Производная от одиночества

POV Луна       В пятницу я пришла в библиотеку за пятнадцать минут до назначенного времени. Сама не знаю, зачем. Может, чтобы показать, что я пунктуальная. Может, чтобы успеть выбрать лучший стол. А может, потому что всю неделю ловила себя на мысли: интересно, придёт ли он?       Ёсан уже сидел за столом у окна. Не на своём обычном месте в углу, а на том, которое я считала «своим». Он разложил тетради, учебник и два термоса. Увидев меня, слегка кивнул и поправил волосы, прикрывая родимое пятно.       — Ты рано, — сказала я, садясь напротив.       — Я всегда прихожу заранее, — ответил он тихо. — Боишься опоздать на поезд?       — Что?       — Это шутка. — Он смутился. — Неудачная. Забудь.       Я не ожидала от него шуток. Он казался таким серьёзным, почти суровым. А тут — поезд. Я едва заметно улыбнулась.       — Давай сразу договоримся, — сказала я, открывая учебник. — Я гуманитарий. Математика для меня — тёмный лес. Если будешь использовать слова вроде «логарифм» или «производная», я усну. Понял?       — Понял, — серьёзно ответил Ёсан. — Буду говорить на понятном языке.       — И никаких «элементарно, Ватсон».       — Договорились.       Он открыл свою тетрадь. На первой странице снова был рисунок — маленький слоник, обнимающий хоботом знак интеграла.       — Это что? — спросила я, показывая пальцем.       — Мой талисман, — ответил Ёсан. — Представь, что интеграл — это сундук. А слоник — тот, кто собирает в него сокровища. Каждая функция, которую мы интегрируем, добавляет что-то в сундук. Площадь, объём, путь… Всё, что можно накопить.       — А производная?       — Производная — это скорость. — Он взял ручку и нарисовал собачку. — Собачка бежит. Чем быстрее она бежит, тем больше производная. Если стоит на месте — производная ноль.       Я смотрела на его рисунки и впервые чувствовала, что математика перестаёт быть враждебной. Она становилась… понятной. Почти живой.       — А если собачка бежит назад? — спросила я.       — Тогда производная отрицательная. — Он поднял на меня глаза. — Ты быстро схватываешь.       — Я не тупая. Просто… не дружу с цифрами.       — С цифрами не надо дружить, — сказал Ёсан. — Их надо понимать. Они — язык. Как английский или японский. Просто у них своя грамматика.       Я задумалась. Он прав. Я учу японский уже три года, и он даётся мне легко. Может, если смотреть на математику как на иностранный язык, станет проще?       — Расскажи про пределы, — попросила я.       Ёсан кивнул и начал объяснять. Он говорил тихо, иногда записывая формулы, но сразу же переводил их на человеческий язык. «Предел — это то, к чему мы стремимся, но никогда не достигаем. Как горизонт. Чем ближе подходишь, тем дальше он отодвигается».       Я слушала, не перебивая. В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю не на формулы, а на его пальцы. Длинные, аккуратные, с чистыми ногтями. Он вертел ручку, иногда постукивая ею по столу.       — Ты слушаешь? — спросил он, заметив мой взгляд.       — А? Да. Про горизонт. Всё понятно.       Он снова поправил волосы, и родимое пятно вылезло наружу. Я не отвела взгляд. Он заметил и замер на секунду, а потом быстро прикрыл его прядью.       — Ты его стесняешься? — спросила я прямо.       — Чего?       — Пятна. На щеке.       Он опустил глаза.       — Немного. В школе дразнили. Говорили, что похоже на след от поцелуя вампира.       — Глупости, — сказала я. — Моя мама называет такие «ангельскими поцелуями». Это красиво. Не надо прятать.       Ёсан поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не смогла прочитать. Благодарность? Удивление? Или что-то ещё?       — Спасибо, — тихо сказал он. — Никто так не говорил.       — Значит, я первая, — ответила я и улыбнулась. — Давай дальше. Что там у нас с интегралами?       Он кивнул и продолжил объяснять, но я заметила, что он больше не поправлял волосы. Пятно оставалось на виду. И мне почему-то стало тепло от этого.

***

      Через два часа я знала о производных и интегралах больше, чем за весь прошлый семестр. Ёсан был терпеливым учителем. Он не повышал голос, не раздражался, если я задавала глупые вопросы. Просто находил другой способ объяснить.       — У тебя талант, — сказала я, когда мы закончили.       — Какой? — удивился он.       — Объяснять. Ты мог бы стать преподавателем.       Он покачал головой:       — Я не люблю говорить перед аудиторией. Лучше один на один.       — А со мной, значит, можно?       — С тобой — да.       Я отвела взгляд. Сердце стукнуло лишний раз. Не от математики.       Он протянул мне термос:       — Чай. Без сахара, как ты любишь.       Я уставилась на него.       — Откуда ты знаешь, что я пью без сахара?       — Видел, — он пожал плечами. — В столовой. Ты всегда берёшь чёрный чай и не кладёшь сахар.       — Ты за мной следишь? — спросила я с прищуром, но без злости.       — Нет, — он смутился. — Просто… замечаю.       Я взяла термос. Чай был горячим, с легким запахом бергамота. Точно таким, какой я любила.       — Спасибо, — сказала я. — За всё.       — Пожалуйста, — ответил он. — В следующий раз я объясню тебе дифференциальные уравнения. Если хочешь.       — Хочу, — сказала я. И удивилась, что это правда.

***

      По дороге в общежитие я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Без причины.       Лин ждала меня в комнате, укутанная в плед, и смотрела дораму на ноутбуке.       — Ну как? — спросила она, не отрываясь от экрана.       — Нормально.       — Ты улыбаешься.       — Это от математики.       — Ага. — Она оторвалась от экрана и посмотрела на меня с подозрением. — Математика делает тебя счастливой?       — С неожиданной стороны.       Лин хотела что-то спросить, но я нырнула в свою тетрадь со стихами. Сегодня я узнала, Что интеграл — это сундук, А производная — собачка, Которая бежит за горизонт. И тот, кто это объяснил, Не прячет больше ангельский поцелуй. А я смотрю и думаю: Как жаль, что математика Не длится вечно.       Я закрыла тетрадь и улыбнулась в потолок.       Лин вздохнула и вернулась к дораме.       — Втюрилась, — сказала она тихо, но я сделала вид, что не услышала.