Производная от одиночества

POV Луна       К пятнице я почти оклемалась. Чай Ёсана, его конспекты и имбирное печенье сделали своё дело — я снова могла думать о математике без приступа тоски. Мы договорились позаниматься в субботу, и я ждала этого с нетерпением.       После лекции по литературе я вышла в коридор и наткнулась на Лин. Она говорила по телефону и, увидев меня, быстро сбросила вызов.       — Ты выглядишь лучше, — сказала она.       — Чувствую себя лучше. — Я улыбнулась. — Ёсан помог.       — О, этот твой Ёсан… — Лин закатила глаза, но без злости. — Кстати, я встретила Санa. Он сказал, что Сонхва и Уён больше не спорят.       — Я знаю, — ответила я. — Уён мне сказал. И Сонхва тоже.       — Всё равно козлы, — фыркнула Лин. — Представляешь, они спорили, кто первый тебя завоюет. Как будто ты кубок.       — Лин, хватит, — попросила я. — Всё уже позади.       Но в этот момент из-за угла вышли Сонхва и Уён. Они о чём-то говорили и не сразу нас заметили. Уён первым поднял глаза.       — Луна, — сказал он, замирая.       Сонхва тоже остановился. Повисла неловкая тишина.       Я хотела пройти мимо, но Лин вдруг выдала:       — О, вот и герои-любовники! Расскажете, как вы там спорили, кто первый добьётся Луны?       — Лин! — я дёрнула её за рукав.       — Что? — она не унималась. — Пусть знают, что я в курсе. И что Луна не игрушка.       Сонхва побледнел. Уён опустил глаза.       — Мы уже вышли из спора, — тихо сказал Сонхва. — Оба.       — Но спор был! — Лин повысила голос. — Вы обсуждали её за спиной, как вещь!       В коридоре начали оборачиваться. Я чувствовала, как горят щёки. Не от смущения — от злости.       — Лин, прекрати! — сказала я резко. — Не надо устраивать сцену.       — А ты не злишься? — удивилась она.       — Злюсь. Но не при всех.       Я посмотрела на Сонхва и Уёна. Они стояли, как провинившиеся школьники. В другой ситуации мне было бы их жаль. Но сейчас внутри клокотало.       — Вы оба, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я знаю про ваше пари. Знаю, что вы вышли из него. Но знаете, что обидно больше всего?       Они молчали.       — Вы даже не попытались узнать меня. Сонхва учил стихи, но так и не спросил, какие я люблю. Уён снимал меня скрытой камерой, но не спросил, можно ли. Вы видели во мне цель, а не человека.       — Луна, — начал Уён. — Я…       — Не надо, — перебила я. — Я не держу зла. Но и благодарности не ждите.       Я развернулась и пошла прочь. Лин догнала меня уже на лестнице.       — Прости, — сказала она. — Я не хотела при всех.       — Ты всегда не хочешь, но делаешь.       — Луна…       — Оставь меня, пожалуйста.       Я вышла на улицу. Снег растаял, воздух пах сыростью и приближающейся весной. Февраль сдавал позиции. Но на душе было холодно.

***

      Вечером я сидела в библиотеке одна. Ёсан должен был прийти только завтра, но мне нужно было место, где тихо. Где никто не смотрит осуждающе и не шепчется за спиной.       Я достала тетрадь со стихами, но строчки не шли. В голове крутились слова: «спор», «пари», «завоевать». Как будто я была крепостью, которую нужно взять штурмом.       — Луна?       Я подняла голову. Надо мной стоял Ёсан. В руках — рюкзак, на лице — тревога.       — Ты здесь, — сказал он. — Я искал тебя. Лин сказала, что ты расстроена.       — Лин много говорит, — буркнула я.       — Можно присесть?       Я кивнула.       Он сел напротив, положил рюкзак на стол и посмотрел на меня внимательно.       — Что случилось?       Я хотела сказать «ничего», но слова вырвались сами:       — Ты знал про спор? Про пари Сонхва и Уёна?       Ёсан моргнул.       — Какой спор?       Я вглядывалась в его лицо. Он выглядел искренне удивлённым. Родимое пятно на щеке, волосы, падающие на лоб, чуть приоткрытые губы.       — Они спорили, кто первый завоюет моё внимание. Кто пригласит на выпускной. — Мой голос дрогнул. — Ты правда не знал?       — Нет, — твёрдо сказал он. — Я не общаюсь с ними. Я вообще мало с кем общаюсь. Ты знаешь.       Я выдохнула. Гора с плеч.       — Прости, — сказала я. — Я просто… испугалась. Что и ты… ради спора.       Ёсан покачал головой.       — Я не умею спорить. И не умею притворяться. Если я помогаю тебе с математикой — это потому, что хочу помочь. Если я приношу чай — потому, что хочу, чтобы тебе было тепло. Если я смотрю на тебя… — он замолчал.       — Что? — спросила я.       — Если я смотрю на тебя, то только потому, что ты мне нравишься. Не как приз. Как Луна.       Я смотрела на него и чувствовала, как оттаивает внутри. Он не врал. Он вообще не умел врать.       — Ёсан, — сказала я. — Можно я тебя обниму?       Он удивился, но кивнул.       Я встала, обошла стол и обняла его. Он был тёплым, пахло от него стиральным порошком и чем-то ещё — может, хвоей. Он осторожно положил руки мне на спину, будто боялся сломать.       — Спасибо, — прошептала я в его плечо. — За то, что ты есть.       — Я никуда не ухожу, — ответил он.       Мы стояли так долго. Библиотека молчала. Только тикали часы на стене да где-то далеко шуршали страницы.       Я отстранилась первой. На глаза навернулись слёзы — не от грусти, от облегчения.       — Извини, я раскисла, — сказала я, вытирая щёки.       — Не извиняйся, — Ёсан протянул мне платок. — Ты имеешь право на эмоции.       Я улыбнулась сквозь слёзы:       — Ты слишком хороший для этого мира.       — А ты слишком настоящая, — ответил он. — Поэтому мы и нашли друг друга.       В тот вечер мы не занимались математикой. Мы просто сидели рядом, пили чай из его термоса и молчали. Иногда молчание говорит громче слов.       А когда я вернулась в общежитие, Лин спала. Я достала тетрадь и написала всего две строчки: «Он не знал про спор. Он знал про меня».       И этого было достаточно.