Конунг

*** Отец пригласил свою маму погостить у них и посильно помочь с подготовкой к приему короля. Встреча должна была быть в меру помпезной, но без чрезмерного лоска, так как чонха Бан этого не любил. Бабушка Хван взялась за дело со свойственной ей привычкой перекраивать происходящее исключительно под свой вкус. Отец, к несчастью, безоговорочно ей доверял и всячески поддерживал все ее идеи. Права голоса не было даже у его матери, что уж говорить про Хенджина? Разве что Токхе в силу юного возраста позволяла себе язвить. За что и поплатилась: бабушка наказала ее, запретив выезжать в течение недели. Отец, разумеется, не стал перечить, поэтому Токхе придется пропустить бал госпожи Ли. В итоге дом был украшен таким количеством цветов, что сладкий запах дурманил голову и вызывал приступ тошноты. Блюда, выбранные бабушкой Хван, также вызывали сомнения... Хенджин попытался указать на то, что в Ходжу не подают устрицы или улитки. Но его никто не услышал! С тех пор, как Кимпхо начал ограниченно доставлять заморские товары, раздобыть некоторые деликатесы стало довольно трудно. Именно поэтому в Корё, чтобы показать свой статус, выставляли на стол улиток, устриц и кальмаров. С любым другим гостем это бы сработало, но привыкший к боевым походам Чан едва ли оценил бы подобную кухню. Тем более в последнюю встречу им и вовсе хватило лишь сэндвичей. Эта мысль грела сердце Хенджина вместе с толикой злорадства: он знал, что Чану сегодняшнее убранство и трапеза не придутся по вкусу. И если кто-то способен сбить спесь с бабушки Хван, то только он. Утешало, что хотя бы наряды с ней согласовывать не пришлось. Поэтому Хенджин выбрал скромный камзол винного цвета, брюки в цвет и рубаху со шнуровкой на вороте. Ни вышивок, ни украшений, даже бант в волосах — обычная атласная лента на несколько тонов светлее костюма. Токхе с удивлением уставилась на него, когда увидела в гостиной. — Ты сегодня слишком скромен, — заметила она. — Если не считать рубахи. Вырез для шнуровки был совсем небольшим. Он не открывал обзора на грудь, все в рамках дозволенного. Разве что чуть больше кожи и оголенная шея являлись несколько провокационными. — Ты позволяешь себе многим менее безобидные наряды, — фыркнул Хенджин. — Так и есть, — на губах Токхе расцвела самодовольная ухмылка. — Но сегодня нет смысла перегибать палку. Наш гость омега, он и не взглянет на нас с тобой. Она говорила беззаботно и не слишком утруждала себя, выбирая гардероб и прическу. А вот Хенджин... он осознал свою ошибку только теперь. Открытая шея, тем более такая длинная и соблазнительная, как у него, привлекала взгляды. Взгляды альф, мечтающих оставить свою метку на запаховой железе. Чана же подобные глупости не будут волновать. Хенджин горько усмехнулся и предпочел занять себя вышивкой. Матушка заставляла Токхе корпеть над пяльцами, но ей это совершенно не давалось. Поэтому ее работа кочевала по всему дому и дополнялась лишь в моменты, когда Хенджину нечем было занять руки. Он сосредоточился на ярком маке, стараясь подобрать лучшую цветовую гамму для него. И не думать ни о чем, кроме ниток, иголки и стежков. Это помогало, но сердце все равно предательски трепыхалось, разгоняя по венам горьковатое на вкус разочарование. Усугубило ситуацию появление бабушки, которая заняла соседнее с Хенджином кресло. Чтобы скоротать время в ожидании гостя, она принялась третировать внуков. Токхе досталось за ужасный вкус, полное отсутствие манер и чрезмерную болтливость. Претензии в адрес Хенджина мало изменились за прожитые годы: в основном он был виновен в том, что родился мужчиной-омегой. Язык так и пекло бросить что-то вроде "А чонха Бану вы тоже будете ставить это в укор?". Но он сдержался. Бабушка была одной из многих, кто смотрел на него свысока. Но только ее слова по-настоящему цепляли. До посторонних людей Хенджину не было дела, а вот родные... К счастью, с появлением родителей вектор беседы изменил курс. Теперь они обсуждали возможные дела отца и детали будущего контракта. Матушка и Токхе откровенно скучали и переговаривались между собой, а вот бабушка умудрялась и к отцу лезть с советами. В любом другом случае Хенджин не стал бы прислушиваться, но они говорили о будущем. О том, как отец собирался взаимодействовать с Чаном. Это давало надежду на возможные встречи. Может, Хваны даже побывают в Ходжу? Подобная мысль сперва окрылила, но затем тяжелый камень реальности пригвоздил его к земле. В Ходжу Чана ждал супруг и дети... Хенджин сжал губы и попытался сосредоточиться на вышивке. Стежки стали кривыми и неровными, руки чуть подрагивали, вызывая злость на себя самого. Он окончательно распустился. Поддается эмоциям и сам не понимает, чего хочет. А меж тем ему не пятнадцать, чтобы так остро на все реагировать. В сердцах он отбросил вышивку и поднялся, решив поразмять ноги. Хенджин сделал несколько кургов по комнате, когда слуги доложили о прибытии гостя. Услышав эти слова, он взволновался, будто дебютантка перед первым балом. Сердце подпрыгнуло куда-то в глотку, а пространство на миг расплылось перед глазами. К счастью, Хенджин умел быстро овладевать собой. Особенно в присутствии бабушки. Его лицо сделалось бесстрастной маской, за которой он укрыл все тревоги и переживания своей души. Чан вел себя сдержанно и никак не выделял Хенджина, за что тот был ему благодарен и одновременно с тем разочарован. Ему так хотелось почувствовать себя особенным, как тогда, в день их совместной прогулки. Хенджин улыбался, смотрел на Чана не больше положенного, а сам чувствовал себя очень странно. Ему одновременно было хорошо и плохо, счастливо и тоскливо, тепло и холодно. Неужели именно так ощущается... Нет, он не должен думать ни о чем лишнем. Поэтому Хенджин помалкивал и сосредоточился на еде. В какой-то момент Чан обратился к нему с вопросом, но ответа так и не получил. Мама поспешила сгладить ситуацию, взяв ответ на себя. Когда же Хенджин растерянно извинился за свою заторможенность, Чан улыбнулся и сказал, что всякое бывает. В итоге до конца трапезы он вел себя так, словно Хенджина не существует, чем окончательно разбил ему сердце. Стоило же родителям и Чану удалиться в кабинет для обсуждения дел, как бабушка налетела на него коршуном! Принялась ругать и отчитывать за проявленную бестактность (с чем Хенджин в целом был согласен), а затем и вовсе стала сыпать шпильками, назвав его бесстыдником из-за выбранного фасона рубахи, раскритиковав отсутствие каких бы то ни было украшений, но последние ее слова стали для Хенджина финальным аккордом в буре его чувств: — Даже будь ты девушкой — все равно остался бы старой девой. Ты будишь в сердцах лишь похоть, но никак не любовь. Альфы не видят в тебе супруга, поэтому и предлагают лишь роль любовника. Вот твой удел. — Простите, я хотел бы подышать свежим воздухом, — резко заявил Хенджин, вставая из-за стола. — Бабушка, Токхе, — он поклонился обеим, как того требовали приличия, после чего вышел прочь. Подобные высказывания в свой адрес он слышал не единожды. Поначалу его это задевало, затем выработался иммунитет. Но сейчас... сейчас что-то щелкнуло. Абсолютно странная, неуместная мысль, а следом осознание — бабушка права. С той лишь разницей, что Хенджину не нужны альфы. Только один омега, для которого он выбирал наряд. Чьего взгляда и внимания жаждал весь вечер. Тот, кого он не мог получить и чьим любовником... согласился бы стать. Да, он бы сделал это не раздумывая. Понимание вызывало прилив смущения и чувства вины. Чан отнесся к нему по-доброму, с чистым сердцем, а Хенджин смотрел на него, как на сочный кусок мяса. Обуреваемый смятением, он выскочил в крытую галерею. Здесь не было холодно, как на улице, но и теплотой отчего дома обстановка не отличалась. Но Хенджину и того казалось мало. Он подошел к окну и распахнул его, вдыхая колкий, морозный воздух. Вечерняя мгла укрыла его силуэт, будто объятиями. Он стоял освещаемый лишь лучами упитанной луны, лениво выкатившейся на небосвод и норовившей спрятаться за какой-нибудь тучей побольше. Его трясло, но не от температуры, а от эмоций. Хенджин всегда гордился своей выдержкой, а тут первая влюбленность — и все полетело в тартарары. Зато он смог признаться перед собой и назвал все своими именами. Чан ему небезразличен. Чан ему нравился. Нравился не так, как другие омеги. Нравился, как ни один альфа. Это выходило за всякие рамки, но с этим жить ему и только ему. — Почему вы прячетесь здесь? — вдруг раздался голос Чана. Хенджин вздрогнул и метнулся взглубь комнаты, подальше от источника звука. Но тот не шевелился. Стоял около входа, сложив руки на груди, и внимательно его рассматривал. — Мне захотелось подышать воздухом, — негромко ответил Хенджин, потупив взгляд. — Простите, если заставил волноваться. У меня немного разболелась голова. — Мы ведь договаривались, что вы не будете мне лгать, — цокнул Чан. — Я и не лгу, — Хенджин пожал плечами. — Хотите сказать, ваша ссора с бабушкой не имеет к этому отношения? — Но мы и не ссорились, — он нахмурился, рассматривая Чана. — Она всю жизнь так ко мне относится. И если обычно ее слова способны меня задеть, то сегодня... Похоже, моя броня крепка как никогда. — Или просто в мыслях что-то совсем другое, — Чан подошел ближе, внимательно в него вглядываясь. — Может, хотите поделиться? — Нет, — Хенджин ответил слишком быстро и торопливо отвел взгляд. — Я не готов что-то обсуждать. Не сегодняшним вечером точно. Он не видел, но был уверен, что Чан не сводит с него глаз. — Хорошо, — задумчиво произнес тот. — Раз вы не хотите что-либо обсуждать сегодня, то отложим все до следующего раза. Хенжин кивнул, избегая зрительного контакта. Близость Чана была самой сладкой пыткой. Ему так хотелось любоваться им, хотелось оказаться в его объятиях, хотелось ощутить чужое тепло. Но он никогда не был пустым мечтателем, так что умел отличать фантазии от реальности. — Ты замерз, у тебя даже губы посинели, — проворчал Чан. На его плечах была накидка, отороченная мехом. Он не снимал ее даже за столом, что считалось признаком дурного тона. Однако стоя на холоде не поскупился и укутал в нее Хенджина. Его запах и тепло вскружили голову, и Хенджин вдруг не выдержал. Его глаза увлажнились от слез, он посмотрел на Чана и прошептал: — Спасибо. Это была доброта, которой он не был достоин. Даже сейчас, пусть и с огрехами, но Чан невольно исполнил его желание, подпитывая душу сладким ядом и разрывая сердце в клочья. А ведь Хенджин запрещал себе драматизировать. Гордился умением владеть собой, а в итоге его подвела собственная выдержка. — Почему ты плачешь? — так же тихо спросил Чан и вытер скатившуюся по чужой щеке слезу. Прикосновение его шершавых пальцев было завораживающим. Хенджин замер, затаив дыхание. Они были так близко — в каком-то шаге друг от друга. Разделяли один воздух на двоих, смотрели глаза в глаза. Хенджин облизнулся и сам не заметил, как подался вперед, оказываясь в чужих объятиях. Чан придерживал его за талию и ничего не говорил, будто ожидая инициативы от Хенджина. И тогда... тогда он ее проявил, прижавшись к чужим губам. Это был первый в его жизни поцелуй. Робкий, трепетный, полный чувств. Он не знал, что еще делать и долго ли так стоять, но пальцы Чана на его талии закоченели, будто он встретился лицом к лицу с Горгоной из древних мифов. Хенджин испугался и отшатнулся, выскальзывая из объятий. Чан же остался недвижим. Он не закрывал глаз во время поцелуя, разве что между бровей залегла напряженная складка. — Прошу, простите, чонха Бан, — сконфуженно прошелестел Хенджин, кланяясь максимально низко. — Не знаю, что на меня нашло. Я... это было непростительно. Надеюсь, вы простите мне подобную дерзость. Он стащил с себя накидку и нехотя протянул ее хозяину. Чан, сохраняя молчание, принял ее назад. — Я... мне... правда нехорошо, — продолжил Хенджин. — Пожалуй, лучше отлежусь. Хорошего вечера. На этой ноте он сбежал к себе и заперся в комнате. Никто не пытался его остановить или задержать, отчего Хенджин чувствовал себя еще хуже. Чан не ответил на его поцелуй, не принял извинений, не сделал ничего. И это было громче всяких слов, ярче любых объяснений. Хенджин интересовал его как друг, не более того. Но своим поступком он обрубил то немногое, что их связывало...