В тот день, когда зажглась звезда

Утро отъезда выдалось хмурым, но к тому моменту, когда мы добрались до вокзала Кингс-Кросс, тучи рассеялись, и сквозь стеклянный потолок пробились солнечные лучи. Платформа 9¾ гудела, как растревоженный улей — ученики прощались с родителями, тащили чемоданы, искали своих, смеялись и обнимались. Мы вышли из машины Артура, и я вдохнула запах дыма и угля. Красный «Хогвартс-экспресс» уже стоял на рельсах, выпуская клубы пара. Молли суетилась вокруг нас, поправляя мантии, завязывая шарфы, ворча, что Рон забыл перчатки. — Я не забыл, я их в карман положил, — оправдывался Рон. — В какой карман? — спросила Молли, выуживая откуда-то из его сумки злополучные перчатки. — Вот они где. Вечно у тебя всё вверх дном. — Это не я, это они сами, — буркнул Рон. Близнецы стояли чуть поодаль. Они не ехали в Хогвартс — в этот раз, — и Джордж с самого утра был в приподнятом настроении. — Ну что, брат, — сказал он, хлопнув Фреда по плечу. — Остаёшься за главного? А я пока магазин покручу. — Ты покрутишь? — усмехнулся Фред. — Да ты без меня там всё взорвёшь к концу недели. — Это не взрыв, это творческий беспорядок. — Творческий беспорядок — это когда на полках всё ровно, а у тебя — просто хаос. — Хаос — это тоже вид порядка. Просто не для всех. Молли перевела взгляд на меня, потом на Фреда. Я стояла рядом с ним, и его рука лежала на моём плече — спокойно, привычно, как будто так и должно быть. — Ну что, — сказала Молли, и в её голосе слышалась та особая теплота, которая бывает, когда смотришь на своих детей и понимаешь, что они выросли. — Сириус бы гордился. Очень гордился бы. Я почувствовала, как к горлу подступает комок. Сириус. Его имя всегда вызывало во мне бурю эмоций — боль, благодарность, тоску. И сейчас, в устах Молли, оно прозвучало как благословение. — Спасибо, — тихо сказала я. — Не за что, милая, — ответила Молли и обняла меня. — Вы — наша семья. И мы вас очень любим. — Мы тоже, — сказал Фред. — Ладно, — Джордж хлопнул в ладоши. — Хватит сантиментов. Поезд вот-вот отправится, а вы всё никак не нацелуетесь. — А мы и не целовались, — заметил Фред. — Вот и поцелуйтесь, — сказал Джордж. — А то мы все тут уже заждались. Я покраснела. Фред улыбнулся и повернулся ко мне. Его руки легли на мою талию, и он наклонился — так, что его лицо оказалось совсем близко. — При всех? — спросила я шёпотом. — При всех, — ответил он. Он поцеловал меня. Не коротко, не украдкой — по-настоящему, крепко, так, что я почувствовала тепло его губ, его дыхание, его руки, которые сжимали меня чуть сильнее обычного. Вокруг кто-то свистнул — кажется, Джордж. Кто-то сказал: «Наконец-то». Гермиона тихо ахнула. Рон, кажется, поперхнулся воздухом. Молли вздохнула — но не осуждающе, а как-то по-матерински, с теплотой и лёгкой грустью. — Ну что ж, — сказала она, вытирая глаза уголком платка. — Хорошо, что вы нашли друг друга. Очень хорошо. Фред отстранился, но не отпустил меня. — Не скучай, — сказал он. — Не буду, — ответила я. — Приеду на следующей неделе. — Я знаю. Джордж, который всё это время стоял с довольной улыбкой, добавил: — Только не вздумайте там весь Хогвартс переженить без нас. А то мы приедем — а уже все заняты. — Не переживай, — сказала Джинни, подходя к нам. — Мы оставим парочку на твою долю. — Спасибо, сестрёнка. Я в тебя верил. Поезд издал протяжный гудок. Пора было садиться. Мы обнялись с Молли, с Артуром, с близнецами. Фред поцеловал меня ещё раз — коротко, в лоб, и шепнул: «Люблю тебя». Я кивнула, не в силах сказать ни слова. — Поехали! — крикнул Рон, забираясь в вагон. Я поднялась на ступеньку, обернулась. Фред стоял на платформе, засунув руки в карманы, и улыбался. Джордж махал нам рукой. Молли вытирала слёзы. — Ты в порядке? — спросила Джинни, садясь рядом. — Да, — ответила я. — Просто… счастлива. Она улыбнулась и взяла меня за руку. — Это хорошо, — сказала она. — Это очень хорошо. И слова Молли: «Сириус бы гордился». Я надеялась, что это правда. Поезд тронулся. Я смотрела в окно, на проплывающие дома, поля, леса, и чувствовала, как внутри пустеет. Без близнецов было скучновато. Вагон казался тише, коридоры — длиннее. Я сидела в купе с Гарри, Роном, Гермионой и Джинни, слушала их споры о квиддиче, но мысли были далеко. — Скучаешь? — спросила Джинни, заметив мой взгляд. — Очень, — ответила я. — Они приедут на выходные, — сказала она. — Ты же знаешь. — Знаю. Это грело. Мысль о том, что я могу провести выходные в магазинчике, помогать близнецам, спать в его кровати, пить чай с Джорджем по утрам. Фред с Джорджем думали устроить меня официально на работу к ним потом. Идея мне нравилась. Покупатели уже полюбили меня — дети тянули ко мне руки, взрослые улыбались. Я чувствовала себя нужной. Полезной. Живой. Поезд мчался вперёд, унося меня в Хогвартс, где меня ждали уроки, профессора, новые заклинания. Но часть меня осталась в Косом переулке. В маленькой квартире с бежевыми обоями. В его объятиях. Я смотрела в окно, на проплывающие поля, и думала о том, что этот год будет трудным. Волан-де-Морт набирал силу, Пожиратели смерти похищали людей, мир рушился. Но я не одна. И это давало силы. Гарри сидел напротив, его зелёные глаза были задумчивыми. Он тоже думал о будущем. О том, что ждёт впереди. — Ты как? — спросила я. — Нормально, — ответил он. — А ты? — Тоже. Мы не говорили о Сириусе. Не могли. Слишком больно. Поезд замедлил ход. За окном замелькали огни Хогсмида. Мы начали собирать вещи, переодеваться в мантии. Я натянула школьную форму, поправила галстук. — Готова? — спросила Гермиона. — Готова, — ответила я. Мы вышли на платформу. Ночной воздух был холодным, прозрачным. Звёзды на небе казались невероятно яркими. Я подняла голову и увидела их — фестралов. Чёрных, невидимых для других, но я видела. Мы сели в кареты и поехали к замку. Хогвартс приближался — огромный, древний, с башнями, уходящими в небо. Окна светились, и в них угадывались тени людей. Я чувствовала, как сердце бьётся чаще. Мы вошли в Большой зал. Свечи парили под зачарованным потолком, отражая звёздное небо. Четыре длинных стола были заполнены учениками. Я села за стол Гриффиндора, между Джинни и Гермионой. — Смотрите, — сказал Рон, кивая на преподавательский стол. — Снейп наконец-то получил должность. — Какую? — спросил Гарри. — Защиты от тёмных искусств, — ответил Рон. — Наконец-то, — усмехнулась Гермиона. — Он добивался этого годами. Я смотрела на Снейпа. Он сидел на своём месте, мрачный, как всегда, но в его глазах было что-то новое. Удовлетворение. Дамблдор поднялся, и зал затих. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказал он. — Я рад видеть вас всех после летних каникул. Он сделал паузу, обводя взглядом учеников. — Как вы знаете, профессор Снейп будет преподавать Защиту от тёмных искусств. А профессор Слизнорт возвращается из отставки и будет вести зельеварение. По залу прошёлся шёпот. — И последнее, — сказал Дамблдор. — Времена становятся всё опаснее. Я прошу вас быть бдительными и не выходить за пределы школы без разрешения. Тишина повисла в зале. Я смотрела на Дамблдора, на его серебряную бороду, на голубые глаза за очками, и чувствовала, как страх сжимает грудь. Война приближалась. И мы были в её эпицентре. Но я не одна. У меня есть друзья. У меня есть семья. У меня есть он. Я улыбнулась, вспомнив его улыбку, его руки, его губы. — Эстра, ты чего улыбаешься? — спросила Джинни. — Так, — ответила я. — Ни о чём. — Врёшь. — Немного. Она усмехнулась и отодвинула тарелку. Пир начался. Я ела, слушала разговоры, смеялась над шутками. И думала о том, что этот год будет трудным. Но я справлюсь. Потому что я не одна. Потому что меня любят. Потому что я — жива. Первые недели шестого курса оказались такими же хаотичными, как и предупреждала Гермиона. Расписание висело на доске объявлений в гостиной Гриффиндора, и каждый день оно менялось, подстраиваясь под наши результаты СОВ. Я сдала экзамены хорошо — достаточно, чтобы посещать Зельеварение у профессора Слизнорта, Трансфигурацию у Макгонагалл, Защиту от Тёмных искусств у Снейпа и Заклинания у Флитвика. Ещё я записалась на факультатив по Прорицанию. Не потому, что верила в чайные листья и хрустальные шары. Мне просто хотелось понять: можно ли изменить будущее, если его узнать? Но в этот вечер мне предстояло нечто другое. Гермиона пригласила меня на ужин к профессору Слизнорту — в его знаменитый клуб, где собирались «талантливые» студенты. Я согласилась неохотно, но Гермиона сказала, что это хорошая возможность завести полезные знакомства. И что Гарри тоже будет. — Только не надевай ничего слишком нарядного, — предупредила она. — Слизнорт любит скромность. Я надела тёмно-синее платье, которое Джинни подарила мне на день рождения, и мы отправились в его кабинет. Он оказался огромным, заставленным старинной мебелью, портретами и фотографиями бывших учеников, которые добились успеха. Пахло дорогим вином и сладостями. Гостей было много. Гарри сидел в углу с каким-то парнем из Когтеврана, спорил о квиддиче. Гермиона сразу же ушла разговаривать с профессором, оставив меня одну. Я взяла бокал с тыквенным соком и отошла к окну, рассматривая звёзды. — Привет, — раздался голос сбоку. Я обернулась. Рядом стоял парень — высокий, с короткими тёмными волосами и нагловатой улыбкой. Я узнала его. Кормак Маклагген. Мы учились на разных курсах — он был на пятом, — но я часто видела его в Большом зале. Он всегда сидел с другими слизеринцами и громко смеялся. — Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но отстранённо. — Ты Эстра, да? — спросил он, подходя ближе. — Блэк-Лестрейндж? Я тебя часто видел. Ты всегда с этой компанией. — Да, это я, — сказала я, делая шаг назад. Он не понял намёка. — Красивое платье, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы. — Тебе идёт. — Спасибо, — ответила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его взгляд был слишком откровенным. — Слушай, — он наклонился ближе, понижая голос, — а у тебя кто-нибудь есть? Ну, парень? Или ты свободна? Я посмотрела на него. В его глазах читалась уверенность, что он мне понравится. Что я сейчас растаю, скажу «нет» и брошусь в его объятия. — Есть, — ответила я. Мой взгляд скользнул по нему. Стоял полностью идеально одетый, как будто с иголочки, и это его кривая улыбка раздражала. — Уизли? — спросил он, и в его голосе прозвучало пренебрежение. — Фред? Я слышал, вы с ним… ну, встречаетесь. — Да, — сказала я. — И что с того? — Ничего, — он пожал плечами, но его улыбка стала шире. — Просто… Уизли — они не постоянны. Ты же знаешь. Они вечно шутят, взрывают всё вокруг. Не умеют делать то, что нужно. А я, например, умею. — Что именно? — спросила я, приподняв бровь. — Ухаживать, — ответил он, подмигивая. — Фред не заходил в Хогвартс ни разу с начала учебного года, а я вот здесь. Каждый вечер могу гулять с тобой по территории. Показать тебе места, которые ты, может, не видела. Я почувствовала, как внутри закипает злость. — Во-первых, — сказала я, — Фред занят. У него бизнес, и я уважаю это. Во-вторых, я не нуждаюсь в том, чтобы меня водили по территории, как собачку. Я уже всё видела. А в-третьих… Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Даже если бы у меня никого не было, я бы всё равно не пошла с тобой. Кормак побледнел. Его улыбка исчезла. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Уизли — не пара для тебя. — Это моё дело, — ответила я и отвернулась. Он что-то ещё сказал, но я не слушала. Я отошла к Гермионе, которая как раз закончила разговор с профессором. — Ты чего такая красная? — спросила она. — Этот Маклагген, — сказала я. — Он приставал. — О, — Гермиона закатила глаза. — Извини. Я не знала, что он будет здесь. Он сам напросился. — Ничего, — ответила я. — Я поставила его на место. — Молодец, — улыбнулась она. Ужин продолжался. Я ела, слушала разговоры, но мысли были далеко. Я думала о Фреде. О том, как он сейчас в магазине, наверное, спорит с Джорджем о новой вредилке. О том, как он улыбнётся, когда я расскажу ему об этом вечере. В пятницу он не приехал. У него были срочные дела, и я осталась в Хогвартсе. Гуляла по территории с Гарри и Гермионой, смотрела на Чёрное озеро, на Запретный лес. — Ты скучаешь? — спросил Гарри. — Очень, — ответила я. — Он приедет, — сказал Гарри. — Не переживай. — Я знаю, — ответила я. Мы сели на берегу. Вода была тёмной, холодной. Я смотрела на звёзды и думала о том, что Кормак был прав в одном: Фред не приезжал. Но это не делало его хуже. Это делало его занятым. Ответственным. Моим. — Эстра, — сказала Гермиона. — Ты в порядке? — Да, — ответила я. — Просто задумалась. Она кивнула, и мы замолчали. На следующее утро я проснулась от совы, которая принесла письмо. Почерк Фреда — торопливый, размашистый. «Прости, что не приехал. Дела. Джордж чуть не поджёг склад. Приеду в следующую пятницу. Обещаю. Скучаю. Люблю». Я улыбнулась, прижала письмо к груди и пошла на завтрак. Кормак сидел за столом Слизерина и смотрел на меня. Я не отвела взгляда. Пусть знает: меня не сломать. Учёба продолжалась. Зельеварение, Трансфигурация, Защита от Тёмных искусств, Заклинания. Я училась, старалась, получала похвалы. А по ночам, когда спальня затихала, я доставала его письма и перечитывала. Строка за строкой. Слово за словом. «Скучаю. Приеду. Люблю». *** Башня Прорицаний встретила нас привычным запахом ладана и пыли. Тяжёлые шарфы свисали с потолка, заставляя помещение выглядеть то ли уютным, то ли клаустрофобным, в зависимости от настроения. Сегодня я склонялась ко второму варианту. Мы с Гермионой устроились на пуфиках в углу — подальше от любопытных глаз, поближе к окну, за которым темнело осеннее небо. Лаванда Браун и Парвати Патил сидели впереди, перешёптываясь и поглядывая на хрустальный шар, который профессор Трелони водрузила на центральный столик. Трелони была сегодня в особенно экзальтированном настроении. Её огромные очки блестели, шарфы развевались при каждом движении, и она то и дело поднимала палец кверху, словно ловила невидимые знаки. — Дети мои, — начала она, обводя класс взглядом, — сегодня я хочу спросить вас не о символах в чайной гуще и не о расположении звёзд. Я хочу спросить о другом. Для чего вы пришли сюда? Зачем вы выбрали Прорицание? Лаванда подняла руку первой. — Мне всегда было интересно, — сказала она, и её глаза загорелись. — Моя бабушка умела предсказывать погоду по полёту птиц, и я хочу научиться так же. — Похвально, — кивнула Трелони. — Интерес к семейным традициям — это дар. Парвати добавила: — А я хочу понять, что ждёт меня в будущем. Кого я встречу, куда поеду… Это же так захватывающе — заглянуть за завесу! — Завеса, — задумчиво повторила Трелони. — Да, завеса между мирами. Некоторые называют это Смертью. Некоторые — Судьбой. Она повернулась к Невиллу, который сидел в заднем ряду и старательно прятал лицо за учебником. — Мистер Долгопупс? Ваша причина? Невилл покраснел, опустил книгу и пробормотал: — Моя бабушка сказала, что мне нужно развивать интуицию. Она говорит, что я слишком… приземлённый. — Бабушки часто мудры, — сказала Трелони, но в её голосе не было энтузиазма. Она перевела взгляд на меня. — Мисс Блэк-Лестрейндж? Вы пришли сюда не с подружкой, не из любопытства. Я вижу. В ваших глазах — тень. Что привело вас? Я почувствовала, как Гермиона рядом замерла. Все взгляды устремились на меня. Я смотрела на хрустальный шар, который стоял на столе. Внутри него клубился туман — белый, молочный, непроницаемый. Но я видела в нём нечто другое. Свою сферу. Ту, которую нашла в Отделе тайн. Ту, в которой застыло пророчество, сказанное тихим, шипящим голосом. — Я увидела шар с предсказанием, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Не здесь. В другом месте. И я хочу понять, что оно значит. Почему оно выбрало меня. Можно ли его изменить. Трелони подалась вперёд. Её глаза за толстыми стёклами казались огромными, немигающими. — Пророчество, — прошептала она. — Вы слышали пророчество? — Часть, — ответила я. — Не всё. — И что же в нём было? Я замолчала. В голове всплыли слова — тихие, шипящие, они въелись в память, как шрамы от пера Амбридж. «Когда стены рухнут, а небо затянет дымом, ты встанешь на его пути. Но ты не удержишь. Ты увидишь, как его глаза ищут твои в последний раз, а потом гаснут. Смысл твоей жизни лежал в той холодной руке, которую ты держала под обломками…» — Там говорилось о ком-то, — сказала я. — О том, кто умрёт. О том, чью холодную руку я буду держать под обломками. И я не знаю, кто это. Я не знаю, о ком пророчество. В классе стало тихо. Даже Лаванда перестала крутить свою прядь. — Вы хотите узнать, кто это? — спросила Трелони. — Я хочу понять, можно ли изменить будущее, если ты знаешь о нём, — ответила я. — И ещё… я хочу знать, кто тот человек, которого я не смогу спасти. Кого я буду держать за руку, когда уже ничего нельзя будет сделать. — Вы боитесь, что это кто-то из близких? — голос Трелони был мягким, почти ласковым. — Я боюсь, — призналась я. — Боюсь, что это случится. И боюсь, что ничего не смогу изменить. Трелони долго молчала. Потом подошла к столу, взяла хрустальный шар и поднесла его к свету. — Пророчество не называет имён, — сказала она. — Оно говорит о событиях, но не о людях. Вы узнаете, о ком речь, только когда придёт время. И тогда у вас будет выбор. Всегда есть выбор. — А если я не смогу? — прошептала я. — Если я не успею? — Тогда вы будете знать, что сделали всё, что могли, — ответила Трелони. — И этого достаточно. Гермиона сжала мою руку под столом. Я не отводила взгляда от шара. Урок закончился. Мы вышли в коридор, и прохладный воздух ударил в лицо. — Ты как? — спросила Гермиона. — Не знаю, — ответила я. — Но, кажется, я стала чуть ближе к ответу. — К какому? — К тому, можно ли изменить судьбу, — сказала я. — Наверное, можно. Если не бояться. Гермиона кивнула, и мы пошли к выходу. А в голове всё ещё звучал голос — тихий, шипящий, он шептал слова, которые я не могла забыть. И один вопрос жёг изнутри: кто тот человек, чью холодную руку я буду держать под обломками? Кого я не смогу спасти? И смогу ли я вообще что-то сделать, чтобы этого не случилось? Беспокойство висело в воздухе, как туман. Оно не имело формы, но я чувствовала его кожей — липкое, тяжёлое, оно оседало на плечах, когда я шла по коридорам Хогвартса. Даже стены, которые всегда казались мне такими надёжными, теперь давили. Я ловила себя на том, что оглядываюсь, прислушиваюсь к шагам за спиной, но ничего не видела. Только тени. Только своё отражение в тёмных окнах. Шестой курс оказался именно таким, как предсказывала Гермиона — изматывающим, сложным, полным требовательных преподавателей и бесконечных домашних заданий. N.E.W.T. висели над нами, и даже в выходные мы сидели в гостиной с учебниками. Уроки стали интенсивнее. Макгонагалл требовала от нас невербальных заклинаний, и это было настоящим испытанием. Я стояла перед столом, сжимая палочку, и пыталась превратить енота в подсвечник, не произнося ни слова. Енот чихал, крутился, но не желал превращаться. — Концентрация, мисс Блэк-Лестрейндж, — сказала Макгонагалл, проходя мимо. — Невербальные заклинания требуют полного контроля над разумом. Я сжала палочку крепче, представила подсвечник — ровный, с четырьмя ножками, блестящий. Енот дёрнулся и превратился в кривой предмет с тремя ножками. — Плохо, — сказала Макгонагалл. — Но для начала — приемлемо. Я кивнула и села на место. Гермиона, сидевшая рядом, уже превратила своего енота в изящную серебряную вазу. — Ты слишком много думаешь, — прошептала она. — Знаю, — ответила я. — О чём? — О том, как не отстать от тебя, — усмехнулась я. — Ты не отстаёшь, — серьёзно сказала она. — У тебя такие же оценки, как у меня. А по зельям — даже лучше. Слизнорт в восторге. — Он от всех в восторге, кто варит идеальные зелья. — Не от всех, — возразила Гермиона. — От тебя — особенно. Я промолчала, но внутри стало теплее. Защита от Тёмных искусств со Снейпом была напряжённой. Он требовал, чтобы мы отрабатывали щиты и заклинания без палочек. Мы тренировались в парах, и я часто работала с Гарри. — Твой щит стал крепче, — заметил он, когда моя защита выдержала его атаку. — Тренируюсь, — ответила я. — Вижу. Снейп прошёл мимо, бросив на нас быстрый взгляд. — Продолжайте, — сказал он и отошёл к другим ученикам. На Зельеварении у Слизнорта я чувствовала себя уверенно. Я варила эликсиры быстро и точно, и профессор часто ставил меня в пример. — Мисс Блэк-Лестрейндж, покажите, как добавить корень мандрагоры, — говорил он. — У вас отлично получается. Гермиона смотрела на меня с уважением. Мы часто соревновались, кто быстрее сварит зелье, и я выигрывала так же часто, как и она. — Ты учишься лучше, чем все на нашем курсе, — сказала она однажды. — Мы учимся одинаково, — ответила я. — Почти, — улыбнулась она. По вечерам, после ужина, я сидела в гостиной Гриффиндора и делала домашние задания. Пергаменты, чернила, учебники — всё это громоздилось на столах, и мы писали, переписывали, заучивали формулы и заклинания. Я работала быстро, почти не отвлекаясь, и часто заканчивала раньше других. — Ты уже всё сделала? — удивился Рон, когда я закрыла учебник по трансфигурации. — Да, — ответила я. — А ты? — Я только начал, — вздохнул он. — Тогда не отвлекайся. Я вставала, потягивалась и подходила к окну. За стёклами темнело, и в этом сумраке я чувствовала себя странно спокойно. Здесь, в стенах Хогвартса, было безопасно. По крайней мере, сейчас. В один из вечеров я сидела в гостиной одна. Гермиона ушла в библиотеку, Гарри и Рон играли в шахматы, Джинни читала книгу. Я смотрела на огонь в камине и перебирала в голове заклинания, которые нужно было выучить к завтрашнему уроку. — Эстра, — сказал Гарри, отрываясь от доски. — Ты в порядке? — Да, — ответила я. — Просто повторяю материал. — Ты всегда повторяешь, — заметил Рон. — Может, отдохнёшь? — Отдохну после экзаменов, — ответила я. — После N.E.W.T. отдохнёшь, — усмехнулся он. — А до них ещё учиться и учиться. — Вот именно, — сказала я. Я снова открыла учебник. Учёба продолжалась. Зельеварение, Трансфигурация, Заклинания, Прорицание. И ещё один факультатив — Магловедение, которое теперь вела Алекто Кэрроу. На Прорицании профессор Трелони рассказывала о толковании снов и расположении звёзд. Я слушала, иногда записывала, но больше думала о том, как применить полученные знания на практике. Гадание на чайной гуще казалось мне бесполезным, но астрология — интересной. Я запоминала названия планет, их влияние на судьбы людей, и пыталась найти закономерности. — Мисс Блэк-Лестрейндж, — сказала Трелони однажды, заглядывая в мою чашку. — Вы скоро получите важное известие. — Какое? — спросила я. — Это пока скрыто, — загадочно ответила она и перешла к следующему ученику. Гермиона закатила глаза. — Она это всем говорит, — прошептала она. — Может быть, — ответила я. — Но иногда она оказывается права. — Редко, — возразила Гермиона. Я пожала плечами. Мне нравилось Прорицание. Оно давало иллюзию, что можно заглянуть за горизонт. Даже если это была иллюзия. Алекто Кэрроу, преподавательница Магловедения, была пожирательницей смерти и Гарри было известно об этом. Её уроки были обязательными, и она не скрывала своего презрения к магглам. — Маглы — это животные, — говорила она с кафедры. — Они не заслуживают ни уважения, ни прав. Я сжимала кулаки, но молчала. Не время. Не сейчас. Но внутри зрело желание что-то сделать, как-то противостоять. После её уроков я возвращалась в гостиную и садилась за учебники. Учёба отвлекала. Помогала не думать о том, что происходит за стенами. А по ночам, когда спальня затихала, я лежала без сна. Смотрела в потолок и думала о том, как правильно наложить щит, как сварить зелье удачи, как произнести невербальное заклинание. Я прокручивала в голове формулы, жесты, ингредиенты. Это успокаивало. Я закрывала глаза и засыпала с мыслью о том, что завтра будет новый день. Новые уроки. Новые заклинания. Беспокойство не уходило. Оно сидело под рёбрами, но я научилась с ним жить. Я просто делала то, что должна: училась, старалась, не отставала от Гермионы. И это давало мне чувство, что я не стою на месте. Что я делаю хоть что-то правильно. *** Я сидела в гостиной Гриффиндора, на диване у камина, и перелистывала учебник по трансфигурации. Слова не хотели складываться в голове, и я поймала себя на том, что пятый раз перечитываю один и тот же абзац. Рядом, на ковре, устроились Гарри, Рон и Гермиона. Гарри держал в руках какую-то старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте, с выцветшими буквами на обложке. — Что это у тебя? — спросила я, откладывая свой учебник. — Слизнорт дал, — ответил Гарри, пожимая плечами. — Сказал, что это его старый учебник по зельеварению, когда он сам учился. Там полно пометок, рецептов, советов. — И ты теперь лучший зельевар на курсе, — усмехнулся Рон, жуя лакричную палочку. — Даже Гермиону обогнал. — Не обогнал, — возразила Гермиона, но в её голосе не было обиды. Скорее, лёгкая зависть. — Просто у него есть подсказки. — А у тебя — твои мозги, — сказал Рон. — И ты всё равно лучшая. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то тёплое, почти нежное. Рон, кажется, не заметил — он откусил ещё кусок лакричной палочки и откинулся на спинку кресла. Я потирала затылок, разминая шею. В последнее время я много сидела за учебниками, и мышцы затекали. — И что, действительно помогает? — спросила я у Гарри. — Эта книга? — Очень, — кивнул он. — Там есть советы, о которых я бы никогда не додумался сам. Например, как резать корни мандрагоры не вдоль, а поперёк — зелье получается прозрачным. — Слизнорт в восторге, — добавил Рон. — Он уже три раза поставил Гарри в пример. Говорит, что у него талант. — Не у меня, — сказал Гарри, похлопывая по книге. — У этого парня. Принца-полукровки. — Принца-полукровки? — переспросила я, приподнимая бровь. — Так он подписался, — объяснил Гарри. — Я не знаю, кто это. Но он гений. Гермиона нахмурилась. — Мне это не нравится, — сказала она. — Ты полагаешься на чьи-то чужие заметки, а не на свои знания. — А если знания правильные? — парировал Гарри. — Ты не знаешь, кто этот человек. Может быть, он тёмный волшебник. — Или гениальный, — сказал Гарри. — Я склоняюсь ко второму. Рон отложил лакричную палочку и посмотрел на Гермиону. — Ты просто ревнуешь, что он стал варить зелья лучше тебя, — сказал он. — Я не ревную, — ответила Гермиона, но её щёки порозовели. — Я беспокоюсь. — О чём? — О том, что Гарри слишком доверяет неизвестному источнику. Я слушала их, переводила взгляд с одного на другого. Рон жевал, Гермиона смотрела на него с тем самым выражением, которое я замечала уже несколько раз — смесь раздражения и… чего-то ещё. Она часто смотрела на Рона, когда думала, что никто не видит. А Рон, кажется, ничего не замечал. — Ладно, — сказал Гарри, закрывая книгу. — Хватит о зельях. Я хотел вам кое-что рассказать. — Что? — спросил Рон. — Дамблдор показал мне воспоминания в Омуте памяти. Про Тома Реддла. Я выпрямилась, отложив учебник. Гермиона подалась вперёд, её лицо стало серьёзным. Рон перестал жевать. — И что там? — спросила я. — Реддл спрашивал профессора Слизнорта о крестражах, — сказал Гарри. — О том, как разделить душу и спрятать её части в предметах. — Это же тёмная магия, — прошептала Гермиона. — Самая тёмная, — кивнул Гарри. — Дамблдор считает, что Волан-де-Морт создал несколько крестражей. И пока они существуют, он бессмертен. — Несколько? — переспросил Рон, вытаращив глаза. — Одного мало? — Очевидно, он хотел быть в безопасности, — сказал Гарри. — Но как их уничтожить? — спросила я. — Нужно найти и разрушить, — ответил Гарри. — Дамблдор уже нашёл один. Кольцо. — Кольцо? — переспросила я, и у меня внутри что-то ёкнуло. Я вспомнила своё кольцо — бабушки Вальбурги, рубин в серебряной оправе. Но это было другое. — Да, — кивнул Гарри. — Оно проклято. Дамблдор повредил руку, когда надевал его. — Он жив? — спросил Рон. — Жив, — сказал Гарри. — Но рука… она почернела. Мы замолчали. В камине потрескивали угли, и я смотрела на огонь, переваривая услышанное. — И сколько их всего? — спросила я, потирая затылок. — Дамблдор думает, что семь, — ответил Гарри. — Частей души. — Семь? — Рон присвистнул. — Это же безумие. — Волан-де-Морт безумен, — сказала Гермиона. — А Дамблдор хочет, чтобы я помог ему их найти, — добавил Гарри. Я посмотрела на него. На его зелёные глаза, на шрам, который никогда не исчезнет. — Ты согласился? — спросила я. — А у меня есть выбор? — ответил он. Я покачала головой. — Наверное, нет. Рон вздохнул. — Влипли мы, — сказал он. — Как всегда. Гермиона посмотрела на него, и в её глазах снова появилось то выражение — тёплое, почти нежное. Рон поймал её взгляд и слегка смутился. — Что? — спросил он. — Ничего, — ответила Гермиона, отводя глаза. Я улыбнулась. Несмотря на всё — на войну, на крестражи, на страх, — были моменты, которые напоминали, что мы ещё живы. Что мы ещё можем шутить, смущаться, смотреть друг на друга. — Ладно, — сказал Гарри, вставая. — Завтра рано вставать. Пойду спать. — Спокойной ночи, — сказала я. — Спокойной ночи, — ответили Рон и Гермиона. Мы разошлись. Я легла в кровать, но долго не могла уснуть. В голове крутились мысли о крестражах, о Волан-де-Морте, о том, что Гарри предстоит сделать. И о том, что я не знаю, смогу ли помочь. Но я знала одно: я буду рядом. Что бы ни случилось. *** Гарри начал пропадать. Не то чтобы он исчезал физически — он ходил на уроки, появлялся в Большом зале, иногда даже улыбался. Но что-то в нём изменилось. Он отстранился от Рона и Гермионы, которые были заняты своей драмой, и всё чаще уходил куда-то один, сжимая в руке карту Мародёров. Я видела, как он склоняется над пергаментом в углу гостиной, как водит палочкой, высматривая чьё-то имя. Его зелёные глаза стали какими-то пустыми, и под ними залегли тени — он явно не спал ночами. — Ты видел Гарри? — спросила я у Рона, когда мы шли в гостиную после ужина. — Нет, — ответил он, пожимая плечами. Его рыжие волосы были взлохмачены, и он выглядел растерянным. — Наверное, опять следит за Малфоем. Он помешался на этом. — Может, и не зря, — сказала я, вспоминая, как Драко смотрел на нас в коридоре — испуганно, загнанно, как зверь в клетке. — Гарри вечно ищет приключения, — вздохнула Гермиона, поправляя сумку с книгами. — Но в этот раз, кажется, он нашёл что-то серьёзное. — Надеюсь, не найдет неприятности на свою голову, — буркнул Рон, и мы свернули к портрету Полной Дамы. Гермиона часто сидела у камина с учебником, но я видела, что она не читает. Её взгляд уходил куда-то в сторону, туда, где Рон сидел с Лавандой. Лаванда Браун — девушка с вечно накрашенными губами и приторным смехом — буквально липла к Рону. Она поправляла ему воротник, заглядывала в глаза, шептала что-то на ухо, и Рон краснел, но не отстранялся. — Ты как? — спросила я однажды, садясь рядом с Гермионой на диван. — Нормально, — ответила она, но в её голосе слышалась горечь, как от прокисшего сока. Она сжимала книгу так, что костяшки побелели. — Он дурак, — сказала я. — И она дура. — Кто? — Рон и Лаванда. Ты видела, как она на него смотрит? Как будто он — единственный мужчина на свете. А он ходит с таким видом, будто выиграл в лотерею. Только вот лотерея эта — фальшивая. Гермиона усмехнулась, но безрадостно. — Лаванда не дура. Она просто… влюблена. А Рону нравится внимание. Он никогда не был в центре такого обожания. — Это пройдёт, — сказала я. — Рано или поздно он поймёт, что Лаванда — это не ты. — Откуда ты знаешь? — Потому что он любит тебя. Даже если сам этого ещё не понял. Гермиона посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы. Она обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что ты рядом. И за то, что не бросаешь меня в этом кошмаре. Я погладила её по спине. Мне было жаль Гермиону. У меня с Фредом никогда не было таких драм — мы всегда были вместе, всегда на одной волне. Да, он стал бизнесменом, пропадал в магазине, но каждую свободную минуту приезжал в Хогвартс, или я приезжала к нему в Косой переулок. Мы не ссорились из-за ерунды, не ревновали к первому встречному. Может быть, потому что мы оба знали: это всерьёз. Надолго. Навсегда. Джинни тоже переживала свой роман. Она встречалась с Дином Томасом — симпатичным парнем из Гриффиндора, с кудрявыми волосами и весёлыми глазами. Я часто видела их вместе: они держались за руки, целовались в коридорах, и Джинни выглядела счастливой. Дин был хорошим — добрым, заботливым, и я радовалась за неё. Но Гарри, кажется, не был в восторге. Я замечала, как он смотрит на них, как хмурится, когда Джинни смеётся над шутками Дина. Однажды я увидела, как они целуются у лестницы, и Гарри отвернулся, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он стоял в тени колонны, и его лицо было каменным. — Ты ревнуешь? — спросила я его позже, когда мы остались вдвоём в гостиной. — Нет, — ответил он слишком быстро, отводя глаза. — Врёшь, — усмехнулась я. — Может быть, — признался он, и в его голосе послышалась боль. — Но она с Дином. И он хороший парень. Я не имею права… — Право тут ни при чём, — перебила я. — Чувства не спрашивают разрешения. Если она тебе нравится — скажи. — Не могу, — ответил Гарри, и я увидела, как его руки дрожат. — Не сейчас. Не теперь. — Тогда хотя бы не мучай себя, — сказала я. — И не смотри на них, если тебе больно. Он кивнул, но я знала, что он не послушает. В один из вечеров мы сидели в нашей комнате — я, Джинни и Гермиона. Лаванда и Парвати ушли в гостиную, и мы остались одни. Я лежала на кровати, поджав ноги, подперев голову рукой. Джинни расчёсывала свои длинные рыжие волосы, а Гермиона читала книгу, но я видела, что она не сосредоточена — её глаза бегали по строчкам, не останавливаясь. — Эстра, — сказала Джинни, откладывая расчёску. — Насколько у вас с Фредом серьёзно? — Судя по тому, что мы больше года почти вместе… я ничего не слышу, — усмехнулась я. Джинни и Гермиона переглянулись. Я улыбнулась. — Ты прикалываешься? — спросила Джинни. — Немного. Вообще, он стал слишком занятым бизнесменом. Только и знает, что пропадать в магазине. — Бедняжка, — усмехнулась Гермиона. — Твой парень зарабатывает деньги, а ты страдаешь. — Страдаю, — кивнула я. — Особенно по ночам. — По ночам? — переспросила Джинни, и её брови взлетели вверх. — И чем же вы занимаетесь? — Обычными делами. Разговариваем, смотрим на звёзды. — И всё? — не поверила Джинни. — Иногда он учит меня невербальным заклинаниям, — сказала я, и Гермиона прыснула. — Невербальным? — Джинни приподняла бровь. — И как успехи? — Отличные. Особенно в тех заклинаниях, которые не требуют слов. Джинни закатила глаза, но улыбнулась. — Так насколько серьёзно? — не отставала она. — Свадьбу планируете? — Сначала свадьба, потом дом, потом дети, — ответила я. — А маленьких Уизли ждать? — спросила Джинни, и в её глазах запрыгали чертики. Я рассмеялась, чувствуя, как жар заливает щёки. — Джинни, мы ещё даже не помолвлены. — Ну, мало ли. Вдруг ты уже планируешь? Или, может, уже есть что-то, о чём мы не знаем? — Ну, — я сделала паузу, вспоминая ночи, проведённые в квартире над магазином, его руки, его дыхание, — у Фреда хорошая реакция. Так что, наверное, маленькие Уизли когда-нибудь появятся. Но не раньше, чем мы будем к этому готовы. Джинни поперхнулась воздухом. Гермиона закашлялась, прикрывая рот рукой. — Хорошая реакция? — переспросила Джинни, и её уши стали пунцовыми. — Эстра! — Что? — я невинно захлопала глазами. — Я имела в виду, что он быстро принимает решения. В бизнесе. — В бизнесе? — не поверила Гермиона. — А в чём ещё? — Ты невыносима, — сказала Джинни, но улыбнулась. — Знаю, — ответила я. — Так что, мне стоит готовиться стать тётей? — спросила Джинни, когда смех утих. — Не раньше, чем я стану миссис Уизли, — ответила я. — Сначала свадьба. Потом дом. Потом дети. Всё по порядку. — Как в учебнике по трансфигурации, — заметила Гермиона. — Именно, — кивнула я. — Ты будешь красивой невестой, — сказала Джинни. — А ты — моей подружкой, — ответила я. — А я? — спросила Гермиона. — А ты — свидетельницей. Будешь держать мою палочку, пока я буду говорить клятву. — Договорились, — кивнула Гермиона. — Только сначала надо, чтобы Фред сделал предложение, — заметила Джинни. — Сделает, — сказала я. — Я ему намекну. — Намекни, — усмехнулась Гермиона. — Или скажи прямо. Мужчины не понимают намёков. — Как Рон, например, — добавила Джинни. Гермиона вздохнула. — Рон не понимает ничего, — сказала она. — Ни намёков, ни прямых слов. — Он одумается, — сказала я. — Просто дай ему время. — А если не одумается? — спросила Гермиона. — Тогда мы найдём тебе кого-то лучше, — ответила я. — Например, Гарри. — Гарри занят, — усмехнулась Джинни. — Он смотрит на меня, а не на Гермиону. — Так вы двое, — я перевела взгляд с Джинни на Гермиону, — не можете поделить одного парня? — У нас разный вкус, — ответила Джинни. — Гарри — милый, но слишком загадочный. А Рон — простой, как три кната. — Зато честный, — заметила Гермиона. — И ревнивый, — добавила Джинни. — И глупый, — сказала я. — И рыжий, — хором закончили мы и снова засмеялись. В комнате было тепло и уютно. Луна светила в окно, и её серебряный свет падал на наши лица. Я чувствовала, как напряжение последних дней отпускает, как страх отступает. Гарри не было видно уже несколько дней — он пропадал где-то с картой Мародёров, и мы не знали, где он. Иногда я видела его в коридоре — он проходил мимо, не замечая нас, уставившись в пергамент. Он выглядел бледным, осунувшимся, и под его глазами залегли тени, как у человека, который не спит по ночам. Рон был занят своей Лавандой. Они ходили на свидания в Хогсмид, целовались в коридорах, и это было настолько приторно, что меня тошнило. Лаванда вечно висла на нём, поправляла его мантию, шептала что-то на ухо, и Рон краснел, но не отстранялся. Однажды я увидел, как он обнимает её у лестницы, и его руки лежали на её талии так, будто он боялся, что она упадёт. — Рон, ты идёшь? — окликнул его Гарри, проходя мимо. — Иду, — ответил Рон, но не двинулся с места. — Тогда иди, — сказал Гарри и скрылся за углом. Я вздохнула. Гарри был сам не свой. Рон — влюблённый дурак. А Гермиона страдала в одиночестве. — Где Гарри? — спросила я у Гермионы. — Не знаю, — ответила она. — Он сказал, что ему нужно кое-что проверить. — Опять Малфой? — спросила Джинни. — Наверное, — вздохнула Гермиона. — Он помешался на этом, — сказала я. — А вдруг он прав? — заметила Джинни. — Вдруг Малфой действительно что-то задумал? — Тогда мы узнаем, — ответила я. — Рано или поздно. — Главное, чтобы не слишком поздно, — прошептала Гермиона. Мы замолчали. В окно светила луна, и её серебряный свет падал на наши лица. — Рон опять ушёл с Лавандой, — сказала Джинни, нарушая тишину. — Они невыносимы, — ответила я. — Я видела, как она целовала его у лестницы. Прямо при всех. У меня аж зубы свело. — Гермиона, ты как? — спросила Джинни. — Нормально, — ответила она, но в её голосе слышалась боль. — Я уже привыкла. — Нельзя привыкать к боли, — сказала я. — Это неправильно. — А что мне делать? — спросила Гермиона. — Бегать за ним? Умолять, чтобы он вернулся? — Нет, — ответила я. — Ждать. Он одумается. — Ты уверена? — спросила Гермиона. — Уверена, — сказала я. — Потому что он любит тебя. Даже если сам этого не понимает. Гермиона посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила я. *** Скорая зима в Хогвартсе была пропитана запахом мокрой листвы и приближающихся холодов. Выпал уже первый снег. Мы поднимались на трибуны, и с каждым шагом деревянные ступеньки скрипели под ногами, а ветер становился всё сильнее. Трибуны квиддичного стадиона были огромными — они уходили вверх, как горные склоны, и казалось, что до самого верха идти целую вечность. Я смотрела вниз, на поле, которое с каждой минутой становилось всё дальше, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Ненавижу эти трибуны, — сказала Джинни, переводя дыхание. — Каждый раз думаю, что мы не дойдём. — Зато вид отличный, — ответила я, глядя на золотые и красные знамёна, которые трепетали на ветру. — Если не упадёшь, — усмехнулась она. Гермиона шла молча. Она была бледной, и её руки дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Я знала, что она переживает за Рона, но не решалась заговорить. Иногда молчание было лучше любых слов. Мы нашли свои места — на самом верху, почти у края. Отсюда поле казалось игрушечным, а игроки — маленькими фигурками. Я села между Гермионой и Джинни, вцепившись в деревянные перила. Ветер трепал волосы, и я чувствовала, как холод пробирается под мантию. — Холодно, — сказала я, поёживаясь. — Скоро начнётся, — ответила Джинни, — и станет жарко. — От игры? — спросила я. — От криков, — усмехнулась она. Внизу, на поле, игроки в алых мантиях носились над землёй, разминаясь перед матчем. Рон стоял перед воротами, бледный, как полотно. Я видела, как его руки дрожат на метле, как он кусает губы и переводит взгляд с одного бладжера на другой. Даже отсюда, с высоты, было заметно, как он нервничает. — Он сейчас упадёт, — сказала я Гермионе, перекрикивая шум толпы. — Не упадёт, — ответила она, и её голос дрожал. — Он тренировался. Он справится. Она сжимала край мантии так, что костяшки побелели. Я заметила, как она кусает губу — привычка, которая появлялась у неё только в минуты сильного волнения. — Ты сама в это веришь? — спросила я. — Должна, — ответила Гермиона, и в её глазах я увидела не только надежду, но и страх. — Он мой друг. Я должна в него верить. — Друг? — переспросила я. — Друг, — повторила она, но её голос дрогнул. Свисток. Матч начался. Снусмерители метались, бладжеры свистели, и Рон… Рон ловил квоффл раз за разом. Он бросался к шарам с такой скоростью, что я не успевала следить. Слизеринцы атаковали, но мяч не проходил. Рон отбивал его, как стенка, и трибуны взрывались аплодисментами. — Он делает это! — закричала я, вскакивая с места. — Он делает это, — повторила Гермиона, и в её голосе слышалось облегчение. Она даже улыбнулась — впервые за последние дни. — Ты видел тот сейв? — крикнула Джинни, хватая меня за руку. — Он отбил головой! Головой! — Рон у нас гений, — ответила я. Гарри носился по полю, высматривая снитч. Я заметила, как он обогнал Малфоя, но тот был слишком медленным сегодня. Гарри поймал золотой шарик, и матч закончился победой Гриффиндора. Мы спустились на поле. Спуск был долгим — ступеньки скрипели, ветер дул в лицо, и я чувствовала, как ноги устали. Но внутри всё пело от радости. Рон стоял в центре, окружённый командой, и его лицо сияло. Кто-то хлопал его по спине, кто-то кричал «Ура!», а он только улыбался, глупо и счастливо. — Рон! — закричала Лаванда Браун, прорываясь сквозь толпу. Она подбежала к нему и повисла на шее. — Ты был великолепен! Я так горжусь тобой! Ты слышишь? Ты лучший вратарь в истории Хогвартса! Она целовала его прямо в губы — раз, второй, третий. Рон покраснел, но не отстранился. Его руки обвили её талию, и он улыбался — радостно, свободно, как будто забыл обо всём на свете. — Ладно, — сказал он, отстраняясь, но не отпуская. — У меня уже губы болят от твоих поцелуев. — А я не перестану, — пропела Лаванда и снова прижалась к нему. — Ты теперь мой герой. Мой личный герой. — Ну, если ты так настаиваешь… — Рон усмехнулся, и они снова поцеловались, уже не стесняясь никого. Я посмотрела на Гермиону. Она стояла в стороне, сжав губы, и её глаза блестели — то ли от ветра, то ли от слёз. Она смотрела на Рона и Лаванду, и на её лице застыло выражение, которое я не могла описать. Боль, обида, ревность — всё смешалось в один горький комок. — Гермиона, — сказала я, подходя к ней. — Я в порядке, — ответила она, но её голос дрожал. — Ты не в порядке, — сказала я. — Я вижу. — Я просто… — она замолчала, сглотнула. — Я просто устала. Пойду в гостиную. — Пойдём вместе, — предложила я. — Нет, — она покачала головой. — Мне нужно побыть одной. Извини. Она развернулась и пошла к замку. Её спина была прямой, но я видела, как дрожат её плечи. Ветер трепал её волосы, и она то и дело поправляла их, но это движение было каким-то нервным, отчаянным. — Эстра, — окликнул меня Гарри, подходя с Джинни. — Где Гермиона? — Ушла, — ответила я. — Расстроена. — Из-за Рона? — спросил он. — А из-за кого же ещё? — вздохнула я. — Она любит его. А он… он ведёт себя как дурак. — Он не знает, — сказал Гарри. — Он правда не понимает. — Это не оправдание, — ответила я. — Она страдает, а он целуется с Лавандой у всех на глазах. Говорит, что у него губы болят. Как будто это должно быть смешно. Джинни покачала головой. — Рон всегда был таким, — сказала она. — Он не замечает очевидного. Ему нужно, чтобы ему сказали прямо в лоб. — Может, кто-то и скажет, — заметила я. — Но не я. Это не моя война. — Пойдём в гостиную? — предложил Гарри. — Там уже праздновать будут. — Я догоню, — ответила я. — Хочу пройтись. Они ушли, а я осталась на поле. Ветер стих, и стало тихо. Я смотрела на ворота, где ещё минуту назад стоял Рон, и думала о том, как быстро всё меняется. В гостиной Гриффиндора было шумно. Кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то пил тыквенный сок и поздравлял игроков. Рон и Лаванда сидели на диване, обнявшись, и она то и дело целовала его в щеку. Рон улыбался, явно польщённый вниманием. — Ты сегодня просто машина, — говорила Лаванда, поглаживая его по руке. — Я никогда не видела такого вратаря. — Ну, я старался, — ответил Рон, но в его голосе слышалась гордость. — Ты больше, чем старался, — пропела она. — Ты был идеален. Гарри стоял у камина с Джинни. Они говорили о чём-то, и Джинни смеялась, запрокинув голову. Гарри смотрел на неё так, как никогда не смотрел на других девушек — мягко, тепло, почти нежно. — Вы хорошо смотритесь вместе, — сказала я, подходя к ним. — Кто? — спросил Гарри, покраснев. — Ты и Джинни, — ответила я. — Мы просто разговариваем, — сказал он. — Конечно, — усмехнулась я. — Просто разговариваете. Я видела, как ты на неё смотришь. — Эстра! — Джинни толкнула меня локтем. — Что? Я ничего такого не сказала. — Ты сказала достаточно, — ответила она, но улыбнулась. — Ладно, — я подняла руки. — Не буду мешать вашему «просто разговору». Я отошла к окну. Гермионы не было — она ушла в спальню. Я чувствовала её боль, и это было почти физически ощутимо. — Эстра, — сказал Гарри, подходя ко мне. — Ты видела Гермиону? — Ушла, — ответила я. — Она расстроена. — Из-за Рона и Лаванды? — спросил Гарри. — Да, — кивнула я. — Она чувствует к нему что-то. А он… он ведёт себя как дурак. — Он не знает, — сказал Гарри. — Он не понимает. — Это не оправдание, — ответила я. Гарри вздохнул. — Может, ты поговоришь с ней? — спросил он. — Попробую, — сказала я. — Но не уверена, что она захочет слушать. Я поднялась в спальню. Дверь была приоткрыта. Я вошла и увидела Гермиону. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Её глаза были красными, но она не плакала. — Гермиона, — сказала я, садясь рядом. — Не надо, — ответила она. — Я не хочу говорить. — Я не буду говорить, — сказала я. — Я просто посижу с тобой. Мы сидели в тишине. За стеной слышались голоса, смех, музыка. А здесь было тихо и пусто. — Я люблю его, — прошептала Гермиона. — Я знаю, — ответила я. — А он… он даже не замечает. — Он заметит, — сказала я. — Рано или поздно. — А если нет? — спросила Гермиона. — Тогда он будет самым глупым парнем на свете, — ответила я. Гермиона улыбнулась — слабо, но улыбнулась. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответила я. Мы сидели так до полуночи, пока шум в гостиной не стих. А потом я помогла ей лечь, укрыла одеялом и пожелала спокойной ночи. Спускаясь вниз, я встретила Гарри. Он стоял у лестницы, сжимая в руках карту Мародёров. — Как она? — спросил он. — Плохо, — ответила я. — Но она справится. — Ты хорошая подруга, — сказал Гарри. — Я просто делаю то, что должна, — ответила я. Он кивнул и ушёл в темноту. Я посмотрела на небо в окно. Звёзды мерцали, и я думала о Фреде. О том, как он улыбается, когда я рядом. О том, как его руки обнимают меня. О том, что мы не ссоримся, не ревнуем, не страдаем. И это было самым ценным. Я вернулась в гостиную. Рон и Лаванда уже ушли. Джинни сидела у камина одна. — Гарри ушёл? — спросила я. — Да, — ответила она. — Сказал, что ему нужно кое-что проверить. — Он постоянно что-то проверяет, — вздохнула я. — Это его работа, — сказала Джинни. — Как у Фреда — бизнес. — Наверное, — ответила я. Мы замолчали. В камине потрескивали угли, и я чувствовала, как усталость наваливается на плечи. — Ты веришь, что у них всё наладится? — спросила Джинни. — У кого? — У Рона и Гермионы. — Верю, — сказала я. — Потому что иначе нельзя. Джинни кивнула. — Я тоже верю, — сказала она. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам. Я лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о том, что любовь бывает разной. Глупой, как у Рона и Лаванды. Болезненной, как у Гермионы. Тихой, как у Гарри и Джинни. И правильной — как у меня и Фреда. Я закрыла глаза и провалилась в сон. А за стеной всё ещё звучала музыка. И чей-то смех. И чьи-то слёзы.