В тот день, когда зажглась звезда

Та ночь выдалась тревожной. Я проснулась от того, что в коридоре кто-то бежал — шаги гулко отдавались в тишине, и где-то далеко хлопнула дверь. Я села на кровати, прислушиваясь, но всё стихло. Джинни и Гермиона спали, Лаванда и Парвати тоже не шевелились. Я решила, что мне показалось, и снова провалилась в сон. Утром всё прояснилось. Мы спустились в Большой зал. Пар поднимался от чашек с тыквенным соком, и в воздухе пахло жареным беконом. Я взяла кусок хлеба, но не успела откусить, потому что заметила, что Рона нет. Гарри сидел за столом Гриффиндора один, бледный, с красными глазами. Он не ел, просто смотрел в одну точку. Я отложила хлеб и наклонилась к нему: — Гарри, где Рон? Он поднял на меня взгляд — измученный, с тёмными кругами под глазами. — В больничном крыле, — ответил он, и его голос был глухим, как будто он не спал всю ночь. — Его отравили. — Что? — я выронила ложку, и она со звоном ударилась о тарелку. — Кто? Как? Гарри провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Лаванда, — сказал он, и в его голосе послышалась усталость. — Она подсунула ему любовное зелье. Он пил его несколько дней, а вчера ночью ему стало плохо. Я отвёл его к Слизнорту, а потом в больничное крыло. Гермиона, сидевшая рядом со мной, побледнела. Её руки, которые держали кружку с чаем, задрожали так сильно, что напиток расплескался на скатерть. — Я иду к нему, — сказала она, и в её голосе слышалась такая решимость, что я не решилась спорить. Она вскочила, чуть не опрокинув стул, и бросилась к выходу. — Я с тобой, — крикнула я, догоняя её. Мы бежали по коридорам, обгоняя первокурсников. Наши мантии развевались, волосы растрепались, но мы не обращали внимания. Сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, что чувствовать — злость на Лаванду, страх за Рона или облегчение от того, что его дурацкий роман наконец закончился. Больничное крыло встретило нас запахом трав и какой-то сладковатой микстуры. Мадам Помфри стояла у кровати Рона, поправляя одеяло. Рон лежал бледный, с тёмными кругами под глазами, и держался за живот. Его рыжие волосы прилипли ко лбу, и он выглядел таким жалким, что у меня сжалось сердце. — О, вы пришли, — сказала мадам Помфри, выпрямляясь и окидывая нас строгим взглядом. — Поговорите с ним. Но не долго. Ему нужен покой. Она отошла, и Гермиона сразу же подошла к кровати, осторожно села на край. Она не прикасалась к Рону, но её глаза говорили больше, чем любые слова. — Рон, — сказала она, и её голос дрожал, как натянутая струна. — Ты как? Рон открыл глаза — мутные, воспалённые, но в них мелькнула искра узнавания. — Отвратительно, — прохрипел он, и его губы скривились в слабой попытке улыбнуться. — Кажется, меня переехал поезд. Я подошла ближе, встала у изножья кровати и скрестила руки на груди. — Не поезд, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — А любовное зелье. — Знаю, — вздохнул Рон, и этот вздох был таким глубоким, будто он выдыхал все свои глупости за последние недели. — Лаванда… она сказала, что хотела, чтобы я был счастлив. — Счастлив? — Гермиона повысила голос, и в нём послышалась такая боль, что я невольно вздрогнула. Она подалась вперёд, её пальцы вцепились в край одеяла. — Она отравила тебя! Ты мог умереть! — Не умереть, — возразил Рон, и его голос стал тише, почти виноватым. — Просто… ну, проблеваться не могу уже который час. — Спасибо за подробности, — поморщилась я, но в моём тоне не было злости — только усталое облегчение. Джинни подошла позже, когда мы уже сидели у кровати Рона, сдвинув табуретки. Она встала в дверях, уперев руки в бока, и её рыжие волосы, выбившиеся из пучка, падали на лицо. — Ну что, братец, — сказала она, и в её голосе слышалась насмешка, смягчённая тревогой. — Надеюсь, теперь ты будешь разборчивее в девушках. Рон повернул голову к ней, и его лицо приняло обиженное выражение. — Я был разборчив. — Ты пил любовное зелье, которое тебе подсунули в тыквенный сок, — парировала Джинни, делая шаг вперёд и скрещивая руки на груди. — Это не разборчивость. Это глупость. — Ладно, — Рон отвернулся к стене, и его плечи поникли. — Вы все правы. Я дурак. — Мы это и так знали, — сказала я, и в моём голосе послышалась лёгкая усмешка. Гермиона сжала губы, и я заметила, как её взгляд потеплел, когда она смотрела на Рона. Она не отводила глаз, и в них была надежда — такая хрупкая, такая осторожная, будто она боялась, что надежда рассыплется, если на неё подуть. — Ты простишь меня? — спросил Рон, поворачиваясь к ней. Его голос был тихим, почти шёпотом, и в нём слышалось что-то, чего я никогда раньше не замечала — искренность. Гермиона помолчала, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Потом она медленно кивнула. — Когда выйдешь из больницы, — ответила она. — Тогда и поговорим. Рон улыбнулся — слабо, но улыбнулся, и в его глазах зажглась искра. *** Приближалось Рождество. В Хогвартсе всё украсили гирляндами, в Большом зале поставили ёлки, а из кухни пахло корицей и имбирём. Мы сдавали последние тесты по предметам, и я чувствовала, как усталость наваливается на плечи. Каждый вечер, возвращаясь в гостиную, я закутывалась в лавандовый шарф, который Молли связала мне на прошлое Рождество. Мягкий, тёплый, он пах домом — корицей, дровами и чем-то ещё, что я называла «запахом Норы». Я куталась в него, когда сидела у камина, поправляла вязаные края, и чувствовала, как тепло разливается по телу. — Как прошла трансфигурация? — спросила я у Гермионы, отрывая взгляд от учебника. Она сидела на диване, поджав ноги, и её лицо было сосредоточенным. — Отлично, — ответила она, не поднимая головы. — А у тебя? — Тоже неплохо, — сказала я, потягиваясь и чувствуя, как хрустят суставы. — Но Макгонагалл задала такой сложный вопрос, что я чуть не сломала палочку. — Она всех так пугает, — усмехнулась Джинни, сидевшая на подлокотнике кресла. — Помню, как на втором курсе она заставила меня превращать ёжика в игольницу. Я так боялась, что ёжик заплачет. — Ёжики не плачут, — заметила Гермиона, наконец поднимая голову. — А этот плакал, — сказала Джинни, и мы рассмеялись. Зима была в самом разгаре. Снег падал крупными хлопьями, и замок утопал в белом пуху. Мы закутывались в шарфы, грели руки у каминов и мечтали о домашнем уюте. — Я скучаю по Норе, — сказала я однажды вечером, когда мы сидели в гостиной втроём — я, Джинни и Гермиона. Гарри ушёл к Дамблдору, Рон всё ещё был в больничном крыле, и без них было как-то пусто. — Я тоже, — ответила Джинни, поправляя свои рыжие волосы. — Мама обещала испечь торт с клубникой. — И свитер, — добавила Гермиона, и в её голосе послышалась улыбка. — И свитер, — кивнула Джинни. Рона выписали за два дня до отъезда. Он был бледным, но уже ходил сам. Отношения с Гермионой налаживались — они сидели рядом в поезде, разговаривали, иногда смеялись. Лаванда больше не появлялась — её перевели за другой стол, и она смотрела на Рона с тоской, но он не замечал. — Ты простил её? — спросила я у Рона, когда мы остались вдвоём в коридоре. Он вздохнул, провёл рукой по своим рыжим волосам и посмотрел в окно, за которым мелькали заснеженные поля. — Нет, — ответил он, и его голос был спокойным, но твёрдым. — Но я благодарен ей за урок. — За какой? — спросила я, хотя уже догадывалась. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то новое — взрослое, серьёзное. — За то, что понял, кто мне нужен на самом деле, — сказал он, и его взгляд скользнул к Гермионе, которая сидела в купе и читала книгу. Она, заметив его взгляд, покраснела и отвернулась, но я успела заметить, как она улыбнулась. *** Хогвартс-экспресс мчался по заснеженным полям. Я сидела в купе между Джинни и Гермионой, напротив — Гарри и Рон. За окном мелькали белые равнины, и в воздухе пахло праздником. Я то и дело поправляла свой лавандовый шарф — он грел не только горло, но и сердце. — Ты волнуешься? — спросила меня Джинни, и её голос вырвал меня из раздумий. — Немного, — ответила я, теребя край шарфа. — Это моё второе Рождество с вами. — И не последнее, — сказала она, и в её голосе была такая уверенность, что я невольно улыбнулась. Поезд замедлил ход, и мы начали собирать вещи. Я достала из кармана маленькие свёртки — подарки, которые готовила заранее. Близнецы выплатили мне зарплату за отработанные выходные, и я купила каждому что-то особенное. — Ты купила подарки? — спросила Гермиона, застёгивая мантию. — Да, — ответила я, аккуратно перекладывая свёртки в сумку. — И не спрашивай, что там. — Секреты, — усмехнулась она. — Секреты, — кивнула я. *** Платформа 9¾ была залита светом. Мы вышли из поезда, и я сразу увидела их. Молли и Артур стояли у колонны, махая нам руками. На Молли был её неизменный передник, а из-под него выглядывал тёплый свитер, который она, наверное, связала себе сама. Её лицо светилось радостью, и когда она увидела нас, её глаза наполнились слезами. — Дети! — закричала Молли, и её голос перекрыл шум платформы. Я не помнила, как побежала. Мои ноги сами понесли меня к ней, и я прыгнула в её объятия, как делала это уже много раз. Она пахла корицей и домашним уютом, и я чувствовала, как тепло разливается по телу. Её руки обвили меня, прижали к себе, и я уткнулась носом в её плечо, вдыхая этот запах, который стал для меня запахом дома. В этот момент я подумала о том, какой удивительной женщиной была Молли Уизли. Несмотря на всю свою доброту, она оставалась достаточно властной в быту — истинная глава семьи. Именно Молли вела немаленькое семейное хозяйство, заведовала финансами, решала организационные проблемы и в основном занималась воспитанием детей. При этом она была невероятно трудолюбива — за всю серию романов ни разу не было случая, чтобы у неё утром не был готов завтрак, в котором бы часу герои ни заявились на кухню. Она постоянно была занята какими-то домашними делами, а на Рождество каждый член семьи, включая Гарри, которого Молли считала своим приёмным сыном, получал «фирменный свитер Уизли», связанный её руками. И я не была исключением — мой лавандовый шарф и свитер с буквой «Э» я носила с особой гордостью. Молли не была зациклена на чистоте, как Петуния Дурсль. Если в её доме разномастная мебель и стены не блестят чистотой, она не обращала на это внимания. Гораздо важнее для неё был микроклимат в семье. Даже её знаменитые «разносы» всегда были по существу и без оскорблений. На первый взгляд Молли производила впечатление матриарха — муж и дети подчинялись ей беспрекословно. Даже для подросших близнецов, не признававших никаких авторитетов, самым страшным наказанием было письмо, отправленное матери с сообщением об их проделках. Но если присмотреться внимательнее, в серьёзных вопросах последнее слово оставалось за Артуром. Муж для Молли был поддержкой и опорой, именно к нему она обращалась, когда сама не могла решить проблему. У Молли Уизли не было любимчиков в семье. Даже долгожданная дочь не пользовалась никакими привилегиями — по крайней мере, явными. Всех своих детей Молли любила самозабвенно, как всякая хорошая мать. За каждого у неё болела душа. Недаром боггарт миссис Уизли поочерёдно превращался в каждого члена семьи — или Гарри Поттера. Мёртвого. И бедная женщина никак не могла «превратить страшилище в посмешище», потому что невозможно смеяться над смертью дорогих людей. — Здравствуй, милая, — сказала Молли, целуя меня в макушку. Её губы были тёплыми, и я чувствовала, как её рука гладит меня по спине. — Как ты? Я отстранилась, но не отпустила её руку. Смотрела в её добрые глаза и улыбалась. — Хорошо, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Скучала. — Я тоже, — сказала она, и в её голосе слышалась такая материнская теплота, что у меня защипало в носу. Артур подошёл к нам, обнял меня за плечи, потом переключился на Гарри. Он обнял его крепко, по-отцовски, потом пожал руку Рону, поцеловал Джинни и Гермиону. — Все в сборе? — спросил он, оглядывая нас поверх очков. — Все, — ответила Молли, вытирая глаза уголком передника. — Близнецы уже в Норе. Приехали раньше, помогают по дому. Мы пошли к выходу. Я шла под руку с Джинни, чувствуя, как внутри нарастает предпраздничное тепло. На шее у меня был тот самый лавандовый шарф — я специально надела его перед выходом из поезда. Мягкая пряжа приятно касалась кожи, и я то и дело поправляла его, кутаясь в тепло, которое словно исходило от самой Молли. — Ты скучала по Фреду? — спросила Джинни, и её голос был полон лукавства. — Очень, — ответила я, вздыхая. — Он всё время в магазине. — Он скоро будет, — сказала она, сжимая мою руку. — Они с Джорджем обещали приехать на ужин. *** Мы сели в машину. Артур вёл, Молли сидела рядом, а мы — на задних сиденьях, тесно прижавшись друг к другу. Я смотрела в окно на заснеженные поля и думала о том, как быстро летит время. Нора встретила нас теплом и запахом пирогов. Я поднялась наверх, в свою комнату, и положила подарки на кровать. Внизу уже слышались голоса — Орден Феникса собрался в гостиной. Я спустилась и обняла Тонкс — её волосы сегодня были ярко-розовыми, как рождественская конфета. Она пахла дымом и чем-то сладким. — Как ты? — спросила она, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Хорошо, — ответила я. — А ты? — Нормально, — сказала она, поправляя выбившуюся прядь. — Работаем. Люпин стоял у камина, опираясь на трость. Я подошла к нему и обняла — осторожно, чтобы не сделать ему больно. — Здравствуй, Эстра, — сказал он, и его голос был тёплым, как огонь в камине. — Здравствуйте, — ответила я, чувствуя, как его рука легла на моё плечо. — Ты похорошела, — заметил он, и в его глазах мелькнула грусть — наверное, он вспомнил Сириуса. — Спасибо, — улыбнулась я. Близнецы должны были приехать позже. Я знала, что их магазин стал островком радости в полупустом Косом переулке. Люди приходили туда, чтобы купить вредилки, чтобы посмеяться, чтобы забыть о войне. В подсобке была создана точка для связи через Патронусов, и Фред с Джорджем помогали Ордену, как могли. Я гордилась ими. Они воплотили мечту в жизнь, и даже в самые тёмные времена их дело приносило людям свет. — Они гордятся вами, — сказала Молли, заметив мой взгляд, устремлённый на пустующий стул. — Я знаю, — ответила я, и в моём голосе слышалась гордость. — И я горжусь ними. Мы сели за стол. Молли накрыла ужин, и я чувствовала, как дом наполняется теплом. Это было моё второе Рождество с Уизли, и я знала, что оно будет особенным. Я смотрела на пустующий стул, на котором скоро должен был появиться Фред, и верила, что всё будет хорошо. Потому что не может быть иначе. А лавандовый шарф на моей шее согревал не только горло, но и сердце — как напоминание о том, что я часть этой семьи. И что бы ни случилось, Молли Уизли всегда будет для меня примером настоящей матери. Той, которая любит не за что-то, а просто потому, что ты — её ребёнок. И даже если я не называю её мамой вслух, в глубине души я уже давно считаю её самой родной женщиной на свете. После ужина, когда тарелки были убраны, а пудинг съеден до последней крошки, Молли хлопнула в ладоши и объявила: — А теперь — украшать дом! Эстра и Гарри у нас впервые встречают Рождество в Норе, так что всё должно быть идеально. Она произнесла это с такой серьёзностью, будто речь шла о спасении мира, а не о развешивании гирлянд. Я стояла у окна в гостиной, закутанная в свой лавандовый шарф, и смотрела, как за окном медленно падает снег. В доме пахло корицей, имбирём и хвоей — запахами, которые я теперь навсегда связала с домом. — Эстра, ты будешь помогать или так и будешь любоваться на сугробы? — крикнула Джинни, уже стоя на табуретке с гирляндой в руках. Я обернулась и улыбнулась: — Я просто наслаждаюсь моментом. — Наслаждаться будешь потом, — сказала Гермиона, протягивая мне коробку с ёлочными игрушками. — А сейчас — работай. Мы развесили гирлянды по стенам, поставили ёлку между диванами — Молли сказала, что так «уютнее», хотя на самом деле ёлка стояла криво и постоянно норовила упасть. Артур прикрепил её к стене с помощью заклинания, и Рон заметил: — Теперь она точно никуда не денется. Разве что стена рухнет. — Не каркай, — одёрнула его Молли. Верхушку ёлки украшал садовый гном в красном колпаке — никто не помнил, откуда он взялся, но традиция была старая, и гнома не трогали. — Мам, он страшный, — сказала Джинни, глядя на гнома. — Зато память, — ответила Молли. Чарли и Билл сидели на диване, потягивая сливочное пиво. Чарли был коренастым, с обветренным лицом и шрамами на руках — наследие работы с драконами. Билл, напротив, был красавцем — длинные рыжие волосы, собранные в хвост, серьга в ухе и снисходительная улыбка. — Билл, расскажи о своей Флёр, — сказал Джордж, который только что спустился с чердака с коробкой старых игрушек. Билл усмехнулся, отхлебнув из бутылки. — А что рассказывать? Она прекрасна, умна, и у неё отличное произношение. — Произношение? — переспросил Фред, который незаметно появился в дверях. Я подняла голову и увидела его. Фред стоял на пороге, запыхавшийся, с растрёпанными рыжими волосами, в пальто, на котором ещё не растаял снег. За его спиной маячил Джордж с огромной коробкой, из которой торчали разноцветные обёртки подарков. — Фред! — я бросилась к нему, не помня себя. Он поймал меня в объятия, прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Он пах снегом и дымом — и чем-то своим, родным, чего я не могла описать. — Я скучал, — прошептал он мне в волосы. — Ужасно. — Я тоже, — ответила я, уткнувшись носом в его пальто. — О, смотрите, — раздался голос Джорджа, который уже скинул пальто и стоял с коробкой в руках. — Голубки воркуют. А мы тут, значит, игрушки развешивай сами. — Завидуй молча, — сказал Фред, не отпуская меня. — Я не завидую, я констатирую факт. Через пять минут вы начнёте целоваться, а нам придётся делать вид, что мы ничего не видим. — Мы и так ничего не видим, — сказал Рон, закатывая глаза. — Я вижу, — возразила Джинни. — И мне уже тошно. — Сестра, не порти момент, — Фред подмигнул ей, потом снова посмотрел на меня. — Ты прекрасна. — Это шарф делает меня прекрасной, — ответила я, теребя лавандовую пряжу. — Нет, это ты делаешь шарф прекрасным, — парировал он. — Если вы сейчас не прекратите, я уйду в свою комнату, — заявил Рон. — Иди, — хором сказали близнецы. Мы украшали дом до позднего вечера. Гирлянды свисали с потолка, на окнах появились бумажные снежинки, которые вырезала Гермиона, а на каминной полке выстроились фигурки оленей из имбирного теста. В гостиной было тесно, шумно и тепло. Даже Чарли, который обычно молчал, рассказывал о драконах, и все слушали, раскрыв рты. — …а потом этот венгр хвостом снёс половину забора, — говорил он, жестикулируя. — И мы бегали за ним по всему заповеднику три часа. — А ты не пробовал его усыпить? — спросил Гарри. — Пробовал. Он уснул на полчаса, а потом проснулся и сжёг мне палатку. Все рассмеялись. Я сидела на диване рядом с Фредом, его рука лежала на моей талии, и я чувствовала, как тепло разливается по телу — не от камина, а от них. От этих людей, которые стали моей семьёй. Близнецы, как всегда, не могли усидеть на месте. Джордж достал из кармана маленькую коробку и подмигнул брату: — Фред, а давай проверим «Дымовуху-невидимку»? Мама же не узнает. — А если узнает? — усмехнулся Фред. — Тогда скажем, что это Рон баловался. — Эй! — возмутился Рон. — Тише, братишка, — сказал Фред, уже доставая из коробки маленький чёрный шарик. — Это ради науки. — Ради вашей науки дом сгорит, — проворчала Молли, но было видно, что она уже привыкла. — Не сгорит, — заверил Джордж. — Это же не огонь, а дым. Безвредный. Почти. — Почти? — переспросила Гермиона. — На девяносто девять процентов, — уточнил Фред. Он подбросил шарик в воздух, и тот взорвался облаком ярко-синего дыма, который тут же рассеялся, не оставив следа. Все закашлялись, но через секунду засмеялись. — Работает, — констатировал Джордж. — Как неожиданно, — сказал Рон с сарказмом. Я улыбнулась, прижавшись к Фреду. Внутри было тепло и спокойно. Я думала, что этот вечер будет одним из тех, которые запоминаются навсегда. Но я не знала, насколько права. А потом всё изменилось. Сначала я почувствовала запах — не дыма от шарика, а настоящего гари, горького и едкого. Я подняла голову и посмотрела в окно. За стеклом было темно, но в темноте мелькнули две тени — чёрные, бесформенные, они двигались слишком быстро, чтобы быть людьми. — Что это? — спросила я, вставая. — Эстра? — Фред тоже поднялся. А потом за окном вспыхнуло пламя. Оно возникло не из-за вредилок близнецов — это было другое, страшное, живое. Два чёрных сгустка кружили вокруг дома, и там, где они пролетали, вспыхивали языки огня. Снег под ногами таял, превращаясь в пар, и воздух стал горячим, как в печи. — Пожиратели! — закричал Гарри. Все повскакивали с мест. Артур бросился к двери, Молли закричала. Мы выбежали на улицу — и я увидела это. Два чёрных силуэта метались вокруг Норы, оставляя за собой огненные дорожки. Они не трогали стены — пока. Они просто кружили, создавая кольцо огня, которое с каждой секундой становилось всё плотнее. — Они поджигают дом! — крикнула Тонкс. Из темноты, из самого центра огненного кольца, вышли двое. Сначала я не узнала её. Пошатывающаяся походка, растрёпанные чёрные волосы, длинное чёрное платье — она была похожа на тень, на призрак. Но когда она подняла голову и улыбнулась, я узнала эту улыбку. Беллатриса. Моя мать. Её глаза — чёрные, безумные — смотрели прямо на меня. Она смеялась — тихо, почти беззвучно, но я слышала этот смех, он пробирался под кожу, в кости, в самую душу. Рядом с ней стоял другой — огромный, с бритой головой, в чёрной мантии. Он был похож на скалу, на стену, на воплощение самой смерти. — Гарри, нет! — крикнула Молли. Но Гарри уже бежал. Он рванул вперёд, прямо в огонь, и Джинни бросилась за ним. — Джинни! — закричала я, пытаясь вырваться. Меня схватили за плечи. Сильные руки сжали меня так, что я не могла пошевелиться. Люпин — я узнала его запах, его дыхание. — Отпусти! — закричала я, дёргаясь. — Они там! Я должна… — Нет, — его голос был твёрдым, но в нём слышалась боль. — Ты не пойдёшь. Ты нужна здесь. Беллатриса и её спутник исчезли в поле, которое тянулось за домом. Гарри и Джинни — за ними. Взрослые — Люпин, Кингсли, Тонкс — они побежали следом, оставляя нас позади. А огонь всё горел. Два чёрных сгустка, которые остались, вдруг рванули к дому. Они ударили в стены — и Нора загорелась. Пламя взметнулось вверх, охватывая крышу, окна, двери. Дом, который был моим убежищем, горел. Я смотрела, как огонь лижет стены Норы. Мой дом. Мой первый настоящий дом. Он горел. Молли стояла рядом, прижав руки к груди. Её лицо было белым, как снег, а по щекам текли слёзы. Она не кричала. Она просто смотрела, как горит её дом, и плакала. — Мама, — сказала я, не узнавая своего голоса. Она обняла меня — и мы стояли так, две женщины, которые потеряли всё. Или почти всё. Фред подошёл и обнял нас обеих. Его лицо было бледным, но в глазах горела решимость. Я посмотрела на Нору. Стены были чёрными, окна выбиты, крыша местами обвалилась. Но дом стоял. Он выстоял. — Мы отстроим, — повторил Артур, обнимая Молли. — Мы всё отстроим. Я стояла посреди пепелища, и слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. — Она была здесь, — прошептала я. — Моя мать. — Я знаю, — ответил он. — Но она ушла. — Она вернётся. — Тогда мы будем готовы. Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся. И верила — должна была верить, — что всё будет хорошо. Потому что иначе нельзя. Нора дымилась ещё долго. Мы не оставались там — дом был непригоден для жизни. Стены почернели, крыша в двух местах провалилась, и изнутри пахло гарью, как после битвы. Молли стояла на пороге, сжимая в руках обгоревшую кухонную лопатку — единственное, что ей удалось спасти. Она не плакала. Просто смотрела и молчала. Артур обнял её за плечи. — Мы переезжаем на Гриммо, — сказал он. — Дом Сириуса. Я вздрогнула при этих словах. Сириус. Его имя всё ещё отзывалось в груди тупой болью, но теперь к боли примешивалось что-то ещё — благодарность. У нас было убежище. Пусть мрачное, пусть чужое, но оно было. Тонкс привела дом в порядок за секунду. Я стояла в прихожей, сжимая в руках свой маленький рюкзак, и смотрела, как взмахами палочки она сметала пыль, разгоняла паутину и заставляла старые половицы перестать скрипеть. Люпин помогал ей, а Кингсли колдовал над камином, высекая из него живое, тёплое пламя. Остальные взрослые остались в Норе. Артур, Молли, Чарли и Билл — они разбирали завалы, проверяли, что можно спасти, и готовили дом к восстановлению. Мы — дети — отправились на Гриммо. — Дом Сириуса, — сказал Гарри, когда мы переступили порог. В его голосе слышалась боль. — Дом твоего крёстного, — поправила Гермиона. — Твой дом. Гарри ничего не ответил. Дом встретил нас тишиной. Тяжёлой, давящей, как одеяло, которое накинули на плечи. Длинный мрачный коридор, отстающие обои, вытертый ковёр. На стенах — портреты. Старые, потемневшие, они провожали нас взглядами, полными презрения. — Я ненавижу это место, — сказала Джинни, поёжившись. — Мы ненадолго, — ответил Рон. — Пока Нору не починят. — Нору? — переспросил Фред, поднимая свой чемодан. — Ты слышал, Джордж? Он сказал «Нору». Как будто её не сожгли дотла. — Не дотла, — поправил Джордж. — Частично. — Это как «частично беременна», — фыркнул Фред. — Не бывает. — Спорим, бывает? — На что? — На то, что ты не заткнёшься до самого Рождества. — Проиграл, — Фред ухмыльнулся. — Я никогда не заткнусь. — Это я и хотел доказать. Мы разбрелись по комнатам. Близнецы заняли свою старую спальню на четвёртом этаже — ту самую, где когда-то пахло порохом и их идеями. Я поднялась вместе с ними, не спрашивая разрешения. Мне не хотелось быть одной. — Ты к нам? — спросил Джордж, открывая дверь. — Если вы не против. — Против только если ты начнёшь храпеть, — сказал Фред, пропуская меня вперёд. — Я не храплю. — Проверим. Комната была такой же, как я её помнила. Две кровати, стулья, разбросанные чертежи на столе. Но теперь всё было покрыто слоем пыли — Тонкс не успела добраться сюда. Паутина свисала с люстры, и в углу темнела старая коробка, из которой торчали какие-то провода. — Чистота, — сказал Джордж, сдувая пыль со стула. — Наша мама была бы в ужасе. — Наша мама сейчас в Норе, — напомнил Фред. — И она в ужасе без нас. — Она всегда в ужасе без нас. Я подошла к кровати Фреда — той, что у окна. Подушка пахла пылью и старым деревом, но под этим запахом я чувствовала его — дым, мяту, что-то тёплое. Я забралась под одеяло, натянула его до подбородка и уставилась в потолок. — Ты так и будешь лежать? — спросил Фред, садясь на край кровати. — Буду, — ответила я. — А помогать? — Не хочу. — А спорить? — Не умею. Джордж, который уже устроился на своей кровати, закатил глаза. — Вы невыносимы. — А ты завидуешь, — хором ответили мы. Я перебралась с места на место. Сначала лежала на подушке, потом перевернулась на живот, потом села, потом снова легла. Одеяло сбилось, волосы растрепались, и я чувствовала, как внутри нарастает какая-то странная, нервная энергия. — Ты вошкаешься как червяк в грязи, — заметил Джордж, наблюдая за мной из-под одеяла. — Я не червяк. — А кто? — Эстра. — Эстра-червяк. — Джордж! — Что? Я правду говорю. Фред усмехнулся, но ничего не сказал. Я наконец нашла удобное положение — перебралась с подушки на край кровати и положила голову на колени Фреду. Он вздрогнул от неожиданности, но не отодвинулся. Его колени были тёплыми, и я чувствовала, как его дыхание становится глубже. — Так лучше? — спросил он. — Лучше, — ответила я. — Чем? — Не знаю. Просто лучше. Джордж фыркнул, но замолчал. Фред провёл рукой по моим волосам — осторожно, как будто боялся сломать. Его пальцы запутались в кудрях, распутывая колтуны, и я закрыла глаза. — Ты как? — спросил он тихо. — Не знаю, — ответила я. — Странно. Нора сгорела. Мы в доме Сириуса. Завтра Рождество. — Завтра Рождество, — повторил он. — А я чувствую себя так, будто ничего не чувствую. — Это нормально, — сказал он. — Шок. — Я не в шоке. — А в чём? — В пустоте. Он замолчал. Его пальцы продолжали перебирать мои волосы, и я чувствовала, как напряжение постепенно уходит. Не полностью — но достаточно, чтобы дышать. — Знаешь, — сказал Джордж, нарушая тишину, — когда вы двое становитесь слишком серьёзными, я начинаю скучать по вашим пошлым шуткам. — Мы не пошлые, — возразила я, не открывая глаз. — А кто в прошлый раз говорил про «невербальные заклинания»? — Это была не я. — Это был Фред, — согласился Фред. — Ты сам себя выдал, — усмехнулся Джордж. — Я ничего не выдал. Я просто согласился. — Это одно и то же. — Нет, это разные вещи. — Спорим? — На что? — На то, что Эстра сейчас скажет, кто из нас прав. — Ты, — сказала я, не раздумывая. — Почему я? — возмутился Фред. — Потому что ты всегда прав. — Это сексизм. — Это любовь. Джордж закашлялся. — Меня сейчас вырвет. — Иди в ванную, — посоветовал Фред. — Не пойду. Тут интереснее. Я улыбнулась — слабо, но улыбнулась. Фред продолжал гладить мои волосы, и я чувствовала, как его пальцы скользят по прядям, распутывая узлы. Это было успокаивающе, почти гипнотически. Я закрыла глаза и слушала, как дышат близнецы — ровно, спокойно. — Мы отстроим Нору, — сказал Фред. — Знаю, — ответила я. — И вернёмся туда. — Знаю. — А пока — будем жить здесь. — Здесь страшно. — Здесь дом Сириуса, — сказал он. — Он бы хотел, чтобы мы были здесь. Я подумала о Сириусе. О его улыбке, о его глазах, о том, как он называл меня «настоящая Блэк». И почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я скучаю по нему, — прошептала я. — Я знаю, — ответил Фред. — Я тоже. Джордж молчал. Я слышала, как он переворачивается на кровати, как скрипят пружины. — Завтра Рождество, — повторил я. — Завтра Рождество, — эхом отозвался Фред. — И мы будем праздновать. Даже если дом сгорел. Даже если мы здесь. Даже если… — Даже если, — перебил он. — Мы будем праздновать. Потому что мы вместе. Я кивнула, уткнувшись носом в его колени. Он продолжал гладить мои волосы. И в этой тишине — в пыльной комнате, в мрачном доме, в канун Рождества — я чувствовала, что, может быть, всё будет хорошо. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Потому что я не одна. Потому что у меня есть они. Потому что даже пепел может стать началом чего-то нового. Ночь на Гриммо была тихой — той особенной тишиной, которая бывает только в старых домах, где каждый скрип половиц звучит как шёпот прошлого. Мы лежали в кровати Фреда, и я снова забралась к нему на грудь, положив голову туда, где ровно и сильно билось его сердце. Моя рука скользнула под его рубашку — пальцы коснулись тёплой кожи, гладкой, с едва заметными шрамами от детских проказ. Я не шевелилась, просто чувствовала, как его тело дышит, как мышцы напрягаются и расслабляются под моей ладонью. Фред не спрашивал, что я делаю. Он просто обнял меня свободной рукой и прижал ближе. Его дыхание было ровным, но я знала — он не спал. Никто из нас не спал. Окно в комнате было высоким, с тяжёлыми бархатными шторами, которые Тонкс забыла задернуть. Луна уже скрылась за горизонтом, и только звёзды горели на чёрном небе — сотни, тысячи маленьких огоньков, которые смотрели на нас сквозь мутное, давно не мытое стекло. Я разглядывала их, не отрываясь. Они напоминали мне светильник, который он подарил мне на Рождество. Маленькую звезду, которая всегда горела в темноте, даже когда вокруг была тьма. — О чём думаешь? — спросил он шёпотом, и его голос вибрировал у меня в ухе, отдаваясь тёплой волной где-то в груди. — О звёздах, — ответила я, не отрывая взгляда от неба. — О том, как они далеко. И о том, как мы маленькие. — Мы не маленькие, — возразил он, и я почувствовала, как его пальцы начали перебирать мои волосы, запутываясь в кудрях и распутывая их. — Мы просто… скромные. — Скромные? — я усмехнулась, и от этого смеха его грудь чуть дрогнула под моей щекой. — Ты? — Иногда. — Когда? — Когда ты рядом. Я подняла голову, чтобы посмотреть на него. В темноте его глаза блестели — серые, с зелёными крапинками, они смотрели на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. В полумраке комнаты его веснушки казались россыпью золотых монет, а рыжие волосы отливали медью. Он был прекрасен — не той картинной красотой, а живой, настоящей, с морщинками у глаз от вечных улыбок. Он наклонился и поцеловал меня в щеку — мягко, почти невесомо, как будто боялся разбудить не только Джорджа, но и саму тишину. Его губы были тёплыми, и я чувствовала, как они задержались на моей коже на секунду дольше, чем нужно. Потом его губы скользнули к моим. Поцелуй был долгим, тёплым, без спешки. Я чувствовала, как его рука гладит мою спину через ткань футболки, как его пальцы перебирают складки, как он притягивает меня ближе, хотя ближе уже некуда. Я выдохнула ему в губы, и он замер на секунду, а потом улыбнулся — я почувствовала эту улыбку на своей коже, в том, как его губы чуть изогнулись, как его дыхание стало глубже. — Эстра, — прошептал он. — М-м-м? — Ничего. Просто твоё имя. — Оно тебе нравится? — Очень. — Почему? — Потому что это ты. Я хотела ответить, но в этот момент с соседней кровати раздался сонный, но ехидный голос Джорджа. — Если вы сейчас не прекратите, я пойду спать в коридор. Или вы идите в коридор. Или в ванную. Мне всё равно, только не здесь. Я замерла. Фред тихо засмеялся — прямо мне в ухо, тёплым, вибрирующим смехом, от которого по моей шее побежали мурашки. Его смех был таким заразительным, что я невольно улыбнулась, хотя старалась сохранить серьёзное лицо. — Джордж, — сказал он, не повышая голоса, — ты спишь. — Уже нет, — ответил брат. — И, судя по звукам, я не один. — Мы просто целовались. — Просто целовались? Фред, я слышал, как ты вздыхаешь. Это не «просто». — А что? — Это домогательство. — Мы не домогались, — возразила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от смеха. — Вы двое, — Джордж приподнялся на локтях и посмотрел на нас в темноте, — если вы решили домогаться друг до друга, идите в другую комнату. Я хочу спать. — Мы не домогаемся, — сказал Фред. — А что вы делаете? — Смотрим на звёзды. — В комнате без окон? — У нас есть воображение. Джордж закатил глаза — я это почувствовала, даже не видя его. — Вы невыносимы. — Знаем, — хором ответили мы. Он отвернулся к стене и натянул одеяло на голову. — Если я услышу ещё хоть один вздох, я выгоню вас обоих. — Не выгонишь, — сказал Фред. — А вот и выгоню. — А вот и нет. — Спорим? — На что? — На то, что ты не сможешь молчать до утра. — А что я получу? — Молчание до конца недели. — Идёт. Я слушала их перепалку, уткнувшись носом в грудь Фреда. Его сердце билось ровно, а пальцы продолжали гладить мою спину. Я чувствовала, как его рука скользит по моей пояснице, как он вдыхает запах моих волос — я знала, потому что он делал так всегда, когда думал, что я не вижу. — Ты проиграешь, — прошептала я. — Знаю, — ответил он. — Но ему будет приятно. — Ты специально? — Всегда. Джордж фыркнул, но больше ничего не сказал. Я снова посмотрела в окно. Звёзды всё так же горели на небе, но теперь они казались ближе, будто дом поднялся выше, к самому небу. Одна из них мигнула — может быть, спутник, может быть, падающая звезда. Я загадала желание. Чтобы мы всегда были вместе. Чтобы никто из нас не ушёл. Чтобы война кончилась, а мы остались — живые, тёплые, настоящие. — Ты загадала? — спросил Фред, заметив, как я замерла. — Да, — ответила я. — Что? — Не скажу. Не сбудется. — Сбудется, — сказал он. — Я помогу. Я подняла голову и посмотрела на него. В темноте его глаза блестели, и я видела в них отражение звёзд. — Ты не можешь помочь исполнить желание, если не знаешь, какое оно. — Могу, — ответил он. — Потому что твоё желание — это я. А я уже здесь. Я не нашла слов. Просто прижалась к нему крепче, чувствуя, как тепло разливается по телу. За стеной было темно и холодно. А здесь, в его объятиях, мне было тепло. Мы лежали так долго — может быть, час, может быть, вечность. Я смотрела на звёзды, он смотрел на меня. Иногда он целовал меня в макушку, иногда я проводила пальцем по его ключице, и он вздрагивал, но не отодвивался. Я проснулась от того, что под веками стало светло — серый, унылый свет пробивался сквозь грязные стёкла, падая на пыльные половицы. Тело было тёплым, уютным, и я не хотела открывать глаза. Я чувствовала его дыхание на своей макушке, его руку на своей талии — и ещё кое-где. Там, где рука лежать не должна была. По крайней мере, не при брате, который спал в двух метрах. Я замерла. Фред спал — или делал вид, что спал. Его ладонь покоилась на моей ягодице, тяжело и уверенно, и я чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются во сне. Ткань моей футболки задралась, и его кожа касалась моей. — Фред, — прошептала я, не открывая глаз. — М-м-м? — он не проснулся, но рука дёрнулась. — Фред, убери руку. — Куда? — пробормотал он сонно. — Оттуда. — Не хочу. Я приоткрыла один глаз. Соседняя кровать была пуста — Джордж уже встал. Я выдохнула с облегчением. — Он ушёл, — сказала я. — Знаю, — Фред открыл глаза и улыбнулся. — Я поэтому и положил. — Ты специально? — Всегда. Я хотела возмутиться, но в этот момент дверь открылась, и на пороге появился Джордж. Он был уже одет, с влажными после душа волосами, и смотрел на нас с такой улыбкой, что я сразу поняла — сейчас начнётся. — Доброе утро, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Доброе утро, — ответил Фред, не убирая руки. — Я вижу, где твоя рука, — сказал Джордж, кивая на мою задницу. — Убери её с задницы Эстры. — А что такого? — Фред не двинулся. — То, что она не твоя собственность. — Она моя девушка. — Это не значит, что ты можешь лапать её при мне. — А при ком могу? — Ни при ком. Иди в другую комнату. — Мы в другой комнате. — Тогда иди в третью. — Здесь нет третьей. — Тогда не лапай. Я засмеялась, отодвинулась от Фреда и села на кровати. Футболка задралась, и я натянула её обратно. — Вы оба невыносимы, — сказала я. — Знаем, — хором ответили близнецы. Мы спустились вниз. Молли уже хлопотала на кухне, и запах жареного бекона разносился по всему дому. Гарри, Рон и Гермиона сидели за столом, Джинни пила чай. — Сегодня Рождество, — сказала Молли, когда мы сели. — Будем наряжать дом. — А как же уборка? — спросил Рон. — Уборка подождёт, — ответила она. — Сначала праздник. Артур привёз ёлку — большую, пушистую, с запахом хвои, который мгновенно заполнил гостиную. Мы поставили её в углу, и она сразу преобразила мрачные стены. Молли достала коробки с украшениями — старыми, потрёпанными, но такими родными. Стеклянные шары, блестящие гирлянды, фигурки ангелов и гномов. — Я вешаю звезду! — заявил Фред, хватая золотую звезду для верхушки. — Нет, я! — возразил Джордж. — Вы оба упадёте, — сказала Молли. — Пусть Гарри повесит, он выше. — Я не выше, — возразил Гарри. — Ты выше морально, — усмехнулся Рон. — Это не считается. Гарри всё же повесил звезду, и ёлка засияла. Джинни протянула мне связку блестящих шаров. — Вешай сюда, — сказала она, указывая на нижние ветки. Я взяла шар и повесила его на тонкую ветку. Он закачался, отражая свет камина. — Красиво, — сказала я. — Ещё бы, — ответила Джинни. — Это же мамины игрушки. Гермиона и Рон наконец-то стояли рядом, не ссорясь. Она поправляла гирлянду, он держал лестницу. — Выше, — командовала Гермиона. — Я и так высоко, — ответил Рон. — Ещё выше. — Если я упаду, ты будешь виновата. — Не упадёшь. — А если упаду? — Тогда я тебя поймаю. Рон покраснел, и я заметила, как Гермиона улыбнулась. Близнецы спорили из-за того, чья очередь вешать мишуру. — Я вешал в прошлом году, — сказал Фред. — В прошлом году ты не вешал, ты её на кота намотал. — Это был творческий подход. — Это было жестоко. — Кот не жаловался. — Коты не жалуются, они мстят. — Он мне тапки не портил. — Потому что у тебя не было тапок. Я слушала их, развешивая игрушки, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Несмотря на всё — на сгоревшую Нору, на тёмные стены Гриммо, на войну за окном — это Рождество обещало быть особенным. Фред подошёл сзади, обнял меня за талию и положил подбородок на моё плечо. — С праздником, Эстра, — прошептал он. Я улыбнулась и ответила: — С праздником, Фред. Он поцеловал меня в щеку, и я закрыла глаза. В этот момент я поняла, что дом — это не стены. Дом — это те, кто рядом. Ёлка горела огнями, гирлянды мерцали, и в воздухе пахло хвоей и корицей. Мы наряжали дом, спорили, смеялись, и я чувствовала, что, может быть, всё будет хорошо. Не сразу. Но когда-нибудь. А пока — это Рождество. Наше Рождество. В доме Сириуса, который на время стал нашим домом. Дом наполнился голосами. После уборки, когда пыль осела, а паутина исчезла, в нём появилось что-то новое — тепло. Не от камина — от людей. Орден Феникса собрался почти в полном составе. Люпин, Тонкс, Кингсли — они сидели в гостиной, пили чай и о чём-то тихо переговаривались. Чарли и Билл приехали утром, и с ними — она. Флёр Делакур. Я слышала о ней, но никогда не видела вживую. И когда она вошла в гостиную, мне показалось, что свет в комнате изменился. Её волосы — длинные, серебристо-белокурые, блестящие — ниспадали до пояса волнами, которые колыхались при каждом движении. Глаза — большие, тёмно-голубые, с таким выразительным взглядом, что я невольно отвела свои. Фигура — стройная, изящная, и каждое её движение было плавным, почти танцевальным. Кожа — очень светлая, почти фарфоровая, без единого изъяна. В ней было что-то неземное, завораживающее. Я понимала, почему мужчины теряли голову. И почему женщины её недолюбливали. — Ан, это ваш дом? — спросила она, оглядываясь с лёгким пренебрежением. Её акцент — французский, певучий — резал слух, как нож по стеклу. — Очень... старомодно. — Это дом Сириуса, — ответил Гарри сухо. — Сириуса? — Флёр приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. — А, тот, который умер? Я вздрогнула. Внутри меня что-то оборвалось. Сириус. Его имя всё ещё было открытой раной, а эта женщина говорила о нём так, будто речь шла о сломанной мебели. Мои пальцы сжались в кулаки, и я почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Молли, стоявшая у камина, сжала губы, но ничего не сказала. Билл, стоявший рядом с Флёр, положил руку ей на плечо. — Дорогая, не надо, — тихо сказал он. — Что? Я просто спросила, — пожала она плечами, и этот жест был таким небрежным, таким безразличным, что меня захлестнула волна злости. Я отошла к окну, стараясь не смотреть на неё. В груди разрастался комок обиды. Я чувствовала себя чужой. Не потому, что я была дочерью Беллатрисы — я давно с этим смирилась. А потому, что эта женщина, эта незнакомка, пришла в дом, который стал моим убежищем, и начала указывать, кто здесь свой, а кто — нет. Фред подошёл и встал рядом. Он ничего не сказал. Просто положил руку на моё плечо, и я почувствовала его тепло через ткань свитера. Мы стояли молча, глядя в окно на серое зимнее небо. В этот момент Флёр заметила меня. Она прошла через всю комнату, и я почувствовала, как её взгляд скользит по моему лицу, по волосам, по одежде — оценивающе, холодно. Она остановилась в двух шагах от меня, и её тень упала на пол. — А ты, должно быть, Эстра, — сказала она, и в её голосе слышалось что-то, что мне не понравилось. — Дочь Беллатрисы Лестрейндж. Я не ответила. Только сжала кулаки сильнее. — Я слышала о тебе, — продолжила она, и её губы изогнулись в лёгкой усмешке. — Твоя мать — очень опасная женщина. А ты на неё похожа. — Флёр, — предостерегающе сказал Билл. — Что? Я просто говорю правду. Она чужая здесь. Её место не среди нас. Я почувствовала, как внутри закипает что-то горячее — обида, злость, стыд. Всё смешалось в один горький комок. Она назвала меня чужой. В доме, который стал моим убежищем. В семье, которая приняла меня, когда у меня не было ничего. — Её место здесь, — раздался голос Молли. Я подняла голову. Молли стояла, выпрямившись, и смотрела на Флёр так, как смотрят на нашкодившего ребёнка. В её глазах горел огонь — не гнев, а холодная решимость. — Эстра — член нашей семьи, — сказала она твёрдо. — И я не позволю никому, даже тебе, говорить иначе. — Я не хотела обидеть, — Флёр пожала плечами, но её тон был всё таким же надменным. — Просто... она выглядит стремно. Чужой. Как будто не отсюда. — Она отсюда, — сказал кто-то. Я не поняла, кто это сказал — может быть, Джинни, может быть, Гермиона. Но в этот момент Фред сделал шаг вперёд. Он не сказал ни слова. Просто встал передо мной, заслоняя от её взгляда своей широкой спиной. Я видела только его плечи, его рыжие волосы, его руку, которая сжимала край мантии. Он не произнёс ни одной фразы в мою защиту. Но это молчание было громче любых слов. Я смотрела на его спину и чувствовала, как комок в груди начинает таять. Он не кричал, не угрожал. Он просто был рядом. И это было дороже любых обещаний. — О, какие мы нежные, — сказала Флёр, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — А ты не лезь, — ответил Джордж, подходя к брату. — А то мы тебя быстро научим, как вести себя в чужом доме. — Я не лезу, я просто… — Ты просто помолчишь, — сказала Молли. — Или я попрошу тебя покинуть этот дом. В гостиной повисла тишина. Билл взял Флёр за руку и увёл в другой угол комнаты. Я слышала, как он что-то шептал ей по-французски, а она отвечала, обиженно поджимая губы. Но мне было всё равно. Фред повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но в глазах ещё горел огонь. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила я. — Спасибо. — Не за что, — он обнял меня. — Никто не смеет тебя обижать. — Ты не сказал ни слова, — прошептала я. — А зачем? — ответил он. — Она всё поняла. — Вы двое такие драматичные, — сказал Джордж, закатывая глаза. — Эстра, ты, наверное, заранее сделала ему предложение, раз он так на тебя смотрит? — Может быть, — усмехнулась я. — Тогда жду приглашения на свадьбу, — сказал он. — И надеюсь, там будет нормальная еда, а не эти французские улитки. — Улитки? — переспросил Фред. — Ну, она же француженка, — Джордж кивнул в сторону Флёр. — Наверное, только их и ест. — Она ест всё, что дают, — заметил Билл, который подошёл к нам. — Даже пудинг? — спросил Джордж. — Даже пудинг. — Тогда она ещё не безнадёжна. Мы засмеялись. Напряжение ушло. Вечером мы сели за стол. Молли приготовила ужин — не такой обильный, как в Норе, но душевный. Индейка, картофельное пюре, клюквенный соус. Я сидела между Фредом и Джинни, напротив — Гермиона и Гарри. Близнецы то и дело перекидывались шутками, и это помогало мне не думать о Флёр, которая сидела на другом конце стола и ковыряла вилкой еду. — Эстра, — сказала Молли, когда мы закончили. — Ты хотела раздать подарки? Я кивнула и встала. Моё сердце колотилось. Я потратила все свои деньги — все, что заработала в магазине близнецов, — но мне было не жалко. Я хотела, чтобы они знали, как много значат для меня. Я начала с Молли. Протянула ей свёрток, перевязанный золотой лентой. — О, милая, — сказала она, разворачивая его. — Зачем ты потратилась? — Вы заслужили, — ответила я. Внутри лежал тёплый платок — шерстяной, с вышитыми цветами. Молли прижала его к груди и заплакала. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо. Артуру я подарила набор магловских инструментов — маленьких, но настоящих. Он рассматривал их, как ребёнок, и улыбался. Гарри — книгу о квиддиче, которую он давно хотел. Рону — набор шахматных фигур, которые не двигались сами, но были сделаны из старого дерева. Гермиона получила редкий экземпляр «Истории магии» с комментариями. Джинни — серьги с золотыми снитчами. Близнецам я подарила одинаковые шарфы — красные, с золотыми полосками, с вышитыми инициалами. Они тут же надели их и начали изображать, что душат друг друга. Как тогда в первое Рождество проведенное с ними. — Вы невыносимы, — сказала Молли. — Знаем, — хором ответили они. Потом я подошла к Фреду. В руках у меня была маленькая коробочка, обтянутая бархатом. Он посмотрел на меня с любопытством. — Что там? — спросил он. — Открой, — ответила я. Он развязал ленту, поднял крышку и замер. Внутри лежало кольцо. Серебряное, с тёмными камнями, которые переливались в свете камина. На внутренней стороне были выгравированы инициалы — Ф. У. и дата. Год, когда мы встретились. — Это… — он не мог найти слов. — Это тебе, — сказала я. — Чтобы ты помнил, что я всегда с тобой. Даже когда мы далеко. Он смотрел на кольцо, потом на меня. Его глаза блестели. — Тратишь все деньги на меня? — спросил он. — На тебя, — ответила я. — Ты стоишь того. Он надел кольцо на палец — безымянный, правой руки — и притянул меня к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тебя тоже, — ответила я. — Вы такие до тошноты милые, — сказал Джордж, но в его голосе не было злости. — Эстра, ты ему прямо сейчас реально предложение сделала? — Может быть, — усмехнулась я. — Тогда я свидетель, — сказал Джордж. — И требую, чтобы на свадьбе были мамины фирменные пироги. — Договорились, — ответила я. Мы засмеялись. Флёр смотрела на нас с другого конца стола, и в её глазах было что-то — удивление, может быть, зависть. Но мне было всё равно. Это Рождество было нашим. Странным, тёмным, но нашим. Я смотрела на Фреда, на его кольцо, на его улыбку, и чувствовала, что, может быть, всё будет хорошо. Не сразу. Но когда-нибудь. А пока — мы были вместе. И это было главное.