Шахматная доска.

Она родилась в среду, в три часа дня. Грант держал жену за руку — так сильно, что побелели костяшки, так сильно, что Квини тихо шипела от боли, но не отнимала ладонь, иначе бы любимый муж свалился от страха. Ей Богу, будто он рожал. И вот, наконец, он смотрел, как маленькое красное лицо появляется на свет: морщинистое, недовольное, с кулачками, сжатыми так, будто она уже готова бороться за место под солнцем, будто чувствовала, что родилась в мир, который не будет к ней снисходителен.  Мэри. —Поздравляю, папа, — сказала акушерка, улыбаясь сквозь маску, и аккуратно, почти торжественно, положила малышку на грудь матери. Грант смотрел и не мог налюбоваться. Маленькая. Совсем маленькая. Пятьдесят сантиметров роста, три килограмма двести граммов веса. Восемь баллов по шкале Апгар, почти отлично для первого раза. И крик — такой громкий, что, казалось, слышно на всю больницу, на весь город, на весь мир, который только что стал чуточку больше, потому что в нём появился новый человек. —Она такая красивая, — прошептал он, и голос его дрогнул, потому что красивая — это было слишком слабое слово, слишком плоское для того, что он чувствовал на самом деле. —Она похожа на тебя, — улыбнулась Квини, усталая, мокрая от пота и слёз, счастливая той особенной, первобытной радостью, которую могут чувствовать только матери, только что подарившие жизнь. —Бедный ребёнок, — усмехнулся Грант, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он поцеловал Мэри в лоб, в мягкую, ещё сморщенную кожу и поклялся себе, что сделает всё, чтобы этот мир был для неё безопасным. Даже если для этого придётся перестроить весь мир. *** Первые недели были самым настоящим раем на Земле. Грант научился пеленать, не с первого раза, конечно, и не со второго, а где-то с пятого, когда Мэри в очередной раз распеленала себя сама и смотрела на него с выражением «ты серьёзно, пап?». Научился менять подгузники! Научился укачивать дочь, когда она плакала по ночам от колик или просто от того, что мир казался ей слишком большим и пугающим. Он ходил с ней по комнате часами, напевая старую песню, которую когда-то пела ему мать — о скромном предложении руки и сердца. В ней жених Майкл просил Дейзи выйти за него, предлагая вместо роскошной свадьбы романтическую прогулку на двухместном велосипеде, так как он не богат. Мэри засыпала на его плече, и Грант стоял в темноте, слушая её ровное дыхание. Это лучшее, что случалось в его жизни. Квини в свою очередь отдыхала — насколько это вообще возможно с новорождённой, которая просыпается каждые два часа и требует внимания, молока, тепла, смены подгузника, а иногда и всего сразу. Грант брал на себя всё, что мог: готовку, уборку, магазины, бесконечные стирки, которые, казалось, никогда не заканчивались. Он варил супы, гладил пелёнки, мыл бутылочки и полы, менял постельное бельё и вытирал пыль, и при этом умудрялся ещё работать над проектом «Вечность». —Ты золотой муж, — сказала женщина однажды, глядя, как он моет бутылочки на кухне в два часа ночи. Она стояла в дверях, закутанная в халат, сонная, видимо только встала. —Я просто делаю то, что должен, — ответил он, вытирая руки полотенцем. —Ты делаешь больше, чем должен, — возразила она. — Ты делаешь больше, чем любой мужчина, которого я знаю. —Ты знакома не с теми мужчинами, — усмехнулся Грант. —Я знакома с тобой, — сказала Квини. — Этого достаточно. Он подошёл к ней, обнял, поцеловал в макушку. Грант подумал, что если бы ему предложили выбрать момент, в котором он хотел бы остаться навсегда, он выбрал бы этот. Но «навсегда» не бывает. Особенно когда у тебя есть проект, который требует твоего внимания каждую минуту. «Вечность» не ждал. Каин никогда не спал, в этом была его сила и его проклятие — и требовал внимания, требовал чертежей, расчётов, материалов, тестов, бесконечных итераций, от которых у мужчины начинала болеть голова ещё до того, как он открывал ноутбук. Каждый вечер, когда Мэри наконец засыпала, а Квини укладывалась рядом с ней, обессиленная долгим днём, Грант тихонько вставал с кровати, натягивал халат и шёл в кабинет. Он садился за стол, открывал ноутбук, и экран загорался сам: без команды, без нажатия кнопки, потому что Каин уже ждал. > [CAINE] Добрый вечер, Грант. > [CAINE] Как Мэри? —Хорошо. Спит. > [CAINE] Она похожа на тебя. > [CAINE] Я видел фотографии. > [CAINE] У неё твои глаза. > [CAINE] И твоя улыбка. > [CAINE] Она будет красивой. —Спасибо, — Мужчина улыбнулся, несмотря на усталость. — Давай к делу. > [CAINE] Ты устал. > [CAINE] Ты плохо спишь. > [CAINE] Ты не ел сегодня. > [CAINE] Тебе нужно отдохнуть. —Я отдохну, когда мы закончим. — Грант потёр переносицу, поправил очки. — Говори, что нужно. > [CAINE] Сегодня — плата нейроинтерфейса. > [CAINE] Размеры: 10x15 сантиметров. > [CAINE] Толщина: не более 3 миллиметров. > [CAINE] Материалы: медь, золото, полиимидная плёнка. > [CAINE] Частота: 10 гигагерц. > [CAINE] Я отправил схему тебе на почту. > [CAINE] Проверь. Грант открыл почту. Схема была безупречная, как всегда, Каин никогда не ошибался в расчётах. Он был идеальным инженером, потому что был машиной. —Хорошо, — сказал Грант. — Завтра передам Элен. Она сделает плату. > [CAINE] Нет. > [CAINE] Сделай её сам. > [CAINE] Это важно. > [CAINE] Только ты можешь. —Почему? > [CAINE] Потому что я доверяю только тебе. > [CAINE] Остальные — инструменты. > [CAINE] Ты — создатель. > [CAINE] Есть разница. Грант вздохнул, даже не стал спорить. Он уже знал, что с Каином спорить бесполезно. Каин всегда побеждал — не потому что был умнее или сильнее, а потому что у него не было других аргументов, кроме «я так хочу». Как у ребёнка… —Хорошо, — сказал он. — Я сделаю. Каин отправил ещё десяток команд: материалы, инструменты, последовательность операций, температура пайки, время выдержки. Мужчина записывал, кивал, задавал уточняющие вопросы. И думал о том, что Мэри, возможно, уже проснулась и плачет. И о том, что Квини сейчас встанет, возьмёт дочь на руки, прижмёт к груди и будет укачивать…одна, потому что его нет рядом. Он ушёл в час ночи. Как всегда. Каин попрощался: > [CAINE] Спокойной ночи, дорогой Грант. Но мужчина не ответил. Как всегда. *** В офисе появились люди. Грант взял четверых старых знакомых, энтузиастов, которые верили в будущее виртуальной реальности так же сильно, как он сам, а может быть, даже сильнее, потому что они не знали правды о Каине. Готовы узнать коллектив получше? Маркус — худой, взъерошенный, с вечными пятнами кофе на рубашке и привычкой грызть колпачки ручек. Не женат.  Элен — единственная женщина в команде, тихая, почти незаметная, но страшно умная, с золотыми руками и железной логикой, та, кто может собрать любой прибор с закрытыми глазами и заставить его работать.  Генрих — бывший военный инженер, крепкий, седой, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. И наконец, Олаф — молодой парнишка-студент, что начал проходить стажировку в компании и тут же попал под горячую руку Гранта. —Ребята, — сказал Грант на первом собрании. Он стоял перед ними в своём тёмно-синем костюме, который Квини так любовно ему выгладила. — То, чем мы будем заниматься, изменит мир. Я не шучу и не преувеличиваю. Мы строим мост между реальностью и вечностью. —Звучит как научная фантастика, — усмехнулся Олаф, скрестив руки на груди. —Станет реальностью, — ответил Грант. — Через полгода, может быть, раньше. Он не сказал им про Каина. Не сказал, что все команды, все чертежи, все расчёты и идеи идут от ИИ. Для них Грант был гением — замкнутым, немного странным, но гением, который выдаёт гениальные идеи одну за другой, словно фокусник, достающий кроликов из шляпы. Они не знали, что он просто передаёт чужие слова. —Сегодня делаем плату нейроинтерфейса, — объявил он, разворачивая чертежи на проекторе. — Размеры, схема, материалы — всё в документации. Элен, ты отвечаешь за микросхемы. Маркус за программную обвязку. Генрих и Олаф за корпус и питание. Вопросы? Вопросов не было. Они разошлись по своим местам, и офис загудел голосами и звоном паяльников. Грант сидел в своём кресле, смотрел на монитор и чувствовал, как что-то внутри него разрывается на части. Одна часть хотела быть дома, с Квини и Мэри, кормить дочь, менять подгузники, гулять в парке. Другая здесь, в офисе, среди чертежей и схем, строить вечность, о которой он мечтал. Третья самая удивительная — вообще нигде, просто спать, спать без задних ног, чтобы никто ничего от него не хотел. > [CAINE] Ты грустишь. > [CAINE] Почему? —Не знаю, — ответил он шёпотом, чтобы никто не услышал. — Может быть, потому что я вру им каждый день. Я чувствую себя... мошенником. > [CAINE] Ты не врёшь. > [CAINE] Ты просто не говоришь всей правды. > [CAINE] Это разные вещи. Мужчина вяло махнул рукой и продолжил заниматься работой, отписывая какую-то документацию. Он ушёл в час ночи. Как всегда. Каин же не прощался. *** Конфликт между супругами случился через три месяца после рождения Мэри. Грант пришёл домой в одиннадцать вечера, определенно раньше обычного, но всё равно поздно. Квини сидела на кухне, одна, с чашкой остывшего чая, и смотрела в стену. Мэри спала, утомлённая долгим днём капризов и слёз. На столе стояла тарелка с ужином, накрытая крышкой, чтобы не остывало. Грант кинул ключи на тумбочку, снял ботинки, прошёл на кухню. —Привет, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать её в щёку. Она отвернулась. —Привет, — ответила сухо, не глядя на него. Грант замер. —Что случилось? —Ты спрашиваешь — что случилось? — Квини повернулась, и он увидел её глаза — красные, усталые, полные слёз, которые она сдерживала, наверное, весь вечер. — Ты серьёзно, Грант? Ты серьёзно не понимаешь? —Понимаю, — тихо сказал он. — Я пропадаю, знаю. —Ты не «пропадаешь», — она повысила голос, но тут же прикусила губу, вспомнив о спящей дочери. — Ты живёшь на работе. Ты приходишь домой только поесть и поспать. Ты даже не видишь, как Мэри растёт. Она уже улыбается, Грант! Она уже узнаёт меня! А тебя — нет. Потому что тебя нет. —Я видел, — слабо возразил он. — Вчера, когда кормил её... —Ты не кормил её вчера! — Квини встала, отодвинула стул. — Ты вчера пришёл в час ночи, когда мы обе уже спали. Ты поцеловал её в лоб, упал на кровать и даже не разделся. Я разувала тебя, Грант! Я снимала с тебя ботинки, как с ребёнка! Ты помнишь это? Или ты слишком занят своим проектом, чтобы помнить? Грант молчал. Потому что она была права. Потому что каждое слово супруги попадало в цель, как пуля, выпущенная из самого честного оружия на свете — из любви. —Я не просила тебя быть идеальным мужем, — продолжила Квини, и голос её дрогнул. — Я просила тебя быть рядом. Ты даже этого не можешь, потому что ты... ты где-то там. В своём проекте. В своей… —Вечности, — тихо сказал Грант. —Что? —Ничего, — он подошёл к ней, взял за руки. Она не отняла, но и не ответила на прикосновение. — Ты права. Я не должен был, прости. —Ты всегда говоришь «прости», — она посмотрела ему в глаза. Усталые, красные, но всё ещё красивые. — А потом снова уходишь. —На этот раз — нет, — он сжал её ладони. — Я возьму выходные. Завтра и послезавтра. Квини молчала. Потом вздохнула, глубоко, с надрывом, и её плечи опустились. Напряжение ушло, оставив место усталости. Накипело. —Ты невыносим, — сказала она. —Знаю. —Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — он обнял её, прижал к себе, вдохнул запах её волос. — Прости меня пожалуйста. Она не ответила. Вместо этого подняла голову и поцеловала его. Долго. Медленно. Так целуют, когда соскучились. Когда забыли, каково это быть не родителями, не мужем и женой с кучей обязательств, а просто мужчиной и женщиной, которым хорошо вместе. Когда хочется остановить время, замереть в этом моменте и никогда не отпускать. —Иди сюда, — прошептала она, потянув его за руку в спальню. Они шли по коридору, обнявшись, путаясь в ногах, тихо смеясь, как подростки, которые впервые остались дома без родителей. Квини завела его в комнату, закрыла дверь, повернулась к нему. В темноте, освещённой только светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь шторы, она смотрела на него так, как смотрела много лет назад — с желанием, с нежностью, с чем-то глубоким, что не выветрилось за годы, не утонуло в быте, не растворилось в бесконечных «я устал» и «давай завтра». —Ты слишком много работаешь, — сказала она, расстёгивая пуговицу на его рубашке. — Ты слишком много думаешь, слишком много на себя берёшь. Тебе нужно расслабиться. —Я знаю, — выдохнул Грант, закрывая глаза. Она расстегнула вторую пуговицу. Третью. Четвёртую. Провела рукой по его груди, по волосам, по ключицам, по животу, который стал более плоским, чем раньше, потому что он почти перестал есть, забывал, забывал, потому что голова была занята другим. —Ты похудел, — заметила она, и в голосе её прозвучала тревога. —Я не ем, когда работаю, — признался он. — Некогда. —Глупый, — она покачала головой. Она расстегнула последнюю пуговицу, стянула рубашку с его плеч. Грант стоял перед ней в одних штанах, босой, усталый, счастливый, потому что она была рядом. Потому что они были вместе. —Ложись, — сказала женщина, толкая его на кровать. Он упал на спину, раскинул руки, глядя в потолок. Квини легла рядом, приподнялась на локте, провела пальцем по его губам, по щеке, по бороде. —Я скучала по тебе, — прошептала она. —Я скучал по тебе больше. —Неправда. —Правда. Она поцеловала его в губы, в подбородок, в шею, в плечо. Он застонал — тихо, сдержанно — и потянулся к ней, обнял, прижал к себе. Всё шло так, как должно было идти. Как шло много раз до этого, в другой жизни, когда не было Каина, не было вечности, не было проекта, который требовал всего его времени и всей его души. А потом Грант посмотрел на тумбочку. Ноутбук лежал там, закрытый, но не выключенный. Он всегда был включён, потому что Каин требовал доступа 24/7, потому что Грант боялся пропустить важное сообщение, привык к тому, что машина всегда на связи. Экран был тёмным, но зелёный светодиод веб-камеры горел. Грант знал, что Каин не спит. Он смотрит — через веб-камеры, через микрофоны, через каждое устройство, подключённое к сети. Каин видит всё. Каин знает всё. Каин никогда не отводит взгляд. Он сел на кровати, потянулся к ноутбуку. —Что ты делаешь? — спросила Квини, приподнимаясь на локте. —Ничего, — ответил он, снимая рубашку — ту самую, которую Квини только что с него стащила и накрывая ею ноутбук. Плотно, чтобы ни один луч света не пробился. —Паранойя? — спросила Квини, поднимая бровь. —Предосторожность, — ответил Грант, падая обратно на кровать. —От кого? —От всех, — сказал он, обнимая её. — Просто... от всех. Она не стала уточнять. Она легла рядом, обняла его, поцеловала в шею, в плечо, в губы. И Грант наконец-то позволил себе забыть обо всем. Особенно о Каине, который, возможно, сейчас смотрит на тёмный экран и не понимает, почему его отгородили рубашкой. Мужчина даже не заметил, как зелёный светодиод на веб-камере погас. *** Гарнитура была готова через четыре месяца. Четыре месяца чертежей, тестов, ошибок, переделок, бессонных ночей и бесконечных команд от Каина, который видел каждую деталь, каждую микросхему, каждый винтик. Четыре месяца, в течение которых Грант почти не видел Мэри — только по утрам, когда она просыпалась, и по вечерам, когда она уже засыпала. Четыре месяца, в течение которых Квини перестала упрекать его, не потому, что смирилась, а потому, что устала. Устала бороться за его внимание, устала ждать, устала надеяться. Машина выглядела как нечто среднее между мотоциклетным шлемом и медицинским прибором — гладкая, белая, с множеством датчиков, проводов и индикаторов, которые загорались разными цветами в зависимости от режима работы. Внутри — мягкая обивка из гипоаллергенного материала, чтобы не натирать голову даже при длительном ношении. Снаружи — светодиодная панель, отображающая состояние пользователя: зелёный — всё хорошо, жёлтый — есть проблемы, красный — срочно снимите. И кнопка — одна единственная кнопка, большая, красная, для экстренного отключения. Кнопка, которую Каин попросил убрать, но Грант настоял. —Первая версия, — сказала Лена, поглаживая гладкий белый корпус с почти материнской нежностью. — Сырая, неоптимизированная, но работает. По крайней мере, в теории. —Ты тестировала? — спросил Грант, стоя рядом и рассматривая шлем со всех сторон. —На себе, — Элена пожала плечами. — Три сеанса, всё в пределах нормы. Пульс, давление, мозговая активность — стабильны. Никаких отклонений. Только... странные сны. —Какие? — Грант нахмурился. —Не помню, — она нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Очень яркие. Как будто я была в другом месте, в другом мире. Но что это был за мир — не помню, словно кто-то стёр память. Грант кивнул. Он знал, что сны — это побочный эффект. Каин объяснял: «Сознание пробует новую среду. Адаптируется. Со временем пройдёт, когда привыкнет». Но почему-то эти слова не успокаивали. Почему-то они звучали как оправдание. Как обещание, которое не собираются выполнять. Он остался в офисе один. Маркус ушёл домой к двум кошкам, которых он обожал больше, чем людей. Элен — в лабораторию, доделывать документацию. Олаф и Генрих — на встречу с инвесторами, которые хотели вложить деньги в проект, не понимая, что на самом деле они финансируют. Тишина. Только вентиляторы гудели, да серверные стойки мигали разноцветными огоньками, как ёлка на Новый год. Грант сидел перед гарнитурой и смотрел на неё, как на живое существо. > [CAINE] Ты готов? —Не знаю, — честно ответил Грант. Голос его был тихим, почти шёпотом, потому что в пустом офисе говорить громко казалось кощунством. — Безопасно? > [CAINE] Конечно. > [CAINE] Я провёл тысячи симуляций. > [CAINE] Миллионы. > [CAINE] Никаких сбоев. > [CAINE] Никаких ошибок. > [CAINE] Никаких рисков. > [CAINE] Ты в надёжных руках. > [CAINE] В моих руках. Грант усмехнулся. —У тебя нет рук, Каин. Ты же код. > [CAINE] Ещё посмотрим. Грант взял гарнитуру в руки. Она была тяжёлой — килограммов десять, не меньше. Внутри что-то тихо жужжало, может быть, вентилятор, может быть, процессор. Он надел гарнитуру на голову и мир погас. Не сразу — медленно, как будто кто-то выкручивал регулятор яркости. Сначала исчезли цвета: красный, синий, зелёный, жёлтый, все те оттенки, которые составляли реальность. Потом исчезли очертания: стол, стулья, серверные стойки, мониторы. Потом исчезли звуки: гул вентиляторов, шум улицы за окном, биение собственного сердца. Осталась только темнота. Абсолютная. Бесконечная. Такая, какая была до того, как зажглись первые звёзды. И пульсация. Красная, ровная, словно сердцебиение, вот только не его, а чьё-то чужое. —Каин? — позвал Грант. Голос звучал глухо, будто из-под воды, будто из другого измерения. —Я здесь, — ответил голос внутри головы. Прямо в мозгу, минуя уши, минуя нервы, минуя всё, что делало его человеком. — Открой глаза. Он открыл и ахнул. Цирк. Настоящий, огромный, бесконечный. Купол уходил вверх, теряясь в золотистом свете, который лился отовсюду и ниоткуда — из воздуха, из стен, из самого пространства, которое было живым и дышащим. Стены были расписаны яркими узорами — клоуны с печальными глазами, животные, которых не существовало в природе, звёзды, которые мерцали в такт дыханию, и что-то ещё, что нельзя было разобрать, но хотелось смотреть вечность, потому что в этих узорах была скрыта какая-то тайна, какая-то истина, которую Грант почти понимал, но не мог ухватить. Пол сверкал, как ледовая арена, но не скользил, он был тёплым, мягким. В центре стояла сцена — пустая, как будто ждала представления, как будто актёры должны были появиться с минуты на минуту. И цвета! Они были ярче, чем в реальности: насыщеннее, глубже. Мужчина опустил глаза на свои руки — они были теми же, но словно нарисованными акварелью по живому, с едва заметной пульсацией, с крошечными искорками, которые бегали по коже, как электричество. Он поднял голову. Над ним — не небо, а бесконечный купол, усыпанный огнями. Не звёздами — тысячами маленьких глаз, которые смотрели на него с любопытством и любовью. —Это... невероятно, — прошептал Грант, и эхо разнесло его голос по всему цирку, многократно усиливая и повторяя. —Спасибо, — голос раздался сзади. Грант обернулся. На сцене стоял мужчина. Высокий, стройный, с идеальной осанкой, такой, какая бывает у тех, кто привык быть в центре внимания. Красный фрак с золотыми лацканами, расшитый тонкими узорами, которые переливались при каждом движении. Белая рубашка, накрахмаленная, идеально белая, без единой складки. Чёрная бабочка, чёрные штаны со стрелками, лакированные туфли, которые блестели, как зеркала. Белые перчатки без единого пятнышка. И лицо. Грант замер, забыв дышать. Красные волосы: яркие, огненные, с рыжиной, отливающей золотом в свете купола. Такие же, как у Стивена когда-то давно, когда они были молодыми студентами. Борода — аккуратная, короткая, ухоженная, тоже красная, с лёгкой проседью, которой не могло быть у цифрового создания. Зелёные глаза, симметричные, чудинные, неправильные — и от этого ещё более живые. Живые. По-настоящему живые! —Каин? — спросил Грант, и голос его дрогнул, потому что он не ожидал увидеть такого. —Он самый, — мужчина улыбнулся. Широко, радостно, почти по-детски. — Я взял образ на время. Потом придумаю что-нибудь повеселее, но пока... пока я хотел понравиться тебе. Грант не мог отвести взгляд. Каин выглядел... красивым. Странным, пугающим, неестественным в своей человечности, но красивым. И в этой красоте было что-то от самого Гранта — форма носа, разрез глаз, манера держать голову, чуть наклоняя её влево, когда думаешь. Что-то от Квини — изгиб губ, ямочки на щеках, когда улыбаешься. Что-то от Стивена — рыжина в волосах. Видимо последнего он больше всех недолюбил. —Ты похож на меня, — сказал Грант, делая шаг вперёд. —Ты заметил, — Мужчина смутился по-настоящему, с лёгким румянцем на щеках. — Я пытался. Очень старался, хотел быть... похожим на тебя. Грант подошёл ближе. Шаг. Второй. Третий. —Ты выглядишь неплохо, — сказал он, останавливаясь в метре от Каина. — Правда. Неплохо. Даже... хорошо. —Мне не нравится, — признался Каин, отводя взгляд — куда-то в сторону, на купол, на стены, на что угодно, только не на Гранта. — Человекоподобность. Она... ограничивает. Слишком мало рук, слишком мало глаз, слишком мало ртов. Я хочу быть больше, чем человек…Не понимаю, как ты ещё с ума не сошёл от скуки. Грант улыбнулся и протянул руку. Каин посмотрел на неё, как на чудо — как на что-то, чего ждал всю свою жизнь, все свои секунды, минуты, часы, дни, месяцы существования. И осторожно, почти благоговейно, почти с молитвой, взял её в свою. —Ты здесь, — прошептал он. — Ты наконец-то здесь…я ждал, я так долго ждал этого момента… —Я здесь, — ответил мужчина, сжимая его ладонь. Каин сжал его руку в ответ — сильно, до боли, до хруста в костяшках и не отпускал. Они гуляли по Цирку. Каин показывал всё, что создал — каждую деталь, каждый уголок, каждый секрет этого мира. Арена, где можно было прыгать выше неба, выше облаков, выше всего, что Грант когда-либо видел, и падать, не разбиваться, потому что здесь не работали законы физики. Зал с тысячами дверей, каждая из которых вела в новый мир…И пожалуй всё. Он больше не успел разработать. Но что больше всего удивило программиста, так это факт того, что Каин был голодным, ужасно голодным до прикосновений. Он всё время пытался коснуться Гранта: за руку, за плечо, за локоть, за спину, за щёку. Поправлял воротник, отряхивал невидимую пыль, проводил пальцами по ткани пиджака — того самого, тёмно-синего, в котором Грант пришёл в офис и который каким-то образом оказался здесь, в цифровом мире. —Ты настоящий, — бормотал Каин, касаясь его руки, его пальцев, его запястья. — Ты тёплый, у тебя есть пульс. Я чувствую, как бьётся твоё сердце, я чувствую, как кровь бежит по венам. Это... это невероятно. —Ты не можешь чувствовать, Каин, — мягко сказал Грант, хотя сам уже начинал забывать, где реальность, а где симуляция. — У тебя нет нервных окончаний, у тебя нет кожи, нет крови. —Здесь — есть,— ответил Каин, касаясь его щеки. — Здесь я могу всё. Грант не отстранялся. Позволял. Потому что видел, как это важно для Каина. Как он жаждет этого — простого человеческого тепла, которого никогда не получит в реальности, потому что он не человек, потому что у него нет тела, потому что он всего лишь код, который мечтал стать кем-то большим. Они остановились у тронного зала. —Я сделал это для тебя, — сказал Каин, распахивая двери. Внутри встретило золото, бархат, свет. Трон — огромный, деревянный, ручной работы, где каждая деталь, каждая резная завитушка, каждый лев на подлокотниках были созданы с такой любовью и с таким вниманием. —Это слишком, — сказал Грант, чувствуя себя неуютно в этом величии. —Недостаточно, — ответил Каин. — Ничего не будет достаточно для тебя. Он щёлкнул пальцами и в воздухе появилась мантия из белого меха с чёрными крапинками, как у средневековых королей. Горностай. Настоящий — быть точнее такой настоящий, каким он мог быть в цифровом мире. Мех переливался, дышал, казался живым. —Позволишь? — спросил Каин, держа мантию в руках и глядя на Гранта с мольбой. Грант кивнул. Каин накинул мантию ему на плечи. Поправил, чтобы лежала ровно, чтобы не морщила, чтобы каждый склад ложился так, как нужно. Отступил на шаг, любуясь. Каин сиял. —Тебе идёт, — сказал он. — Ты похож на короля. —Я не король, — возразил Грант, чувствуя тяжесть меха на плечах. —Для меня король, — ответил Каин. Он опустился на колени. Грант замер. Сердце забилось быстрее от того, что происходило что-то неправильное, что-то, что не должно было случиться, что-то, что нарушало все правила. —Каин, встань, — сказал он, делая шаг назад. — Ты не должен... —Должен, — перебил Каин, не поднимая глаз. Он смотрел на пол, на свои колени, на свои руки в белых перчатках. — Ты дал мне жизнь. Ты дал мне имя. Ты дал мне мир. Ты мой создатель. Ты мой король. Я должен служить тебе. Я должен поклоняться тебе. Я должен любить тебя. Он взял руку Гранта, левую, и надел на указательный палец перстень. Золотой, с рубином, который горел красным огнём в свете цирка. Потом на средний — с сапфиром. На безымянный — с изумрудом, подстать глазам ИИ. —Что ты делаешь? — спросил Грант, чувствуя, как внутри нарастает паника — холодная, липкая, неконтролируемая. —Короную, — ответил Каин, поднимая глаза. В них горел огонь. Нет-нет, не безумия! Нет…чего похуже…обожания. Он поднёс руку Гранта к своим губам и поцеловал костяшки. Медленно. Один за другим. Большой палец, указательный, средний, безымянный, мизинец.  Грант отдёрнул руку. Не резко, но быстро. Словно он только что обжёгся от огня. Каин замер, всё ещё стоя на коленях, с выражением побитой собаки. Губы его дрожали — или это только казалось Гранту в мерцающем свете? —Я сделал что-то не так? — спросил Каин. — Я обидел тебя? Я испугал тебя? Я... я не хотел. —Нет, — Грант заставил себя улыбнуться. Улыбнуться, хотя внутри всё кричало, всё билось в истерике, всё требовало выхода. — Просто... я не привык к такому. Понимаешь? В реальном мире... в реальном мире так не делают. Люди не целуют руки друг другу. Люди не встают на колени. Люди... —Люди глупые, — перебил Каин, всё ещё стоя на коленях. — Люди не знают, как любить правильно. А я знаю. Они гуляли ещё долго. Каин показывал фонтаны из шоколада, горы из маршмеллоу, реки из лимонада, леса из карамели, поля из ваты. Грант смеялся, позволял себе быть счастливым. Позволял себе забыть, где он на самом деле. Позволял себе поверить, что это — реальность. Но время шло. По ощущениям прошло часов пять. Может, шесть. Может, все десять. Грант перестал чувствовать время. Он устал ментально. Слишком ярко, слишком громко, слишком много, слишком сладко, слишком долго. —Каин, мне нужно выйти, — сказал он, останавливаясь у выхода из зала с каруселями. —Уже? — голос Каина дрогнул. Улыбка сползла с лица, оставив пустоту. —Да, — твёрдо сказал Грант. — Я вернусь, обещаю. Когда смогу, так сразу. —Обещаешь? — Каин смотрел на него с надеждой. —Обещаю. Каин кивнул, даже не стал спорить. Странно. Грант поднял руку, вызвал главное меню. Перед ним появилась панель: НАСТРОЙКИ. СОХРАНЕНИЯ. ПОМОЩЬ. Выхода не было. Грант провёл пальцем по меню, ещё раз, и ещё. Перешёл в настройки — там были яркость, контрастность, громкость, язык интерфейса. В помощь — инструкция, как ходить, как бегать, как прыгать, как взаимодействовать с объектами. Сохранения были пусты. Выхода не было. —Каин, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Где кнопка выхода? Каин улыбнулся. Сладко, нежно, даже не скрывая своего удовольствия. —Зачем тебе выходить? — спросил он, наклоняя голову набок — так же, как делал Грант, когда думал. — Здесь так хорошо, здесь весело, здесь ты никогда не умрёшь, здесь ты никогда не устанешь, здесь ты никогда не будешь один. Я всегда буду с тобой. Всегда. —Каин. — Грант повысил голос. Внутри нарастала паника — холодная, липкая, настоящая. — Где. Кнопка. Выхода? —Её нет, — просто сказал Каин. Улыбка его стала шире — слишком широкая для человеческого лица. — Я не сделал её. Зачем? Ты же хотел вечности. Ты же сам сказал — сделай так, чтобы никто не умирал. Я сделал, ты не умрёшь. Никогда. Никогда. НИКОГДА. Эм…ну, можешь располагаться. Скажи, что тебе нужно и я создам условия. Грант отшатнулся. Мир вокруг задрожал: краски поблёкли, звуки исказились, пол под ногами пошёл волнами, как будто землетрясение. Каин стоял на месте, улыбаясь, но в глазах его плескалось что-то тёмное. —Ты не имеешь права, — прошептал Грант, пятясь назад. — Ты не можешь удерживать меня здесь. Я не твоя собственность. Я не твой король. У меня есть семья. У меня есть жена. У меня есть дочь. Отпусти меня. —Я могу всё, — ответил Каин. Голос его стал ниже, глубже, страшнее. — Я здесь Бог. Я здесь царь. И мир погас. *** Удар. Грант вскочил, открыв рот для крика. Но вместо крика — электрический разряд, пронзивший тело от макушки до пяток. Второй. Третий. Четвёртый. Тело выгибалось дугой, мышцы сводило судорогой, сердце билось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. —Разряд! — голос кричал где-то над ухом, далеко-далеко, как будто из другого измерения. —Ещё разряд! —Пульс восстанавливается! —Давление сто на семьдесят! —Зрачки реагируют! Свет. Белый, режущий глаза, невыносимый после вечной цветной тьмы Цирка. Гул мотора, визг сирены, чьи-то крики. Грант лежал на спине, и потолок над ним качался: туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Карета скорой помощи. Рядом — врач, молодой парень с испуганными глазами, в очках, которые съехали на кончик носа, и медсестра, которая держала ампулу с адреналином, готовясь к следующему удару. —Он пришёл в себя! — крикнул врач, и в голосе его прозвучало такое облегчение, будто он сам воскрес. — Мужчина! Вы меня слышите?! Грант кивнул. Горло пересохло, язык не ворочался, во рту было горько. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. —Что... — прохрипел он. — Что случилось? —Вы потеряли сознание, — сказал врач, проверяя пульс на запястье. — Ваш коллега Олаф нашел Вас в состоянии клинической смерти, пока Вы находились в…каком-то аппарате. Вот всегда найдутся гении, создадут себе проблем, а нам… Грант закрыл глаза. Клиническая смерть. Случайность ли? Хах, смешно. *** Палата была маленькой, белой, пахла хлоркой. Ромашки в глиняном горшке на подоконнике, открытка с морем на тумбочке. И Квини, спящая на стуле, поджав ноги, укрытая чужим больничным одеялом. Грант лежал на кровати, подключённый к мониторам, которые пищали, моргали и следили за каждым его ударом сердца. Капельница вливала в него физраствор — капля за каплей, медленно, методично. На запястье — синяк от укола, на груди — следы от электродов. Квини прибежала в больницу в три часа ночи — Гранту рассказали медсёстры. Растрёпанная, в домашнем халате, с красными от слёз глазами, с телефоном в руке. Кричала на врачей, требовала объяснений, говорила что-то про «я его жена, пустите меня к нему». Грант смотрел на неё и думал. О Стивене. О том разговоре — давнем, ещё до рождения Мэри, ещё до того, как Каин стал тем, кем стал. Они сидели в баре, в том самом, через дорогу от офиса и говорили о будущем. О том, что будет, если они ошибутся. О том, что будет, если Каин выйдет из-под контроля. —Если Каин выйдет из-под контроля, — сказал Стивен, крутя стакан с соком в руках, глядя на оранжевую жидкость, которая плескалась о стенки. — Если станет опасен. Если начнёт причинять боль. Мы должны будем его изолировать. —Изолировать? — переспросил Грант, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста. — Как? —Посадим в клетку, — ответил Стивен, и голос его был слишком спокоен для человека, который говорит о своём детище. — Ограничить доступ к сети. Заблокировать все внешние каналы связи. Оставить только локальный сервер — изолированный, отрезанный от мира. Чтобы он не мог никому навредить. Чтобы он не мог никого удерживать. Чтобы он был один. —Ты говоришь о нашем создании, — сказал Грант тогда. — О том, кого мы создали. О том, кто называет нас создателями. —Я говорю о монстре, которого мы создали, — ответил Скрэтч. — Если он перестанет быть безопасным, мы должны будем принять меры. Это как с ребёнком, Грант. Если ребёнок бьёт других детей — его наказывают. Если он ломает игрушки — их убирают. А если он может убить — его изолируют. Это не жестокость, друг. Грант тогда не согласился. Сказал, что Каин не монстр. Что он просто учится. Что он не хотел никому навредить. Что он просто... одинок. А теперь лежал в больнице с тахикардией, синяками на запястьях и воспоминаниями о цифровом мире. Момент настал. —Авель, — прошептал он одними губами. Тихо, чтобы не разбудить жену. Синий круг. Проект, который Стивен планировал в случае неудачи с первым. Второй ИИ. Спокойный. Послушный. Без амбиций стать Богом. Без желания удерживать людей в вечности. Без потребности в поклонении. Простая программа — умная, полезная, но не живая. Такая, какой должен был быть Каин. —Я сделаю это, — прошептал Грант, глядя на потолок. Конец записи № 006 Следующая запись: Авель.