Сотрудник месяца

— Это общая комната, — сказал Кэн, толкая дверь. Саске вошёл. И остановился на пороге. Здесь было тепло. Не так, как в душевой – влажным, тяжёлым теплом, от которого слипается кожа. А по-другому. Сухим. Уютным. Теплом места, где живут люди. Где они сидят часами, пьют кофе, трут глаза, спорят о чём-то и мирятся, не говоря ни слова. Где у каждого стула продавленное сиденье – под весом одного человека, который сидит здесь каждый день, год за годом. Саске не знал, когда в последний раз чувствовал такое тепло. Может, никогда. Помещение оказалось больше, чем он ожидал. Метров сорок, наверное, не меньше. Высокий потолок с лампами дневного света – длинными, белыми, вмурованными в подвесные панели. Одна из них мерцала. То загоралась ярко, до рези в глазах, то почти гасла – и тогда по комнате разливался ровный, тусклый свет от остальных. Мерцание было едва заметным, но оно было. И Саске знал: через час он будет сводить с ума. А через неделю – перестанешь замечать. Шесть столов стояли в два ряда. Три у окна, три у противоположной стены. Столы были старыми – деревянными, с тёмной, исцарапанной столешницей. На некоторых – выжженные круги от кружек, которые ставили горячими, не подкладывая салфетку. На других – пятна, въевшиеся в дерево, уже не отмыть: чернила, кофе, чья-то кровь? Нет. Не кровь. Просто пятна. Окна были большими, но грязными. Сквозь мутное стекло почти не видно было улицы – только серое небо и размытые силуэты зданий. Свет с улицы падал бледный, холодный, смешивался с жёлтым светом ламп и мерцанием. На подоконниках стояли фикусы в горшках. Засохшие. Листья пожелтели, поникли, некоторые лежали прямо на земле, скрученные в трубочки. Кто-то пытался их поливать – земля в одном горшке была влажной. Но фикусы всё равно умирали. Рядом с фикусами – стопка старых газет, пожелтевших, с мятой страницей. На верхней газете – кроссворд, заполненный карандашом. Буквы неровные, одни слишком жирные, другие бледные, почти невидимые. Рядом с газетами – пустая кружка с засохшими кофейными разводами на дне. Кружка белая, с трещиной на ручке. И пепельница. Полная окурков. Белые фильтры с жёлтыми пятнами, мятой бумагой. Кто-то курил здесь. Прямо у окна. И никто не запретил. Стены были серыми. Краска облупилась в углах, обнажая более тёмный, старый слой. Кое-где стены обклеены бумажками – расписаниями, плакатами, чьими-то фотографиями. На одной фотографии группа людей в форме обнималась на фоне здания участка. Все улыбались. У одного не хватало переднего зуба. Рядом с ним стояла женщина с короткой стрижкой, та самая, что смотрела на Саске у кулера. На стене у окна – большая карта города. Вся в цветных булавках. Красные, синие, жёлтые. Булавки торчали густо, как иголки у дикобраза. В некоторых местах их было так много, что они касались друг друга, перекрещивались. Рядом с картой – расписание дежурств, распечатанное на жёлтой бумаге. Края загнулись, бумага стала хрупкой. Имена, фамилии, время. Кто-то подчеркнул свою смену красной ручкой – жирно, несколько раз, так, что ручка прорвала бумагу. А ниже – календарь с котиками. Котик держал кружку с надписью "Успею всё!" Котик был оранжевым, пушистым, с огромными глазами и маленьким розовым носом. Месяц на календаре – октябрь. Число – вчерашнее. Кто-то забыл перевернуть. Или не хотел. Пахло здесь иначе, чем в коридоре. Не сыростью и дезинфекцией. Здесь пахло жизнью. Кофе – густым, чёрным, заваренным на несколько часов назад, с горьковатой ноткой, которая остаётся, когда напиток долго стоит в кружке. Кофе смешивался с запахом жареной еды – кто-то принёс обед в пластиковом контейнере и не доел. Рис, соевый соус, что-то сладкое. И ещё – запах тостерных бутербродов, которые разогревали в микроволновке, с жирной ноткой расплавленного сыра. Бумага – старая, жёлтая, которая впитывает запахи годами. Чернила, пыль, чужие руки, чужие мысли. Если принюхаться – можно почувствовать табак. Чей-то пиджак висит на спинке стула, пропитанный им насквозь. И дезодорант – резкий, дешёвый, с ноткой апельсина. И ещё что-то – может быть, пот. Может быть, усталость. Саске не был в таком месте никогда. В его мире не было комнат, где люди просто сидят за столами и работают. Были казармы. Штабы. Убежища. Там пахло страхом – кислым, липким. Там каждый ждал удара. Здесь – нет. Странно. За одним из столов сидел парень. Саске заметил его не сразу. Сначала он смотрел по сторонам – впитывал комнату, её запахи, её тепло. Но потом увидел. Лет двадцать, может, чуть старше. Короткие тёмные волосы ёжиком. На макушке торчат в разные стороны – как будто он только что снял шапку и не причесался. Веснушки. Густые, рассыпанные по носу и щекам. От них лицо казалось моложе, почти детским. Ребёнок в форме. Но под глазами – синие тени. Тёмные, глубокие, как у человека, который давно не спит. Или слишком много работает. Или не может уснуть – потому что в голове крутятся цифры, имена, адреса, сроки. Кожа бледная. Не та бледность, что от природы, а та, что появляется, когда человек неделями не видит солнца. Встаёт затемно, уходит затемно. Может, и не выходит из участка вовсе. На нём была форма. Не полная – только часть. Синие брюки – мятые, на коленях вытянутые, стрелки давно исчезли. Рубашка с погонами – серая от множества стирок, на локтях залоснилась, воротник чуть пожелтел. Пуговица на груди пришита другой ниткой – белой, заметной. Своя оторвалась, пришил как попало, второпях. Поверх рубашки – чёрная толстовка, расстёгнутая. Манжеты вытянуты так, что закрывают половину ладони. Он постоянно их поправляет – Саске заметил это движение через несколько секунд. Из-под толстовки виднелась майка – белая, с мелкой дырочкой на груди. На поясе – чехол для рации. Кожаный, потёртый, с царапиной на пряжке. Рация молчит. Может, забыл включить. Может, специально. Он что-то печатал. Пальцы бегали по клавиатуре быстро, но неуверенно. Останавливался. Смотрел на экран. Хмурился. Стирал. Печатал заново. Губы шевелились – он читал то, что писал, без звука. Иногда замирал. Смотрел в стену, сквозь неё. Потом встряхивался – и снова. На столе – аккуратно. Ручки в стакане ровно. Бумаги стопкой. Экран без отпечатков пальцев. Единственный беспорядок – пустая пачка из-под сока, приплюснутая, забытая у клавиатуры. Он пьёт сок, не кофе. Может, не любит кофе. Может, кофе слишком сильно действует – руки дрожат, и без того нервный. Увидел Саске – и замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Глаза расширились. Рот приоткрылся. Он смотрел. И что-то менялось в его лице. Сначала любопытство. Кто это? Откуда? Почему я его не знаю? Новый стажёр? Но стажёры приходят по понедельникам, а сегодня среда. Потом – напряжение. Что-то не так. Этот человек не в форме. В чужой одежде. Не такой, как мы. Стоит не так. Смотрит не так. Потом –страх. Не паника. Не ужас. Просто – "этот человек опасен, держись от него подальше." Саске видел этот взгляд много раз. На лицах врагов. На лицах союзников. На лице Итачи – перед тем как тот закрыл глаза навсегда. Кэнта не знал, откуда это чувство. Может, от взгляда Саске – тяжёлого, глубокого, который смотрит сквозь, а не на. Может, от шрамов – белых полос на руках, на шее. Может, от того, как Саске стоял – неподвижно, как статуя. Руки чуть сжаты, плечи напряжены, голова чуть наклонена. Слушает. Смотрит. Оценивает. Кэнта почувствовал это телом. Инстинктом. Тем древним, что остался у людей от зверей. — Кэнта, — сказал Кэн. — Это Саске. Он будет помогать. — Помогать? — Кэнта перевёл взгляд на Кэна. Голос чуть дрогнул. — А... волонтёр? — Вроде того. — Кэн бросил куртку на спинку стула. Куртка съехала, повисла на одном рукаве. — Саске, это Кэнта. Стажёр. Уже полгода тут. Кэнта встал. Стул скрипнул – металлические ножки по линолеуму. Отъехал назад, ударился о соседний стол. На столе звякнула ложка. Кэнта чуть не опрокинул кружку – успел схватить. Кофе плеснулся. Оставил тёмное пятно на бумаге. Кэнта не заметил. Протянул руку. Быстро. Нервно. Пальцы дрожали. Ладонь влажная. На запястье – дешёвые часы с пластиковым ремешком, циферблат поцарапан. — Приятно познакомиться! Голос молодой – слишком высокий для двадцати лет. Голос человека, который боится сказать не то. Вежливость натянута, как струна. Саске посмотрел на руку. Потом на лицо Кэнты. Не хотел пожимать. Не хотел чувствовать его дрожь. Но пожал. Коротко. Один раз сжал – и отпустил. Ладонь у Кэнты была мягкой. Никогда не держал оружия. Кэнта улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз. Застыла на губах маской. Он сел. Пальцы легли на клавиатуру – но не печатал. Смотрел в экран невидящим взглядом. Дышал часто. Боится, — подумал Саске. — Правильно. Кэн потянулся, хрустнул шеей. — Не обращай внимания, — сказал он. — Стеснительный. Огляделся. Почесал затылок. — Твоего места пока нет. Капитан сказал, будешь помогать где надо. Но сначала еда. Саске промолчал. Живот ответил за него. Тихо. Коротко. — Пошли, — сказал Кэн. — Пончики – это святое. Кэн вывел его из участка через чёрный ход. Дверь вела в маленький внутренний дворик. Бетонная коробка между двумя зданиями. Без единого дерева. Без скамейки. Только мусорный бак у стены – зелёный, с оторванной крышкой. Из бака торчал чёрный пакет, порванный, из него вываливались бумаги. Несколько окурков на асфальте, серых, приплюснутых. Стена напротив – в граффити. Какая-то надпись, которую Саске не мог прочитать, и череп с кривой улыбкой. Небо сверху – узкая полоса серого, как щель. Видны провода – толстые, чёрные, переплетённые, как змеи. На одном – ворона. Большая, чёрная, с блестящими глазами. Смотрит на Саске, наклонив голову. Холодно. Но не так, как в парке. Здесь холод не пробирает до костей – просто напоминает: осень. — Тут рядом, — сказал Кэн. — Минут пять. Они пошли по переулкам. Кэн выбирал короткие пути. Между домами. Через арки. По узким проходам, где едва могут разойтись два человека. Стены мокрые – сочится вода, хотя дождя нет. Пахнет мочой – кошки или бездомные. Где-то за стеной играет музыка – глухо, неразборчиво, только басы. Саске смотрит под ноги. Асфальт потрескавшийся. Лужи. В одной – окурок. В другой – отражение неба, серого и низкого. Кэн молчит. Саске молчит. Странно – идти с тем, кто не задаёт вопросов. Кто не спрашивает: откуда ты, кто ты, почему у тебя шрамы. Кто просто идёт рядом. Он ожидал другого. В парке Саске ненавидел тишину. Тяжёлую, давящую. Тишину одиночества. Здесь – другая. Спокойная. Он не верит ей. Но идёт. — Пришли. Они стоят перед маленьким ресторанчиком. Старым. Деревянная дверь, на ней – синяя тряпка-занавеска. Выцветшая, с бахромой. Над дверью – вывеска с иероглифами на деревянной доске. Иероглифы выжжены, покрыты лаком, который потрескался. Саске не понимает ни одного. Стены тёмные – из старого дерева, с щелями, откуда сочится свет. Окна маленькие, квадратные, с запотевшими стёклами. Изнутри – голоса. Тихие, неразборчивые. Звон посуды. — Здесь кормят. — говорит Кэн. — Нормально. Не как в участке. Он толкает дверь. Она скрипит – низко, протяжно. Саске входит. Внутри темно. И тепло. Тепло ударяет в лицо. Не такое, как в участке – сухое и ровное. Другое. Густое, пропитанное паром от кастрюль, жаром от плиты, дыханием людей. Тепло, от которого тяжелеют веки. Лампы жёлтые, тусклые, под потолком. Три штуки. В плетёных абажурах из рисовой бумаги. Одна чуть покачивается – от сквозняка. Света едва хватает, чтобы видеть лица. В углах темно – там пустые столики, накрытые красными скатертями с бахромой. Пол деревянный, старый. Скрипит. Доски прогнулись, на них тёмные пятна – пролитое когда-то. Саске ступает осторожно. Доски жалуются. Стены оклеены постерами. Реклама саке. Фотография Фудзи, выцветшая, почти белая. Календарь с гейшей – месяц июль, сейчас октябрь. Никто не перевернул. Столы деревянные, тёмные. На каждом – солонка, перечница, салфетница с бумажными салфетками, зубочистки в маленькой баночке. Салфетки тонкие, дешёвые, просвечивают. Сквозь одну Саске видит свою ладонь. За стойкой – старик. Лысый. Седая щетина. Брови седые, торчат в разные стороны. Фартук белый, завязан на животе – толстом, круглом. Поверх фартука – серая майка в пятнах. Через плечо – полотенце, белое когда-то, теперь серое. Он трёт чашку. Маленькую, белую, с синим ободком. Медленно. Круговыми движениями. Увидел Кэна – кивнул. Молча. — Два рамена со свининой. — говорит Кэн, садясь за столик у стены. Саске садится напротив. Стол липкий. Саске трогает столешницу – палец прилипает. Кто-то пролил соус и не вытер. Много раз. Соус въелся в дерево. Пахнет уксусом и чем-то сладким. Кэн берёт салфетку. Протирает стол перед собой. Потом протягивает Саске. — Протри. А то рукава испачкаешь. Свитер жалко. Свитер не жалко. Он чужой. Но он прав. Саске трёт. Салфетка становится серой, мокрой, на ней – оранжевые жирные следы. Он откладывает её. Кладёт руки на колени. — Ты голодный? — спрашивает Кэн. Саске кивает. — Сильно? Молчание. Очень. Две недели. Пончики краденые. Хлеб со скамейки. Вода из крана. Шоколад из автомата – раз в несколько дней. Я не говорю. — Ладно. — Кэн кивает. — Сейчас поешь. Он смотрит на стойку. Старик всё ещё трёт чашку. Потом ставит её на полку – к другим. Белым, с синим ободком. — Скоро. Он быстро. Рамен приносят через пять минут. Старик выходит из-за стойки. Медленно. Ступает тяжело. Доски скрипят – скрип-скрип-скрип. В каждой руке – по миске. Большие. Белые. С синим ободком. Пар поднимается над краями, закручивается, тает в воздухе. Ставит на стол. Одну перед Кэном. Одну перед Саске. Ни слова. Поворачивается. Уходит. Саске смотрит на миску. Она большая. Глубокая. Пар – густой, белый, пахнет так, что сводит челюсть. Бульон тёмный – коричневый, почти чёрный. На поверхности – маслянистые блестящие разводы, круги радужные. Лапша жёлтая, волнистая. Торчит из бульона, как водоросли в стоячей воде. Кусочки мяса – розовые с коричневым, жирные, с белыми прожилками жира. На них поблёскивает масло, стекает по краям. Зелёный лук нарезан мелко, колечками. Плавает сверху, как поплавки. Белые луковички, зелёные перья. В середине – половинка яйца. Разрезана вдоль. Желток ярко-жёлтый, почти оранжевый. Не текучий. В самый раз. И запах. Запах ударяет в нос, как удар. Горячий. Солёный. Мясной. Сладковатый от лука. Глубокий, густой. Саске чувствует, как во рту появляется слюна. Глотает. Живот сжимается – требует. Кэн берёт палочки. Одноразовые, деревянные, ещё соединённые сверху. Разламывает – сухой треск. Потирает одну о другую – убирает занозы. — Ешь. Не стесняйся. Саске берёт свои. Пальцы дрожат. Не от холода. От голода. От напряжения. От неверия – что это для него, что он может взять. Разламывает. Треск. Потирает. Зачерпывает лапшу. Палочки скользят – лапша скользкая, не слушается. Зачерпывает снова. Удерживает. Подносит ко рту. Горячо. Обжигает губы – он не чувствует. Вкус взрывается во рту. Солёный бульон, пропитавший лапшу. Масло – скользкое, жирное. Мука – мягкая, чуть сладковатая. Жуёт. Почти не чувствует вкуса – только тепло. Тепло заполняет рот, горло, желудок. Разливается по груди. Ест быстро. Второй глоток. Третий. Не жуёт – глотает. Лапша скользит в горло тёплым комком. Бульон обжигает нёбо. Мясо – мягкое, тает на языке, рассыпается на волокна. Он не смотрит на Кэна. Не смотрит по сторонам. Смотрит в миску. Зачерпывает. Отправляет в рот. Проглатывает. Лапша кончается. Он подносит миску к губам. Пьёт бульон. Горячо. Обжигает. Не чувствует. Большими глотками – бульон течёт по подбородку, капает на свитер. Он не замечает. Ставит миску на стол. Пусто. На дне – зелёная крошка, лук, прилипший к стенкам. Маленький кусочек мяса, завалившийся за край. Саске вылавливает палочками. Ест. Кладёт палочки на край миски. Тихо. Кэн смотрит на него. Саске поднимает глаза. У Кэна в миске — полным-полно. Лапша. Мясо. Яйцо. Он ест медленно, не торопится. — Быстро ты, — говорит задумчиво Кэн. — Давно не ел? Саске молчит. Давно. Две недели. Пятнадцать дней. Шестнадцать ночей. — Ладно. — Кэн кивает. — Не говори. Я понял. Он отламывает кусочек мяса своими палочками. Кладёт в миску Саске. — Ешь. Саске смотрит на мясо. Холодное уже – успело остыть. Пальцы сжимают палочки. — Я не... — Ешь, — перебивает Кэн. — Я заказал два. Всё равно не доем. Саске берёт. Ест. Кэн отдаёт половинку яйца. Потом – ещё лапши. Потом – немного бульона, перелив из своей миски. Саске ест. Не отказывается. В животе становится тяжело. Тепло. Приятно. Тошно – от сытости. Впервые за две недели – сыт. Он и не знал, что это чувство настолько прекрасно. Старик забирает миски. Складывает их стопкой – одну на другую. Относит за стойку. Кэн достаёт кошелёк. Кожаный, коричневый, потёртый на углах. Раскрывает. Внутри – купюры, несколько штук, сложенные пополам. Монеты — в отдельном кармашке на молнии. Вытаскивает две купюры. Кладёт на стол. Потом – ещё одну. — Сдачи не надо, — говорит, вставая. Старик кивает. Забирает деньги. Прячет в карман фартука. Кэн надевает куртку. — Пошли. Пончики потом. Переваришь сначала. Выходят на улицу. Холодно. Ветер дует в лицо – резкий, порывистый. Саске щурится. Но внутри тепло. От еды. От чего-то ещё. "От того, что меня накормили, — думает он. — Просто. Не за деньги. Не за услугу. Просто накормили." В моём мире так не бывает. Здесь видимо бывает. Он идёт за Кэном по переулкам. Всё так же – мимо мокрых стен, мимо луж, мимо серого неба в щели между домами. Но шагается легче. Кэн приводит его обратно в участок. Они заходят через чёрный ход. Коридор. Душевая слева. Туалет справа. Лампы мигают – одна моргает быстрее, чем раньше. — Ты где там? — спросил Кэн, заглядывая в общую комнату. Саске остановился у порога. Смотрит на свои ботинки. Тесноватые, но не жмут. — Капитан сказал, сегодня отдыхай, — говорит Кэн. — Завтра начнёшь. Саске поднимает голову. — Я могу... — Ничего ты не можешь, — Кэн улыбается. — Ты волонтёр. Волонтёры в первый день не работают. Правила. — С каких пор? — Сейчас введу. Он протягивает руку. Саске не берёт. Встаёт сам. — Диван помнишь? — спрашивает Кэн. — В подсобке. Саске кивает. — Иди туда. Поспи. Поужинаем позже. Кэн разворачивается. Идёт к своему столу. Достаёт папку. Открывает. Саске стоит. — Иди, — говорит Кэн, не поднимая головы. — Не стесняйся. --- Подсобка встречает его тишиной. Не той – парковой, тяжёлой, давящей. Другой. Тишиной. Теплом. Запахом пыли и старых вещей. Саске подходит к дивану. Проводит рукой по плед – тот самый, серый, с дырой на углу. Потёртый. Тонкий. Но лучше, чем скамейка в парке. Он садится. Сиденье продавливается под ним. Моё место. Снимает ботинки. Ставит у тумбочки – рядом с лампой, рядом с пустой кружкой. Потом смотрит на дверь. Прикрыта. Не заперта. Нож. В карманах –нет. На поясе – нет. Кэн не вернул. Или забыл. Или не хотел, чтобы он спал с ножом. Привычка. "Я не могу без ножа. Но сегодня – не нужен. Наверное." Ложится на диван. Плед натягивает на плечи. Пахнет чужой жизнью – стиральным порошком, табаком, чем-то тёплым. Закрывает глаза. Думает о Кэне. О рамене. О носках с пончиками, которые теперь не на нём – под ботинками. О том, что сказал Кэн "Что это значит? Что у меня есть кто-то? Или что я у кого-то есть?" Он не знает. Но почему-то чуть дышит ровнее. И впервые за две недели засыпает без ножа в руке. "Мне нравится это чувство." — думает Саске перед тем, как окончательно провалится в сон.