Известная переменная

Двери лифта разъехались, и в полумрак комнаты с зелёными экранами нетвёрдо зашла Кейт. Прошла вперёд, к перилам, и упёрла замутнённый алкоголем взгляд в родной портрет. — Кейт, — поприветствовал Хаус. Она не ответила, лишь покачиваясь оперлась о перила. Когда молчание затянулось, он аккуратно спросил: — Что-то случилось? Разумеется, он видел, как она напивалась сначала в Топс, затем в Гоморре, а потом и вовсе в своём люксе в полном одиночестве. Поглядев на лицо Хауса несколько секунд, Кейт сделала шаг к лифту и буркнула: — Ошиблась этажом. У самой двери её остановил его голос: — Ты никогда не ошибаешься этажом. Кейт медленно и шумно выдохнула. Хаус осторожно продолжил: — Хочешь поговорить? — Может быть. А может и нет. Какая разница? Болтовня не имеет никакого смысла. — Она вернулась к перилам, чтобы видеть зелёный экран. — Мир прикончил сам себя. Люди — сволочи. Война не меняется. Это понятно даже слепоглухонемому дауну в пещере, зачем об этом говорить? — Затем, что тебя это расстраивает. Меня тоже. Видимо, сегодня такой день... С утра одолевает меланхолия. — Хаус звучал откровенным. Кейт это слегка успокоило. — Какое место в симуляции тебя сейчас утешит? — Никакое, — убитым голосом ответила Кейт и зашла в лифт. — Выбирай, что хочешь. Хаус выбрал зиму. Безветренную снежную ночь посреди леса рядом с просторным частным домом. Фонари освещали дорожки вокруг него, снежное полотно под ногами сверкало сотнями отблесков, как море бриллиантов. Крупные хлопья медленно ложились на плечи и волосы. Хаус подал Кейт приготовленное для неё пальто, и она нырнула в тёплые рукава. Они двинулись по дорожке вдоль дома. Кейт молчала, Хаус тоже, лишь иногда кидая на неё выжидающие взгляды. Она остановилась, загребла в ладонь чистейший снег и умыла им лицо. Симуляция отлично передавала температуру, холодные тающие хлопья отрезвляли и остужали мысли. Кейт посмотрела на Хауса. Он выглядел молодым и весьма заинтересованным её состоянием. — Зачем ты здесь? — спросила она. — Я прогулялась бы и одна. Не жаль тратить время на мои сопли? — Не жаль. Я уже сделал всё, что планировал на сегодня. Мой рабочий день окончен. — Заботиться обо мне — уже не часть твоей работы? Его губы дернулись в короткой улыбке — защитная реакция на каверзные вопросы. — Мы ведь здесь не для того, чтобы обсуждать тонкости человеческих отношений, верно? Он не любил эту тему — слишком сложная для его асоциального математического мозга. Кейт уже давно к этому привыкла. Она вздохнула, вытерла лицо рукавом и нехотя заговорила: — Я ненавижу ныть. И ненавижу думать обо всём этом, но... В один прекрасный момент я вижу на пустошах какую-нибудь хрень, и мне сносит крышу, как в первый раз. Может это из-за того, что у меня прострелены мозги или, я не знаю... — Не стоит оправдываться, — мягко прервал Хаус. — У всех бывают плохие дни. — Да, но... Остальные просто живут в этом грёбанном цирке и чувствуют себя в своей тарелке, а я... — Она, не находя слов, помотала головой. Поймала на руку скопление снежинок и посмотрела, как они плавно превратились в воду. Затем подняла на Хауса полные боли глаза. — Зачем ты показал мне довоенный мир? Вся эта красота, она же... Я же теперь... Кейт отвернулась и нервно прошлась туда-обратно, силясь сдержать слёзы. Хаус, хмурясь, смотрел вниз. Он её прекрасно понимал. Разница между ними состояла лишь в том, что ему не нужно было выходить на пустошь и жить в разрушенном мире. Кейт с отчаянной злостью заговорила себе под ноги: — Бесконечный круг насилия и маразма — вот, что я вижу каждый чёртов день своей жизни. То, что мы делаем, не имеет смысла. И этот круг, цикл... Замкнутый цикл истории, в котором человечество разрушает само себя. — Он не замкнутый, — возразил Хаус. — Я показал тебе то, к чему мы стремимся. Мы разорвём этот порочный круг, восстановим всю эту красоту и... — Хаус, не надо, — тихо, но твёрдо перебила она. — Просто... не надо. Нет ничего хуже несбыточных надежд. Кейт прекрасно понимала, что ничего, даже близкого к симуляции, она в реальной жизни не увидит. Никогда и нигде. Всё это время она строила не своё будущее. Она осознавала это с самого начала, но за всё это время так и не смогла смириться. — Пойдём внутрь, — дрожащим голосом сказала она и втянула голову в плечи. Здесь она постоянно мёрзла в силу тощей комплекции. Дом встретил теплом и уютом. В двухэтажном холле висела роскошная люстра, на второй этаж уводила витая лестница, деревянный пол был с подогревом. Они оставили пальто на вешалке и прошли в кухню. Кейт устроилась за стойкой, Хаус отошёл к мини-бару и спросил: — Что будешь пить? — Можешь сделать Мартини? Он кивнул и достал две бутылки с двумя бокалами. Она кинула тоскливый взгляд на его ровную спину в синем пиджаке. — Роберт... Он слегка повернул к ней голову. — Что ты делал сразу после того, как упали бомбы? Хаус начал смешивать напитки и с напускным равнодушием ответил: — Я был к этому готов... — Я знаю, что ты был готов. Что ты делал? Он тихо вздохнул и сказал уже более откровенно: — Ну, сначала... я посмотрел, сколько бомб удалось сбить. Удостоверился, что все стратегически важные объекты целы. — Он нанизал оливки на зубочистки и погрузил в бокалы. — Я уже говорил о каскадных сбоях своих систем — без платиновой фишки пришлось очень трудно. Хаус обернулся с напитками в руках. На лице застыла невиданная ранее скорбь. — Около суток напролёт я боролся за жизнь своих систем, а когда удалось добиться хоть какой-то стабильности, я впервые посмотрел в окно... — Он поставил бокалы на стойку и устроился напротив Кейт, не поднимая на неё взгляд. — Этот вид... Радиоактивное облако над выжженной пустыней. Я долго смотрел на это. Затем спустился в коктейль-бар и напился до беспамятства. Она разглядывала его мрачное лицо, складки между бровей и опущенные глаза, и впервые была уверена, что смотрит на живого человека, а не на равнодушного робота с калькулятором вместо мозга. Этот факт разжигал внутри тепло напополам с болью. — На твоём месте я бы ушла в запой минимум на неделю. — Я не мог себе такого позволить. — Он всё ещё смотрел в столешницу. — Но если б мог... Думаю, неделей я бы не ограничился. Кейт отпила Мартини и съела оливку. Хаус с внезапным отчаянием опустошил весь бокал залпом и продолжил: — Я знал дату конца света, и знал её достаточно долго, чтобы можно было... смириться. Морально подготовиться. Но я не смог. Даже если бы у меня было на это десять лет, двадцать... Не важно. Это невозможно принять. Кейт стиснула зубы и, не найдя подходящих слов, взяла его ладонь, лежащую на стойке. Он поудобнее обхватил её ледяные пальцы, чтобы согреть. Удивительно тёплые руки для такого холодного человека, как он. Мягкие, ухоженные, не то, что у неё — мозолистые и обветрившие. Несмотря на это, он никогда не упускал возможности подать ей руку где бы то ни было. Казалось бы, простые правила приличия, которые легко можно было бы игнорировать, но Хаус не игнорировал. Кейт наконец подобрала нужные слова: — Тебе-то незачем отчаиваться. Ты ведь ещё увидишь всё это в реальности. Хаус с блеклой усмешкой покачал головой. — Я знаю, ты считаешь меня самоуверенным оптимистом или ещё кем похуже... Может, одержимым безумцем, который верит, что те 34% успеха обязательно сбудутся. Но знаешь... То, что я показываю уверенность в этом исходе, не значит, что я и правда верю в него. Верить во что-либо я перестал очень давно, быть уверенным — тем более. — Он впервые поднял на неё взгляд, в глазах горела ожесточенная честность. — С вероятностью в 66% мы с тобой ничего не добьёмся, и наше возрождение цивилизации пойдёт крахом. Кейт замерла, не веря ушам. Хаус порывисто встал и отошёл к мини-бару, напряжённо продолжая: — Пока что всё идёт хорошо, но в будущем может возникнуть неограниченное количество неизвестных переменных — другие отделения Братства, реванш НКР, внутренние разногласия и чёрт знает, что ещё. — Он вернулся за стойку с бутылкой виски и наполненным стаканом. — В конце концов, я не вечен, а ты всё не хочешь занимать моё место — это значит, что рано или поздно мой проект останется без руководителя. Весьма радужное будущее, не так ли? За это надо выпить. Он импульсивно опрокинул в себя виски и слегка поморщился. Кейт лишь оторопело смотрела на человека, которого всё это время знала как образец самообладания. Хаус всё ещё старался тщательно себя контролировать, но под давлением навалившихся чувств и алкоголя получалось всё хуже. Чёрные глаза блестели, дыхание участилось, пальцы нервно барабанили по столешнице. — Но мне не привыкать. Будущее разочаровывает меня с того самого момента, как я впервые попытался его предвидеть. Мне хотелось знать, начнётся ли война между США и Китаем. Она началась. Потом мне хотелось знать об итоге мирных переговоров. Они проваливались, одни за другими. И, наконец, ядерная война. — Он ослабил красный галстук. — Я ненавидел свои прогнозы за такие результаты, но раз за разом они сбывались. Всю мою жизнь, всё всегда было плохо. Сколько я себя помню, мир бился в предсмертной агонии, а бомбы всего лишь окончательно его прикончили. И тем не менее. — Он остановил мечущийся взгляд на Кейт и, словно вспомнив про её существование, заговорил мягче: — Тем не менее... я всегда работал на благо человечества и его прогресса. И всегда буду. Чтобы это делать, мне нужна уверенность... хотя бы внешняя. Уверенность в успехе. В светлом будущем без войны и разрушений. Я не верю в него... но очень хотел бы. Кейт судорожно набрала воздух и еле слышно сказала: — Я тоже. Она допила Мартини в попытке хоть как-то сдержать лезущие наружу слёзы, но это не помогло. И всё же сдаваться и распускать сопли на глазах у Хауса она не собиралась. Покопавшись в пип-бое, она нашла среди сохранённых песен свою любимую медленную песню “In the shadow of the valley” и включила. Хаус вынырнул из своих мыслей и поднял голову на подошедшую Кейт, которая протянула ему руку. Немного помедлив, он её взял. Они вышли из-за стойки к более просторному пространству. Когда-то Хаус научил Кейт танцевать, и сперва она приняла это со скепсисом, сказав что-то снисходительное про забавные довоенные развлечения. Но затем вошла во вкус и осознала, что в минуты печали нет ничего лучше, чем положить руки кому-то на плечи и покачаться в такт музыке. Успокаивает. — Эта песня играла на моём выпускном из института, — сказал Хаус уже тише, покуда расстояние между ними сократилось. Кейт слабо улыбнулась. — С кем танцевал тогда? — Ни с кем. Я был... нелюдимым человеком. Особенно в юности. — А сейчас, значит, раскрепостился, — закивала она. — Ну, я танцую с тобой. — Отличный прогресс за двести лет. Они тихо посмеялись и одновременно задумались каждый о своём. Кейт в очередной раз думала, как ей повезло сойтись с таким человеком. Рядом с Хаусом невыносимая тяжесть бытия уже не казалась такой ужасной. Они выносили её вместе. Кейт вдруг поняла, что за все три года ни разу не высказала Хаусу своих личных чувств, в то время как он, холодная машина для расчётов, уже несколько раз успел сказать, насколько ей дорожит. Такое положение дел показалось ей несправедливым. — Послушай... — Слова застревали в горле даже несмотря на искреннее желание их высказать. Кейт всё же переборола себя и, глядя на его красный галстук, заговорила как можно спокойнее: — Забудь, что я сказала снаружи. Я рада быть здесь, рада видеть всю эту красоту и... тебя тоже. Рада, что ты есть в моей жизни. Просто хочу сказать тебе спасибо... за всё. Она увидела боковым зрением его тёплую улыбку. — Я тоже рад. Кейт никак не могла проглотить комок в горле. Отравляющий душу яд всё не унимался, выдавливая из неё пропитанные болью слова: — Прости, что вот так прихожу сюда и начинаю говорить о войне. Тебе, наверное, невыносимо об этом вспоминать… — Кейт, не надо... Ничего страшного. — На лице Хауса снова проступила тяжелейшая скорбь. Он долго подбирал ускользающие слова, но так ничего и не сказал, лишь слегка наклонил к ней голову. Кейт тоже подалась вперёд и они соприкоснулись лбами, прикрыв глаза. Музыка плавно лилась из маленького динамика, они слегка покачивались ей в такт и ощущали тепло друг друга — доверительное и утешающее. Они сами не заметили, как начали соприкасаться носами, но удержаться от лёгких движений кончиками было практически невозможно. Это электризовало нервные окончания, создавало приятную статику. Чужое тёплое дыхание на губах высекало внутри опасные искры: одно неосторожное движение — и пламя уже будет не потушить. Кейт чувствовала лбом, как Хаус слегка хмурится, гася вполне понятные порывы. Она невольно улыбнулась и сама в очередной раз переждала волну сладкого волнения по всему телу. Никто не решался переступить устоявшуюся границу первым, но и нежные касания носами остановить уже никто не мог — слишком желанно, но в то же время нестерпимо мало. Всё равно что при дикой жажде глотнуть всего пару капель из полной бутылки воды. Прозвучал последний мягкий аккорд, и его резко сменило бодрое энергичное кантри. Они отстранились от неожиданности, Кейт с неловким смешком выключила музыку и пробормотала: — Вот почему тут нет функции ставить песню на повтор... — Я могу её запрограммировать, — оживился Хаус. — Если хочешь. — Давай. Кейт протянула ему руку с пип-боем. Он элегантно взял её ладонь правой рукой, а левой с удивительной скоростью начал щёлкать кнопками и переключателями. — Эта функция здесь есть, она просто скрыта с основного интерфейса, — объяснил Хаус. — Мы посчитали, что он и без того перегружен. Кейт с интересом следила за его работой, хоть и слабо понимала, что он делает. — Ты сейчас программируешь пип-бой внутри симуляции или симуляцию через пип-бой? — Первое. Но вторая догадка тоже верная: чтобы получить доступ к коду симуляции, когда я нахожусь внутри, мне нужен какой-нибудь интерфейс. — Занятно. Наверное, ты чертовски собой гордился, когда изобрёл эти штуки. — Я сделал это вместе со своими инженерами, не в одиночку. Но да, первые портативные компьютеры в Америке — это был повод для гордости. Всё, готово. — Он открыл сохранённые песни и указал на появившийся значок. — Вот оно. Кейт улыбнулась. — Приятно иметь дело с профессионалом. Хаус вдруг помрачнел, глядя на её руку. Из-под рукава её рубашки в три четверти выглядывала алая полоса, и он слегка задрал его выше локтя. — Что, уже меня раздеваешь? — дёрнула бровью Кейт, но Хаус лишь серьёзно посмотрел на глубокий порез, перехваченный ниткой, и спросил: — Когда? — Да брось. С каких пор тебе стали интересны мои шрамы? Тем более такие мелкие. У меня и покруче есть, показать? — Я знаю. Хаус медленно отодвинул рыжую чёлку с её лба и взглянул на шрам от пули. — Нет, не знаешь. Ты ещё торс не видел. Он опустил взгляд на её глаза, убрал руку и сказал: — Тебе ведь уже не обязательно выходить на пустошь. Ты можешь посылать своих помощников. — Хочешь сделать хорошо — сделай сам. А от всяких пустяков снаружи никто не застрахован. Хаус заговорил напряжённее: — Я не хочу потерять тебя из-за какого-то пустяка. Ты понимаешь, что незаменима? Кейт с мрачной усмешкой покачала головой. — Ты сам отправлял меня на верную смерть. Уже забыл? — Хаус опустил глаза. — Говорил подобраться к бомбистам, подорвать бункер Братства. Хочешь знать, сколько шрамов я там получила? А на дамбе Гувера? — Кейт... — Я там чуть не сдохла. Это был ад. — Тогда я не знал о других твоих талантах! — взволнованно перебил он. — Я считал тебя одарённой убийцей и был прав. Никто не смог бы сделать то, что сделала ты. — Вот именно, никто бы не смог. Иногда я оглядываюсь назад и поражаюсь, на что готова была пойти ради тебя. Хаус застыл в недоумении. — Ради... меня? — Ну, ведь не ради спасения человечества. И уж точно не ради президентского люкса, набитого крышками. — Но ты говорила, что нашла смысл жизни... — Я в него не верю. Всё, хватит. — Она выдохнула с усталым раздражением. — Я устала притворяться, что работаю во имя высшей цели. В лучшие времена я ещё могла себя в этом убедить, но не сегодня. Сегодня я решила, что не буду больше искать никаких смыслов — только работать. Я просто хочу быть с тобой — и на этом всё. Хаус никогда не выглядел таким озадаченным. Он обшаривал взглядом пол и слегка приоткрывал рот, не зная, как реагировать. Кейт поняла, что заговоривший в ней алкоголь выдал что-то лишнее, и с неловкой улыбкой разрядила обстановку: — Расслабься, я не собираюсь признаваться в любви. Не хочу, чтобы у тебя перегорели контакты в черепной коробке. Пойдём выпьем, что ли, а то стоим тут, как дураки... Кейт потянула его за локоть к стойке, достала ещё один стакан и налила в оба виски. Возможно, им обоим уже пора было остановиться, пока события не приняли совсем уж странный оборот, но у Кейт возникали проблемы с тормозами, когда она напивалась. Хаус сел за стойку, как в воду опущенный. — Ты что, расстроился? — Я... думаю о том, о чём давно стоило подумать. — Заинтриговал. И о чём? Хаус хмурил брови и не торопился отвечать. Кейт немного выпила, и он последовал её примеру, чтобы потянуть время. Несколько раз открывал рот, но так ничего и не вымолвил. Пальцы медленно крутили гравированный стакан на месте. — Я... не мастер подобных разговоров, — наконец подал он неуверенный голос. — Просто я всегда всё держу под контролем... кроме одной вещи, о которой почему-то забыл. Она важна, от этого напрямую зависит наш успех. В общем... — Он помялся, подбирая слова. Затем что-то твёрдо решил и вместо объяснений сказал в лоб: — Нам стоит реже здесь видеться. Кейт застыла с нечитаемым выражением. Хаус напряжённо смотрел в столешницу и крутил стакан. — Не соизволишь объяснить? — наконец выговорила она. — Мне важна... твоя непредвзятость ко мне. Ты не представляешь, как сильно важна. Я всегда прислушивался к твоему взгляду на ситуацию, это помогало мне в работе. Если ты потеряешь непредвзятость... это может стоить нам тех 34% успеха. Кейт усмехнулась и с неверием покачала головой. — То есть ты думаешь, что я в тебя втюрюсь и не смогу критически оценивать твои планы? — Не планы. — Он с отчаянием посмотрел ей в глаза. — Моё... ментальное состояние. Кейт помрачнела и допила виски. Хаус понаблюдал за ней и сказал тише: — Ты ко мне привыкнешь и не увидишь изменений. А если увидишь, то не скажешь в силу... личных причин. — И поэтому я должна бывать здесь реже, — закивала Кейт и почувствовала, как от гнева и алкоголя горят уши. — А ты не думал, что я здесь занимаюсь исключительно отсрочкой твоего ментального распада? Общение, танцы, красивые виды, вкусы с запахами... — И я благодарен за это, но я боюсь... Он замолчал, не зная, что сказать. Кейт с пониманием вздохнула. — Ты боишься сойти с ума. — Да, — обречённо признал Хаус. — Ещё больше я боюсь, что ты мне этого не скажешь. Но чего я боюсь больше всего — что ты скажешь, но я тебе не поверю. Заподозрю в измене. Именно поэтому я хочу дать тебе код, который... отключит меня от сети. — Что?.. — Дай, пожалуйста, пип-бой. — Нет, подожди. — Она настороженно убрала левую руку под стойку. — Что значит отключит от сети? — Ровно это и значит. Я потеряю возможность что-либо делать, смогу только наблюдать. Прошу, дай пип-бой. — В его голосе сквозила болезненная решимость. — Мне нужен интерфейс, чтобы отправить тебе протокол в реальности. Кейт помотала головой. — Да постой, ты... Ты пьян. — Именно поэтому я хочу запрограммировать это сейчас. Пока есть уверенность сделать то, что должно. Он требовательно протянул ей руку. Кейт не шевельнулась. — Ты будешь жалеть об этом. — И в то же время буду знать, что поступил правильно. — Ты проснёшься завтра и начнёшь жалеть, что дал мне такую власть. Я тебя знаю. — Что мне мешает точно так же удалить этот протокол, если я начну жалеть? Кейт вдруг заговорила с вкрадчивой угрозой, прямо как разговаривала с ним три года назад: — Откуда такая уверенность, что я дам тебе его удалить? Ты, вижу, забыл, с кем имеешь дело, Роберт. — Она слегка привстала на подножке табурета, чтобы придвинуться к нему вплотную, опершись локтями на стойку. — Подпускаешь так близко, суёшь в руки такую власть... Ты перестал меня бояться, и очень зря. Это сейчас мы оба выпили и размякли, но пока я добрая, предупреждаю: ты пожалеешь об этом. Не завтра, так однажды. Хаус вдруг заулыбался, невозмутимо выдерживая её близость и пристальный взгляд. — Ты угрожаешь только потому, что привыкла угрожать. Но мы оба знаем, что это только слова. К чему вся эта драма, Кейт? Просто пощекотать нервы, добавить перчинки? Ценю твою развлекательную программу, но я тебя не боюсь. Он с довольным видом взял её за левую ладонь, разогнул руку с пип-боем и защёлкал на нём кнопками, повернувшись к ней боком. Кейт еле удержалась, чтобы не укусить его за ухо, но вовремя взяла себя в руки и приземлилась обратно на табурет со словами: «Тебе же хуже». Он и впрямь перестал воспринимать её всерьёз. Неужели это из-за того, что она намекнула на любовь? Хаус странно улыбался своим мыслям и слегка сжимал её пальцы в своих, копаясь в пип-бое. — Знаешь, мои расчёты относительно тебя всегда были ужасно неточными. Не хватало нескольких важных переменных. Сейчас, спустя столько времени, я думаю, что наконец-то нашёл их все. — Он погрузился глубоко в пучины кода, и речь замедлилась, расплылась, будто он отвлечённо говорил сам с собой: — Всё-таки личное общение приносит... свои плоды. Как и симуляция. Глаза Кейт расширились и начали блестеть. Она неотрывно смотрела на победоносное выражение Хауса и снова видела в нём только калькулятор. Она допустила фатальную ошибку, разговорившись о чувствах. Забыла, с кем имеет дело. Рядом с Хаусом это было недопустимо, рядом с Хаусом никогда нельзя терять бдительность, никогда. Он переиграл её. После трёх лет этой игры Хаус всё-таки остался в выигрыше. Это означало только одно: теперь он отдалится от неё и начнёт манипулировать, поскольку считает переменную её преданности абсолютно положительной. Он заполучил свои вожделенные показатели, и общение с ней ему больше не нужно. Сославшись на непредвзятость, он легко отодвинет её от себя и навсегда запишет в разряд простых подчинённых. Хаус закончил с пип-боем довольно быстро и показал, в каком разделе оставил тот самый протокол. — Он сработает, если я активирую его здесь? — ровно спросила Кейт. Хаус мгновенно насторожился. — Да. Она посмотрела в его чёрные глаза, в которых так любила утопать, и проглотила комок в горле. — Ты допустил две ошибки, дружище. Сначала ты подумал, что людей можно свести к математическим функциям. А теперь ты думаешь, что нашёл все мои переменные. Но ничего, я уберегу тебя от третьей ошибки. Она занесла палец над кнопкой и активировала протокол.