиком и надрывно горько плачет. Сану становится душно, голова идёт кругом, он срывается с места, шатаясь бредёт к лестнице, и скорее спускается вниз. Мальчик уже не обращает внимание на горящие мышцы, ему бы только убраться от этого зрелища, выйти на свежий воздух. Выбежав из сарая, Сан сгибается пополам. Лёгкие отзываются спазмом или это живот? Сана тошнит, но наружу ничего не выходит, он задыхается, на лбу выступают капельки пота, тело колотит мелкой дрожью. — Внучок, ты чего? — тут же подрывается к нему бабушка, бросая тазик с настиранным бельём, которое она шла развешивать. — Т-там Уён, — он кидается старушке на шею, стонет. — К-как же так? Бедненький. Женщина крепко его прижимает к себе, шепчет успокаивающие речи. Сан не замечает, как дедушка появляется рядом, как стоит минуту и хмурится, как идёт в сторону сарая. Но за своими всхлипами он слышит протяжный вопль. Мальчик, выскочив из объятий, кидается обратно, спотыкается, не успевает он к лестнице подбежать, как по ней уже спустился дедушка, а в руках у него шкурка. — Отдай, — тянется Сан, но ухватить не может, так как мужчина многим его выше. Уён чуть ли не кубарем катится вниз, орёт и бежит следом за дедушкой, что стремительно движется к калитке. — Ишь чего удумали? Не было в нашем роду воров и не будет! Вернём ему шкуру, а он нам деньги. Ух, я вам потом такое устрою, — таким злым Сан его ещё ни разу не видел, но мальчик не боялся в этот момент попасться под горячую руку, напротив активно лез, только бы вернуть лисицу. — Ты не понимаешь… — но дедушка не хочет его слушать. Торговец был прав, Уён очень быстр, а потому за считанные секунды он достигает мужчину и кидается на него с кулаками, вернее, наоборот, с распростёртыми ладошками, чтобы оцарапать. Дедушка легонько отпихивает его в сторону, всё-таки годы работы на полях с мешками давали свои плоды. Сан пытается подступиться с другой стороны и вырвать тушку. Уён, видимо, разочаровавшись в возможностях своего человеческого тела, обращается в лисёнка. Только тряпки на земле и остаются, а из них чёрный зверёк выпрыгивает, рычит, показывая клыки. От произошедшего дедушка замирает как истукан. Он и слова не может вымолвить, просто ошарашенно смотрит на крутящееся внизу существо, даже не дёргается, когда оно его за ногу цапает. — Батюшки, что же такое твориться? — только и произносит бабушка, крестясь. — Отдай, — подгадав момент, вновь тянет шкурку Сан и неожиданно плюхается на попу. Паренёк болезненно кривит лицо, кряхтит, потирая свободной рукой и без того ушибленное место, а во второй он замечает хвост. Уён, увидев, что его оторвали, обмякает на землю и люто завывает. — Я пришью, Уён-а, я всё пришью, только не плачь… — Сан кидается его обнимать, тоже заливаясь слезами.

***

Быстрее всех в себя приходит Даын, она спешит забрать хвост и остальную часть тушки, чтобы после соединить вместе. Растормошив мужа, она просит того подхватить зверька и занести в дом. Шуму-то сколько было, наверняка соседи сбегутся посмотреть, а им видеть лисёнка у них во дворе никак нельзя. Сан скачет в дом следом и просит ничего плохого Уёну не делать. Уму не постижимо, это существо — Уён. Кто бы сказал, Даын бы ни за что бы не поверила. С другой стороны, она и не верила, а внучок что-то такое пытался им говорить. Ну а как в такое поверишь? Ежели только своими газами увидишь. И то мозг отказывался даже сейчас воспринимать случившееся. Уён воет долго, из маленьких глаз капают бусинки, отчего чёрная шерсть намокает, как только ему возвращают соединённую шкурку, он становится чуть тише, но горевать всё равно не прекращает. Сан крутится рядом, пытается его гладить, подносит водички или сахарок, но того вовсе ничего не интересует. Хёнмин залпом выпивает стакан самогона, чтоб немного прийти в чувства. Он за всю свою жизнь такую гамму эмоций не испытывал. Дедушка ошарашенно смотрит на жену, в ответ ему такой же ничего не понимающий взгляд. Спустя час, когда зверёк окончательно выбивается из сил и засыпает, они подзывают Сана и просят всё им объяснить. Мальчик торопится, заикается, но вроде из всей этой потока можно понять следующее: это шкурка мамы Уёна. В груди противно колет, Даын думает о том, что не плохо было бы заварить пустырник на ночь, чтоб было хоть какое-то средство для успокоения. — То есть они все умеют… в людей? — только и может спросить у внука Хёнмин. — Н-нет. Уён оссобенный. Мама его обычная л-лиса, но всё равно ж-жалко же… — шмыгает носом Сан. — Вы же… вы же е-его не выгоните? И как только их внук мог подумать, что они выгонят Уёна после произошедшего? Этого несчастного мальчика? Ну почти мальчика. Узнай они раньше его секрет, что-нибудь бы поменялось? Ох, почему же они не вникали в слова своего внука раньше, он же всегда был прилежным ребёнком, врать не умел, отчего в нём усомнились? С другой стороны, приняли бы они Уёна, узнай о его способности сразу? Открестились бы, наверное, подумав, что чёрт какой-то… а сейчас… Уёна они уже знали, привыкли, как родного воспитывали. Даын успокаивает Сана, говоря, что никуда они мальчонку не отпустят, вот только про превращения ему стоит позабыть и ни в коем-случае чужим не показывать, мало ли чего удумают против него. Внук обещает, что будет за ним внимательно следить. Да и Уён умненький, он себя сам раскрывать не станет перед другими. Бабушка принимается хлопотать с отваром. Дедушка выпивает второй стакан и отправляется в колодец за водой. Некогда им в шоке пребывать. Нужно Уёну помочь горе пережить.

***

Малыш просыпается будто от страшного кошмара, но увидев рядом родную шкурку, осознаёт, что это вовсе был не сон. Глаза вновь наполняются влагой, он тычет мордочку в шерсть, но никаких знакомых ноток не улавливает. Эти охотники не только шубку украли, но и запах. Ещё с того самого похода Уён чувствовал неладное: ну не могла его мама просто так пропасть. Не бросила значит, не ушла от него в другой лес. Погубили её охотники. Она учила лисёнка человекам не доверять, держаться от них подальше, а сама себя не уберегла… Как же ему быть? В лесу его больше никто не ждёт, не то чтобы и раньше ждали, но у него был повод возвращаться. Хоть чуть-чуть он мог себя почувствовать нужным, а теперь… «Куда идти, что мне делать?» Сан рядом мельтешит, всё что-то под мордочку подсовывает. — Не хочу, ничего не хочу, — скулит Уён, но тот лишь глупо хлопает глазами. «Он даже меня не понимает», — отворачивается от него лисёнок и вновь засыпает. Каждый день похож на предыдущий, а может быть это и вовсе один и тот же. Двуногие подходят, пихают какие-то кусочки в пасть, воду вливают аль молочко. Всё одно, без вкуса, без запаха. Живот урчит, болью отзывается, но потакать ему сейчас нет сил и желания тоже нет. — Уён-а, я тебе клубнички принёс, сладкая, попробуй, тебе же такое нравится… «А что, если охотники сюда придут и его шубку тоже сдерут?», — в бреду просыпается Уён. В комнате светло. Знакомые человеки рядом ходят. — «А эти зачем здесь, тоже моей шубки хотят? Нет, этого допустить никак нельзя», — лисёнок в человека обращается. — Я такой большой муравейник нашёл, пойдём посмотришь… — голос тоненький, высокий, но глаза не хотят открываться. Холодно. И горячо. Кутается в тряпку мягкую (одеяло), разворачивается, снова прячется. Определиться не может. А нужно ли? Тело его дедушка тряпочками смачивает, горько пахнут, хочется отвернуться, чихнуть… Сил нет. В него вливает что-то тёплое, жирненькое… по вкусу на курочку похожее… только почему жидкое? — Вкусно? Хочешь мою порцию тоже? «Не сейчас, может быть потом», — рот не двигается, язык сухой, тяжёлый. Снова просыпается, паутиноволосая рядом сидит, что-то под нос бормочет, но такое приятное, словно птичка щебечет, только медленнее, по головке его гладит, ласково, хочется заурчать… — Хочешь я у Кая санки попрошу? Летом, конечно, не то что зимой, так весело не получится, но я что-нибудь придумаю, сам тебя покатаю… Опять на него смотрит маленький двуногий, и глаза у него такого цвета знакомого… точно, как норка, в которой Уён родился. Там было тепло, уютно, пахло мамой и молочком… Глаза открывает. Шкурка на месте, никуда не пропала. Рядом. Мамочка… — Там так хорошо на улице, тепло, бабочки летают, давай за ними побегаем… Человеки сменяются, всё ходят и ходят вокруг. Для чего? У кровати снова Сан, книжку читает, опять про колобка… Зачем? Уён уже это слышал… Зачем… — Я скучаю, Уён-а, возвращайся скорее…

***

Уже неделю Уён почти ни на что не реагирует, пьёт неохотно, ест тоже. Сан стариков упросил, чтобы они одной курочкой пожертвовали, вдруг его друг оклемается. Не помогло, ну хоть похлебал чутка. Уж и не знает чего выдумать Сан. Как же вернуть того шумного, назойливого Уёна? И пусть он балуется, и пусть под ногами мешается, пусть пакостит, хоть и не нарочно, только бы не этот грустный взгляд. Не уберёг его, не защитил. Что же он за человек такой плохой? То прогонит, то такие ужасы испытать заставит. И зачем он его вообще на базар повёл? — Я виноват, Уён-а, — вновь садится у кровати Сан. Почти каждый вечер он занимает это место, разговорить пытается. — Мне очень жаль. Я… я немного понимаю, что ты чувствуешь. Боль поутихнет, правда, нужно только подождать. У меня же тоже мамы не стало, только я тогда очень маленький был. Хотя бабушка рассказывает, что я очень сильно плакал, будто всё понимал. — Её... тоже… охотники... убили? — с паузами хрипло произносит Уён. Сан вздрагивает, а после долго и облегчённо выдыхает. Первые слова за столько времени. — Нет. Она болела, — продолжает он. Сану внезапно захотелось поделиться, не потому что его история печальная и его обязательно после неё нужно пожалеть, нет. Просто Сан знает, какого это жить с грустью. — Всегда слаба здоровьем была, как мне рассказывали. Вышла замуж за моего отца, и они решили завести ребёнка, хотя знахари отговаривали, думали не выдержит. А она очень хотела... Родить меня получилось, только сил я отнял много… — шмыгает носом паренёк. И вот опять он поддаётся своим эмоциям, хоть и обещал себе научиться их контролировать. — Со временем ей стало хуже и она слегла… мне только годик исполнился... болезнь очень быстро её забрала. Я совсем маму не помню, но уверен, что она была очень красивая, умная и добрая. Твою тоже не знал, но думаю о ней так же. И вот теперь они на небе, вместе приглядывают за нами. И оберегают. — Но я не хочу на небе, хочу здесь, — обессиленно бьёт рукой по кровати. — И у тебя по-другому… есть папа и бабушка с дедушкой… а я? Теперь совсем никому не нужный. — Не говори так, ты нам нужный, — поворачивается к нему Сан. — Мы о тебе позаботимся, никогда не бросим, ты только позволь нам это сделать… — мальчик тянется к его ладони и слегка сжимает пальцы. — Великая Кумихо меня прокляла. Будь я обычным лисом, то жил бы лишь инстинктами и ничуть не расстроился бы, останься один. Но из-за Неё я думаю, чувствую, плачу. Быть человеком ужасно, — Уён не обращает внимание на прикосновение, просто смотрит расфокусировано в потолок. — Это тяжело… но не ужасно. И лисом тоже быть тяжело, там же столько опасностей в лесу, ты сам рассказывал. И вообще жить — как по кочкам кататься. — И что это значит? — чуть поворачивает голову в сторону Сана, всё ещё продолжая пялиться наверх. — Не знаю, так дедушка говорит. Наверное, весело? Или не совсем, — пожимает плечами Сан. — Но мы можем это узнать, ты только поправляйся, хорошо? — не получив ничего в ответ, всё же продолжает. — Можно начать с малого, выйдем на улицу и посмотрим, что там. За заботами время проходит. А оно лечит. Так тоже дедушка говорит. А я склонен его словам верить. — К муравейнику пойдём? — Так ты меня слышал? — радуется Сан. Мальчик подрывается помочь другу встать, но того хватает лишь на то, чтобы присесть. Ясно одно — сперва нужно набраться сил, а уж потом идти. Сан бежит смотреть, что там у них осталось из еды, полный надежд, что такими маленькими шажочками, они вместе всё преодолеют.