В тот день, когда зажглась звезда

Мы вышли из гостиной, когда все уже разошлись по комнатам. В коридоре было темно, только луна светила в узкое окно, отбрасывая серебряные блики на вытертый ковёр. Фред шёл впереди, я за ним, и наши шаги почти не скрипели — мы знали, где наступать, чтобы не разбудить портрет Вальбурги. Моя комната была на четвёртом этаже, напротив той, где когда-то жили близнецы. Я открыла дверь и шагнула внутрь. Фред зашёл следом и закрыл за собой дверь — тихо, но щелчок замка прозвучал отчётливо. В комнате было прохладно. Светильник со звездой я включила не сразу — сначала подошла к окну, задернула шторы, чтобы холод не тянул. Потом повернулась к нему. — Садись, — сказала я, кивая на кровать. — А ты? — Я сяду рядом. Он опустился на край, я — рядом. Матрас прогнулся под нашим весом, и пружины жалобно скрипнули. Мы сидели молча, глядя на стену, на которой висело старое зеркало в потёртой раме. В комнате было тихо — только где-то внизу тикали часы да ветер играл со ставнями. — Фред, — сказала я, не поворачивая головы. — М-м-м? — А что было бы, если меня не забрали бы из приюта? Он повернулся ко мне. Я чувствовала его взгляд, но не смотрела на него. Боялась, что если увижу его лицо, то не смогу продолжать. — Мы бы не встретились, — ответил он просто. — Ну встретились же, — я пожала плечами. — Я вообще подумала, что вы какие-то малолетки с Фредом. Шумные такие. Он фыркнул. — В каком смысле — малолетки? Вообще-то мы старше на два года. — Два года — не так уж и много, — я повернулась к ним и усмехнулась. — Два года — это два года, — возразил он. — Когда тебе было тринадцать, нам было пятнадцать. Разница. — Какая разница? Вы всё равно вели себя как дети. — Это мы вели себя как дети? А ты? Ты только и делала, что пряталась за книжками и строила из себя взрослую. — Я не строила, я была взрослой. — Конечно, — он закатил глаза. — Такая взрослая, что боялась спать без ночника. — Я не боялась! — Боялась. Я видел твой светильник. — Это не ночник, это… декоративный элемент. — Конечно, декоративный. Он толкнул меня плечом, и я не удержала равновесие — опрокинулась на кровать. Фред навис надо мной, улыбаясь. — Ты что делаешь? — спросила я, пытаясь придать голосу строгость, но улыбка уже расползалась по лицу. — Ничего, — ответил он. — Просто проверяю, как там твой декоративный элемент. — Фред! — Что? Он начал щекотать меня. Его пальцы пробежали по моим рёбрам, и я забилась в истерическом смехе, пытаясь оттолкнуть его. — Прекрати! — крикнула я, извиваясь. — Не прекращу! — Я сейчас закричу! — Кричи, — сказал он. — Всё равно все спят. — А Джордж? — Джордж спит как убитый. Его даже землетрясение не разбудит. Я попыталась перехватить его руки, но он был сильнее. Тогда я сама начала щекотать его — он вздрогнул, от неожиданности потерял равновесие, и мы покатились по кровати, сбив одеяло. — Ты… нечестно, — выдохнул он, пытаясь увернуться от моих пальцев. — Это… война, — ответила я, задыхаясь от смеха. Мы катались по кровати, сбрасывая подушки и путая простыни. Мои волосы растрепались, его свитер задрался, и я видела полоску его живота. — Сдаёшься? — спросил он, прижимая меня к матрасу. — Никогда! — крикнула я. Он засмеялся — громко, радостно, и я почувствовала, как его смех вибрирует у меня в груди. Его пальцы снова пробежали по моим рёбрам, и я выгнулась дугой. — Ладно… ладно… сдаюсь! — выдохнула я, когда сил уже не осталось. Фред откинулся на спину, тяжело дыша. Я лежала рядом, глядя в потолок. — Ты псих, — сказала я. — А ты? — Я нормальная. — Нормальные люди не спрашивают про приют в Рождество. — А что, нельзя? — Можно, — он повернул голову ко мне. — Но я всё равно рад, что тебя оттуда забрали. — Правда? — Правда. А ты? — Я тоже, — ответила я. — Хотя вы и малолетки. — Мы не малолетки, — возмутился он. — Два года разницы. — Два года — это много. — Для кого как. Он притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Я закрыла глаза. — Давай спать, — сказал он. — Давай, — ответила я. Мы устроились на кровати, укрывшись одним одеялом. Светильник горел, отбрасывая золотистые блики на стены. За окном было темно и холодно, а здесь — тепло. — Спокойной ночи, малолетка, — сказал он. — Спокойной ночи, старик, — ответила я. Он засмеялся и обнял меня крепче. А потом его руки стали другими. Медленными, нежными. Он провёл пальцами по моей щеке, по губам, по шее. Я почувствовала, как напряжение возвращается — но не то, от усталости, а другое, тягучее и сладкое. — Фред, — прошептала я. — Я знаю, — ответил он. Мы провели эту ночь вместе. Так же, как тогда в квартире над магазином, когда мы впервые остались одни без Джорджа за стенкой. Тихо, близко, забыв обо всём на свете. Его руки помнили моё тело, мои губы — его дыхание. Звезда в светильнике мерцала, и мы не замечали времени. *** Я проснулась от того, что под веками стало светло — не серым, утренним, а золотистым, тёплым. Солнце пробивалось сквозь старые занавески, и в лучах зимнего света танцевали частички пыли — тысячи крошечных искр, которые кружились в воздухе, как те парящие цветы из моего детства. Я не открывала глаза. Не хотела. Внутри было тепло и спокойно, как после долгой дороги домой. Я лежала на боку, и моя обнажённая спина касалась его голой груди. Его кожа была горячей, и я чувствовала, как его сердце бьётся — ровно, сильно, где-то у моей лопатки. На лице сама собой заиграла улыбка — я не могла её сдержать, да и не хотела. Вчерашняя тоска по Сириусу куда-то ушла, растворилась в этой ночи, в его руках, в его дыхании. Его рука была под моей головой — тяжёлая, тёплая, пальцы запутались в моих спутанных кудрях. Вторая рука лежала на моём животе, перекинутая через меня, и он прижимал меня к себе так, будто боялся, что я исчезну. Его дыхание обжигало мою шею — горячее, ровное, он ещё спал. Мы так и не оделись. Уснули в чем мать родила. Я открыла глаза и смотрела на танцующие пылинки, когда на лестнице послышались шаги. И смех. Голоса Джорджа, Джинни и Гермионы приближались. — …она сказала, что дом старомодный, — говорила Джинни. — А кто она такая, чтобы судить? — Она — невеста Билла, — ответила Гермиона. — У неё есть право. — Право оскорблять нашу семью? — возмутился Джордж. — Нет у неё такого права. — Она не оскорбляла, она просто… — Просто что? Просто показала свой французский снобизм? Дверь распахнулась без стука. Джордж вошёл первым, за ним — Джинни и Гермиона. Они продолжали спорить, не глядя на кровать. — …и потом, она назвала Эстру чужой, — сказала Джинни. — Это уже перебор. — Мама её осадила, — заметила Гермиона. — Мама молодец, — сказал Джордж. — А эта Флёр вообще… Он повернулся к кровати и замер. Я лежала под одеялом, но одеяло сползло, открывая мои голые плечи. Мои волосы были растрёпаны, на шее виднелись следы от вчерашнего. Фред спал рядом, его рука всё ещё лежала на моём животе. Джордж уставился на нас. Его рот приоткрылся. — О, — сказал он. — Я… эм… доброе утро. Джинни и Гермиона тоже заметили. Джинни покраснела до корней волос и отвернулась к стене. Гермиона прижала руку ко рту, но её плечи тряслись от смеха. — Мы не… — начала я. — Не надо, — перебил Джордж. — Я всё понял. Вы, кажется, устроили тут «игры на раздевание». И, судя по вашим лицам и количеству одежды на полу, Фред выиграл с большим счётом. — Джордж! — шикнула Джинни. — Что? Я просто делаю выводы на основе улик. Носки вон у шкафа, футболка — на стуле. А где штаны Эстры? Я их не вижу. Или их вообще не было? — Были, — сказала я, чувствуя, как жар заливает лицо. — И они… там. — Там? — Джордж приподнял бровь. — Под кроватью? Или вы их сожгли в порыве страсти? — Джордж, прекрати! — сказала Гермиона, но в её голосе слышалась улыбка. — Я просто интересуюсь. Мы же семья, нам нечего скрывать. Фред зашевелился. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на брата, потом на меня, потом на Джинни и Гермиону. — Какого чёрта? — пробормотал он сонно. — Доброе утро, братец, — сказал Джордж, ухмыляясь во весь рот. — Хорошо спалось? Мягкая ли была постель? Или вы её почти не использовали? — Джордж, выйди, — сказала я, натягивая одеяло до подбородка. — Выйду, — кивнул он. — Но сначала хочу сказать, что вы оба ненормальные. В доме полно людей, а вы… вообще, я слышал, как ты вчера вздыхала, Эстра. Думал, тебе плохо, хотел воды принести. А это, оказывается, у тебя практические занятия по анатомии. — Я не вздыхала! — возмутилась я. — Вздыхала. И довольно громко. Фред, ты её что, задушить пытался? — Заткнись, — сказал Фред, садясь на кровати. Одеяло сползло, и я увидела его голую грудь. Джинни снова отвернулась. — О, какие мы голые, — заметил Джордж. — Братец, ты бы хоть трусы надел, а то смущаешь дам. — Я в штанах, — ответил Фред. — В штанах? А где футболка? — В стирке. — В стирке? — Джордж усмехнулся. — Ага, конечно. Она вон на стуле лежит. — Джордж, мы все сейчас! — сказала Гермиона, наконец перестав смеяться. — Выйдем, — кивнул Джордж. — Но сначала я должен убедиться, что мой брат жив. Фред, вставай. Завтрак через полчаса. Мама будет ругаться, если опоздаешь. — Встану, — ответил Фред. — И оденься, — добавил Джордж. — А то ходишь тут голый, смущаешь девушек. Эстра, ты, кстати, можешь не одеваться, мы уже всё видели. — Не видели! — сказала я. — Ну, я видел, когда ты в прошлый раз из душа выходила. Но Джинни и Гермиона, наверное, нет. — Джордж! — заорали мы хором. — Ладно, ладно. Ухожу. Он развернулся и направился к двери, но на пороге остановился. — Фред, — сказал он. — Ты бы хоть следы замаскировал. У неё на шее синяк, как от укуса вампира. Мама подумает, что в доме завелась нечисть. — Это не синяк, — сказал Фред. — Это… метка? — Метка чего? Твоей собственности? — Джордж закатил глаза. — Боже, как романтично. Дверь за Джорджем, Джинни и Гермионой закрылась. Но их смех и шутки раздавались даже через весь коридор. Я слышала, как Джордж что-то говорил, понизив голос, и как Джинни заливалась звонким смехом, а Гермиона шипела на них, чтобы они успокоились. Голоса удалялись, но ещё долго отдавались эхом в старом доме. Я лежала под одеялом, натянув его до самого подбородка, и чувствовала, как жар заливает щёки. Фред сидел рядом, прикрытый одеялом — оно сползало с его плеч, открывая ключицы и грудь. Он не торопился вставать. Просто сидел, опираясь спиной на изголовье кровати, и лениво улыбался. — Ну вот, — сказал он, потягиваясь так, что одеяло сползло ещё ниже. — Теперь все знают, что мы делали. — Только то, что мы не встали к завтраку, — ответила я, не отводя взгляда. — А остальное — их фантазии. — Фантазии Джорджа — это страшная сила, — усмехнулся Фред. — Он уже, наверное, придумал, что ты меня соблазняла. — А если и соблазняла? — я приподняла бровь. Он замер на секунду, а потом рассмеялся. — Тогда я пал жертвой твоего коварства. — И не жалко? — Ни капли. Он откинул одеяло и встал. Я успела заметить, что он соврал, когда сказал Джорджу, что в штанах. Видимо, вообще не стеснялся — ни брата, ни девушек, ни самого утра. — Ты бы оделся, — сказала я, но без прежней паники. Просто констатировала факт. — А что такого? — он повернулся ко мне, нисколько не смущаясь. — Ты же всё уже видела. — Видела, — согласилась я. — Но сейчас солнечно, и я хочу смотреть на тебя без лишних подробностей. — Без лишних? — он прищурился. — А ночью тебя эти подробности не смущали. Даже очень нравились, судя по тому, что Джордж нас услышал. — Он ничего не слышал, — возразила я, хотя сама не была уверена. — Просто у него богатое воображение. — Воображение? — Фред подошёл к стулу, где лежали его штаны, и начал натягивать их. — Ну да, конечно. А его фраза про «практические занятия по анатомии» — это он так, просто пошутил. — Он всегда шутит. — И метко, — Фред усмехнулся, застёгивая пуговицу. — Но даже если бы и слышал — мне всё равно. — Тебе всё равно, а мне нет. — А что тебе? Боишься, что он теперь будет нас дразнить? — Он и так дразнит, — вздохнула я. — Просто теперь у него появится новая тема. — Ну, темы у него не переводятся, — Фред наконец натянул футболку — ту самую, вчерашнюю, — и повернулся ко мне. — А ты так и будешь сидеть под одеялом? — Буду, — ответила я, закутываясь в пушистый кокон. — Мне тепло. — А мне? — он подошёл и сел на край кровати. — А ты оделся. Так что тебе не холодно. — А если я хочу к тебе? — Тогда лезь под одеяло. Он усмехнулся, но не полез. Только наклонился и поцеловал меня в лоб. — Ладно, вставай. А то Джордж опять заявится, и на этот раз будет не один. — А с кем? — С мамой. — Ты думаешь, она придёт? — Если Джордж расскажет, что мы до сих пор в постели — обязательно. Я вздохнула и начала выбираться из-под одеяла. Фред демонстративно отвернулся к окну, но я видела, как его плечи трясутся от смеха. — Не подглядывай, — сказала я. — Не подглядываю, — ответил он. — Просто любуюсь стеной. — Очень интересная стена? — Очень. На ней даже трещина есть. Я быстро натянула чистые шорты и мягкий топ. Одежда была удобной, свободной, и я чувствовала себя почти человеком. — Всё, — сказала я. — Можешь поворачиваться. Он повернулся, окинул меня взглядом и усмехнулся. — И это всё? Шорты, топ? А где тот наряд, в котором ты вчера была? — В стирке. — В стирке? — он прищурился. — Или ты его спрятала, чтобы я не стащил? — Чтобы ты не стащил? — я не поняла. — Ну, как сувенир. На память о ночи. — Тебе мало кольца? — Кольцо — это серьёзно. А твоя футболка — это… интимное. — Ты ненормальный, — сказала я, но без злости. — А ты меня любишь. — Люблю, — призналась я. — Даже такого. Он подошёл и обнял меня за талию. — Идём завтракать, — сказал он. — Идём. Мы с Фредом вышли из комнаты и пошли вниз. Солнце светило в окна, и пылинки танцевали в воздухе — золотистые, живые, они кружились в лучах утреннего света, как напоминание о том, что мир продолжается, несмотря ни на что. Я чувствовала себя почти счастливой. Вчерашняя тоска по Сириусу отступила, спряталась куда-то глубоко, и на её месте появилось что-то новое — тёплое, спокойное. Фред шёл рядом, его рука касалась моей, и мы не спешили. Внизу слышались голоса, звон посуды, запах жареного бекона. Дом Сириуса оживал — наполнялся жизнью, смехом, шумом. Это было странно — видеть этот мрачный особняк таким. Но приятно. Мы вошли в кухню. Длинный стол был накрыт, и все уже сидели на своих местах. Молли хлопотала у плиты, Артур читал газету, Чарли и Билл о чём-то тихо переговаривались. Флёр сидела рядом с Биллом, её серебристые волосы блестели в свете лампы. Она смотрела на нас с каким-то странным выражением — то ли любопытство, то ли презрение. Я не стала разбираться. — О, голубки пожаловали! — воскликнул Джордж, как только мы переступили порог. — А мы уж думали, вы до обеда не выйдете. — Не дождёшься, — ответил Фред, усаживаясь на свободный стул. — Уже дождался, — парировал Джордж. — Ну как спалось? Мягкая ли была постель? Или вы её почти не использовали? — Спалось отлично, — сказал Фред, накладывая себе яичницу. — А тебе что за дело? — Мне — никакого. Просто любопытно. — Любопытство — это порок, — заметил Артур, не отрываясь от газеты. — Пап, ты меня обижаешь, — притворно надулся Джордж. — А ты не лезь, — ответила Молли, ставя на стол тарелку с тостами. Я села между Джинни и Гермионой. Они обе наклонились ко мне, понизив голос. — Эстра, — прошептала Джинни, — мы думали, ты шутила тогда про реакцию Фреда. — А я и не шутила, — ответила я, стараясь сохранить невозмутимое лицо. — То есть… — Гермиона покраснела. — Всё правда? — Вот теперь гадайте, где я правду говорю, а где нет, — усмехнулась я. Джинни закатила глаза, а Гермиона прижала руку ко рту, сдерживая смех. — Вы невыносимы, — сказала Джинни. — Мы знаем, — ответила я. Рон и Гарри, сидевшие напротив, переглянулись. — Что уже случилось за это утро? — спросил Рон, жуя бекон. — Я ничего не понял. — И не надо, — ответил Фред. — А мне интересно, — сказал Гарри, но в его глазах плясали смешинки. — Интересно — переспи с кем-нибудь, — парировал Джордж. — Джордж! — рявкнула Молли. — Что? Я ничего такого не сказал. Просто предложил. — Ты невыносим, — сказала Молли. — Это семейное, — ответил он, кивая на Фреда. Мы засмеялись. Напряжение ушло. Завтрак прошёл хорошо. Молли наконец села за стол и, вытерев руки о передник, объявила: — Нору восстановили. Артур вчера ездил смотрел. Всё почти как раньше. — Почти? — переспросил Рон. — Ну, кое-где стены пришлось перекрасить, — сказал Артур, откладывая газету. — И крышу заново покрыть. Но дом стоит. Мы переедем, как только всё просохнет. — Слава Мерлину, — выдохнула Джинни. — Но пока мы здесь, — продолжила Молли, и её голос стал серьёзным. — Я хочу, чтобы вы все были рядом друг с другом. Мало ли что может опять случиться. Она посмотрела на меня, потом на Фреда, потом на Гарри. Её глаза блестели. — Вы — семья. И вы должны держаться вместе. Поняли? — Поняли, мам, — хором сказали близнецы. Флёр, сидевшая рядом с Биллом, фыркнула. Негромко, но отчётливо. — Что-то не так? — спросила Молли, поворачиваясь к ней. — Нічего, — ответила Флёр с акцентом. — Просто вы так драматично говорите. — Это называется забота, — сказала Молли. — У нас во Франции тоже заботятся, но не так… громко. — Может, вам стоит вернуться во Францию? — предложил Джордж. — Джордж! — шикнула Молли. — Что? Я просто спросил. Билл положил руку на плечо Флёр. — Дорогая, не надо, — тихо сказал он. — Я ничего не говорю, — ответила она, но её взгляд скользнул по мне, и я почувствовала в нём что-то недоброе. Я не стала обращать внимания. Взяла кружку с чаем и сделала глоток. Чай был горячим, с мятой — Молли знала, как я люблю. — Эстра, — сказала она, заметив, что я пью. — Ты сегодня бледная. Выспалась? — Да, спасибо, — ответила я, чувствуя, как щёки заливает краска. — Она выспалась, — подтвердил Фред. — Даже слишком. — Фред! — я толкнула его локтем. — Что? Я правду говорю. Джордж закашлялся, пряча улыбку. — Вы двое, — сказал он. — Не при детях. — Каких детях? — спросил Рон. — Мы все взрослые. — Ты — нет, — ответил Джордж. — Почему? — Потому что ты ещё не понимаешь, о чём речь. — А о чём речь? — Неважно. Рон нахмурился, но спорить не стал. Молли вздохнула и покачала головой. — Боже, с кем я имею дело, — сказала она, но в её голосе не было злости. Мы доели завтрак. Молли собрала тарелки, Артур ушёл в гостиную читать газету, близнецы начали спорить о том, кто первый пойдёт в душ. — Я первый, — сказал Фред. — Нет, я, — возразил Джордж. — Я старше. — На три минуты. — Считается. — Не считается. — Спорим? — На что? — На то, что ты не успеешь добежать. — Успею. — Не успеешь. Они выбежали из кухни, толкаясь. Я смотрела им вслед и улыбалась. В один из дней каникул вечер опустился на площадь Гриммо, 12, медленно и торжественно, как занавес в старом театре. Я сидела в глубоком кресле у старинного камина в большой гостиной. Огонь мягко потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, а тёплый свет играл на корешках книг и медных безделушках, которые когда-то принадлежали семье Блэков. Воздух был наполнен запахом горящих дров — с лёгкой ноткой смолы, которая напоминала мне о лесе, о детстве, о чём-то далёком и почти забытом. Тепло камина обволакивало, словно мягкий плед, накинутый на плечи. Я откинулась на спинку кресла, поджав ноги, и чувствовала, как напряжение постепенно уходит. В доме было тихо — лишь изредка раздавался лёгкий скрип старых половиц, да где-то наверху хлопнула дверь. Все разошлись по своим делам: близнецы спорили в своей комнате, Гарри и Рон играли в шахматы, Джинни и Гермиона читали. А я осталась одна. Не потому, что мне было грустно. Просто хотелось побыть в тишине. Я повернулась к окну. За стеклом кружились крупные снежинки, опускаясь на ветви елей и кованую ограду. В свете уличных фонарей они сверкали, будто крошечные звёзды, которые упали с неба и теперь танцевали свой вечный танец. Контраст между уютным теплом внутри и морозной тишиной снаружи дарил ощущение полной защищённости. Как будто за этими стенами не было войны, не было Пожирателей смерти, не было страха. Как будто мир замер, укрытый снежным одеялом. Я сделала глоток горячего чая — Молли заварила его с мятой и лимоном, — и вдыхала его аромат. Пар поднимался над кружкой, смешиваясь с запахом дров. Я снова посмотрела на снегопад. В такие мгновения хочется остановить время и просто быть здесь, слушая шёпот огня и наблюдая за танцем снежинок. — Можно к тебе? — раздался тихий голос. Я подняла голову. Молли стояла в дверях, держа в руках свою кружку с чаем. На ней был старый вязаный свитер, а волосы были собраны в небрежный пучок. Она выглядела уставшей, но в глазах светилось что-то тёплое. — Конечно, — ответила я, улыбнувшись. Молли подошла и села в кресло напротив. Она откинулась на спинку и тоже посмотрела на огонь. Мы молчали. Это молчание не было неловким — оно было родным, как старый плед, которым укрываешься в холодную ночь. — О чём думаешь? — спросила она наконец, поворачиваясь ко мне. Я вздохнула. В голове было столько мыслей, что они путались, как клубки ниток в её корзине для вязания. — О том, что происходит, — ответила я. — Пожиратели, Тёмный Лорд... я боюсь за всех. За Гарри, за Рона, за Гермиону, за Джинни, за близнецов. За Фреда. За вас с Артуром. Молли грустно улыбнулась — той улыбкой, которая не касается глаз. Она поставила кружку на подлокотник и сложила руки на коленях. — Знаешь, милая, — сказала она тихо. — Каждый раз, когда детей нет рядом, я боюсь. Каждый раз, когда они уезжают в Хогвартс, я не сплю по ночам. А теперь, когда эта война... — она замолчала, подбирая слова. — Я боюсь ещё сильнее. Но я стараюсь не показывать это. Ради них. — Как вы справляетесь? — спросила я. — Я молюсь, — ответила она. — И вяжу. Много вяжу. Свитера, шарфы, носки. Это успокаивает. Я улыбнулась. — Ваши свитера — лучшие. — Спасибо, милая, — она погладила меня по руке. — А ты как справляешься? — Стараюсь не думать о плохом, — ответила я. — И быть рядом с теми, кто мне дорог. Молли кивнула. — Это правильно. Главное — не замыкаться в себе. Мы снова замолчали. Огонь потрескивал, и где-то наверху засмеялись близнецы. — Молли, — сказала я, нарушая тишину. — Да? — А вы волнуетесь за Билла? Она вздохнула. Её лицо стало задумчивым. — Очень, — призналась она. — Флёр... она хорошая девушка, наверное. Но она такая... другая. Не как мы. Я боюсь, что она сделает его несчастным. Или что он разочаруется в ней. — Это его выбор, — сказала я. — Он же полюбил её за что-то. И возможно, потом она покажет свои лучшие качества. Не сразу. Но со временем. Молли посмотрела на меня с удивлением. — Ты так думаешь? — Да, — ответила я. — Люди меняются. Особенно когда рядом те, кто в них верит. — Ты мудрая не по годам, — сказала Молли. — Это приют научил, — усмехнулась я. — Там быстро понимаешь, что люди — не то, чем кажутся. Молли обняла меня. Крепко, по-матерински. — Я рада, что ты у нас есть, — прошептала она. — Я тоже рада, что вы у меня есть, — ответила я. Мы сидели так, глядя на огонь. За окном всё так же кружились снежинки, и в доме было тепло. И я чувствовала, что, может быть, всё будет хорошо. Не сразу. Но когда-нибудь. А пока — тишина, чай и её рука на моём плече. И этого было достаточно. Мы и не заметили, как пролетели эти дни. Каникулы кончились, и сейчас мы опять стояли на платформе 9¾. Хогвартс-экспресс тяжело дышал, выпуская клубы белого пара, который поднимался к высокому стеклянному потолку и смешивался с шумом голосов. Поезд терпеливо ждал, пока все попрощаются, обнимутся, пообещают писать. В воздухе пахло углём и дымом, и этот запах всегда напоминал мне о начале чего-то нового. Мы стояли в кругу семьи. Молли опять вздыхала — она прощалась со всеми как со своими детьми. Обнимала каждого, поправляла шарфы, гладила по головам. Джинни закатывала глаза, но не отстранялась. Рон терпел, хотя его уши покраснели. Гарри улыбался, и в его глазах было что-то тёплое — он тоже считал Молли своей матерью. — Гермиона, ты мне пиши, — говорила Молли, обнимая её. — И не переутомляйся с учебой. — Хорошо, миссис Уизли, — ответила Гермиона, прижимаясь к ней. — Какая я тебе миссис Уизли? Зови меня Молли. — Хорошо, Молли, — Гермиона улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы. Артур пожал руку Гарри, потом Рону. Он был серьёзным, но в его глазах плясали смешинки. — Берегите себя, — сказал он, крепко сжимая ладонь Гарри. — И не давайте Снейпу спуску. — Постараемся, — ответил Гарри, и они с Роном переглянулись. Я подошла к Молли. Она обняла меня — крепко, по-матерински, и я почувствовала, как её плечи дрожат. Её руки сомкнулись вокруг меня, и я уткнулась носом в её свитер, пахнущий корицей и дровами. — Не волнуйся, мам, — сказала я, и это слово вырвалось само собой, тёплое и родное. — Всё будет хорошо. Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. В её глазах блестели слёзы, но она улыбалась. — Ты назвала меня мамой, — прошептала она, и её голос дрогнул. — А вы для меня — мама, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я давно вас так воспринимаю. — Я так рада, — сказала она, вытирая глаза уголком передника. — Так рада, что для тебя я стала мамой. — Вы не стали, — поправила я, беря её за руки. — Вы были ею всегда. Просто я не говорила. Она снова обняла меня, и я чувствовала, как её сердце бьётся — сильно и ровно, как у человека, который любит без условий. — Я так люблю вас всех, — прошептала она мне в волосы. — Мы вас тоже, — ответила я. Близнецы стояли чуть поодаль, прощаясь с ребятами. Они не ехали с нами — у них был магазин, работа, взрослая жизнь. Фред обнял Гермиону по-дружески, похлопав её по спине. Джордж что-то сказал Джинни, и она засмеялась, толкнув его в плечо. Потом они подошли ко мне. Джордж первым взял меня за плечи и окинул оценивающим взглядом, прищурившись. — Слушай, Эстра, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Ты, пожалуйста, не совращай своим прекрасным видом весь Хогвартс. А то у нас там ещё не все парни переженились. — Постараюсь, — усмехнулась я, поправляя шарф. — А если кто будет приставать, — добавил он, поднимая указательный палец, — ты говори им, что у тебя два рыжих телохранителя. И они очень ревнивые. — Очень, — подтвердил Фред, подходя ближе. Он подошёл ко мне со спины и обнял за талию. Я почувствовала, как его руки сомкнулись, тёплые и уверенные, а его подбородок лёг на мою макушку. Он был таким высоким, что мне приходилось запрокидывать голову, чтобы посмотреть на него, а в таком положении разница в росте становилась особенно заметна. Я едва доставала ему до плеча. Рядом стояли Джинни и Гермиона — обе выше меня. Я вообще была ниже многих девушек на платформе. Но в его объятиях это не имело значения. — Не скучай, — прошептал он мне в волосы, и его дыхание коснулось моей макушки. — Не буду, — ответила я, чувствуя, как его пальцы перебирают складки моей мантии. — Врёшь. — Немного. Он развернул меня к себе лицом. Его руки легли на мои щёки, большие и тёплые, и он посмотрел на меня так, будто я была единственным человеком на всей платформе. А потом он поцеловал меня. Не коротко, не украдкой — по-настоящему, глубоко, так, что я забыла, где нахожусь. Его губы были мягкими, но настойчивыми, и я почувствовала, как его язык скользнул между моих губ, и всё внутри меня перевернулось. Мои пальцы вцепились в его свитер, и я привстала на цыпочки, чтобы быть ближе, хотя это почти ничего не меняло — он всё равно был намного выше. Рядом кто-то присвистнул. Кто-то засмеялся. Я не обращала внимания. — Фред! — раздался голос Джорджа. — Ты что, решил устроить представление? Фред отстранился, но не отпустил меня. Его лоб касался моего лба, и мы оба тяжело дышали. — А что? — сказал он, не поворачиваясь к брату. — Пусть завидуют. — Меня сейчас вывернет, — сказал Джордж, и в его голосе слышалась притворная тошнота. — Вы двое, конечно, романтики, но можно было бы и не при всех. — Если собрался блевать, то отвернись от нас, — ответил Фред, наконец поворачиваясь к нему. — Если ты будешь так целоваться на публике, то скоро мы будем продавать в магазине не вредилки, а платки для девушек, которые падают в обморок от твоей страсти. — Хорошая идея, — усмехнулся Фред. — Запиши. — Обязательно, — сказал Джордж, закатывая глаза. — Но сначала дайте ей сесть в поезд, а то она так и останется на платформе. Фред рассмеялся и поцеловал меня в лоб. — Садись, — сказал он. — А то Джордж сейчас начнёт читать лекции о приличиях. — Я уже начал, — ответил Джордж. К нам подошла группа бывших одногруппников близнецов — они уже выпустились, но пришли проводить друзей. Я не знала их, но Фред кивнул кому-то, и они заулыбались. Никто не спрашивал, чья я девушка. Всё и так было понятно — по тому, как он меня обнимал, как прижимал к себе, как его подбородок покоился на моей макушке. — Фред, ты что, решил её не отпускать? — спросил один из них, высокий парень с тёмными волосами, скрестив руки на груди. — А ты бы отпустил? — усмехнулся Фред, не разжимая объятий. — Нет, — ответил тот, и они обменялись понимающими взглядами. Я заметила среди них Анджелину Джонсон — высокую темнокожую девушку, охотника команды Гриффиндора. Она смотрела на Джорджа. А Джордж смотрел на неё. Мы с Фредом переглянулись, и он чуть заметно улыбнулся — влюбился мальчик. — Ты видел? — прошептала я, кивая в их сторону. — Видел, — ответил он, не поворачивая головы. — Давно? — Давно. Но он не признаётся. — Почему? — Боится, — сказал Фред, и в его голосе послышалась лёгкая грусть. — Что она откажет. Анджелина подошла к Джорджу и что-то сказала. Он улыбнулся — не как обычно, а мягче, почти застенчиво, и его уши покраснели. — Надо ему помочь, — прошептала я. — Не лезь, — ответил Фред. — Он сам разберётся. Это его дело. Поезд дал протяжный гудок — низкий, гулкий, он разнёсся над платформой, и все засуетились. Пора было садиться. — Ладно, — сказал Фред, отпуская меня. — Езжайте. А мы пошли. — Через камин? — спросила я, поправляя сползший шарф. — Да, в Норе. Мама разрешила, — ответил он, кивая на Молли, которая уже вытирала слёзы. — А потом аппарируем в Косой переулок. — Осторожно, — сказала я, чувствуя, как внутри сжимается что-то тёплое и тревожное одновременно. — Всегда, — ответил он, и в его глазах блеснула та самая искра, из-за которой я влюбилась в него. Джордж обнял меня по-братски — коротко, но крепко, похлопав по спине. — Если кто обидит, пиши, — сказал он, отстраняясь. — Мы приедем и наведём шороху. — Договорились, — ответила я. Мы забрались в поезд. Я села у окна, и Фред махал мне с платформы. Джордж стоял рядом, но его взгляд был прикован к Анджелине, которая уже уходила к выходу, её длинные волосы покачивались в такт шагам. Поезд тронулся. Платформа поплыла назад. Я смотрела на Фреда, пока он не скрылся из виду — сначала его лицо стало маленьким, потом исчезло в толпе, потом растворилось в клубах пара. Я улыбнулась смотря в окно. За стеклом мелькали поля, леса, реки — всё то, что мы проезжали каждый раз, но что никогда не надоедало. Хогвартс ждал. Новый семестр, новые заклинания, новые опасности. А где-то там, в Косом переулке, Фред уже открывал магазин. Я представила, как он вставляет ключ в замок, как Джордж толкает его плечом, как они спорят о том, какую вредилку выставить на витрину. И, наверное, он думал обо мне. Поезд замедлил ход, и за окном поплыли знакомые огни Хогсмида. Ночной воздух на платформе пах снегом и углём — этот запах всегда казался предвестником чего-то нового, то ли приключений, то ли тревог. Кареты ждали, запряжённые фестралами, и, глядя на их полупрозрачные силуэты, в который раз подумалось: война меняет не только жизнь, но и зрение. То, что раньше было невидимым, теперь проступает слишком отчётливо. Замок встретил теплом, от которого запотели окна в коридорах. Гостиная Гриффиндора гудела — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто радовался возвращению. Но прежде чем подняться в спальни, всех ждал традиционный ужин в Большом зале. Рождественские украшения никуда не делись: гирлянды всё так же свисали с потолка, ёлки в углах мерцали серебряными и золотыми шарами, а свечи парили под зачарованным небом, отражая звёздный свет. Столы ломились от еды — жареная индейка, картофельное пюре, клюквенный соус, пудинги с бренди. Ученики рассаживались по факультетам, и гул голосов постепенно заполнял зал. За столом Гриффиндора оказалось тесновато — все радовались возвращению, обменивались новостями, хвастались подарками. Джинни сидела слева, Гермиона — справа. Рон и Гарри устроились напротив. Гарри выглядел уставшим, хотя только что приехал; в его глазах застыла та привычная тень, которая появлялась, когда мысли были заняты чем-то далёким и тревожным. Директор Дамблдор поднялся со своего места, и зал постепенно затих. Он был в длинной мантии с серебряными звёздами, и его голос — спокойный, глубокий — разнёсся до самых дальних уголков. — Добро пожаловать обратно в Хогвартс, — начал он. — Надеюсь, каникулы подарили вам отдых и силы. Но, как вы знаете, времена остаются тревожными. По залу прошёлся лёгкий шёпот, который тут же стих. — Я вынужден напомнить о правилах безопасности, — продолжил Дамблдор. — Запретный лес по-прежнему закрыт для посещения без сопровождения преподавателей. Это касается всех, независимо от возраста и храбрости. — Кроме того, — он сделал паузу, обводя взглядом учеников, — коридор на третьем этаже с правой стороны, ведущий к старой башне, также закрыт. Прошу не пытаться проникнуть туда. Там ведутся работы, и магическая защита может быть опасна для неосторожных. Рон тихо фыркнул, пробормотав что-то про «вечно закрытые коридоры», но Джинни шикнула на него. — Желаю всем успешного семестра, — закончил Дамблдор. — И помните: в этих стенах вы в безопасности. Но только если сами не будете искать приключений. Он сел, и зал снова наполнился гулом голосов. Ужин прошёл быстро. Еда была вкусной, но мысли всё равно возвращались к предстоящим занятиям, к невыученным заклинаниям, к тому, что война за стенами замка не прекращается ни на минуту. Когда тарелки опустели, ученики начали расходиться. Комнаты на четвёртом этаже оказались такими же, как перед каникулами. Те же кровати, тот же запах старых книг и лаванды — Молли, наверное, сунула мешочек с сухими цветами в шкаф. У окна — привычное место. Алым покрывалом застелена кровать, на тумбочке уже стоял светильник — маленький шарик на деревянной подставке, внутри которого горела звезда. Подарок Фреда с прошлого Рождества. Щёлкнув выключателем, комната наполнилась мягким золотистым светом, и стало немного уютнее. Разборка вещей заняла не больше четверти часа. Мантии отправились в шкаф, свитера — на полку, учебники — на тумбочку. Из самого дна чемодана извлечены две вещи: плюшевый медвежонок с красным бантом и бархатная коробочка. Медвежонок — ещё один подарок Фреда, вручённый в ту самую ночь, когда они остались вдвоём. Коробочка — поменьше. На шею уже надета тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде буквы «Э»; маленький камень в оправе мерцает при каждом движении. Эти вещи не прячутся — они всегда рядом. Свитер, связанный Молли, оказался надетым прямо в дорогу. Голубоватые оттенки, мягкая шерсть, на груди — вышитая буква «Э». Тепло, уютно, по-домашнему. Даже здесь, в стенах Хогвартса, эта вещь напоминает о Норе, о камине, о запахе корицы. Светильник горит, медвежонок сидит на подушке. В комнате тихо, только за окном ветер играет со ставнями. Гарри, как обычно, исчез почти сразу после прибытия — опять его тайны, опять Малфой, опять карта Мародёров. Рон остался внизу, в гостиной, наверное, уже спорит с Симусом о квиддиче. В дверь постучали, не дожидаясь ответа. Джинни и Гермиона вошли и расселись — одна на край кровати, другая на стул у тумбочки. Спрашивать, о чём говорить, не пришлось. Всё и так было ясно. — Выглядишь счастливой, — заметила Джинни, кивнув на светильник. — Есть немного, — ответ прозвучал без ложной скромности. — Мы видели, как Фред тебя целовал, — добавила Гермиона, поправляя плед на коленях. — Джорджа чуть не вывернуло. — Его всегда выворачивает от романтики, — усмехнулась Джинни. Повисла пауза. Обычная, не неловкая — просто пауза, в которой каждый собирался с мыслями. — Ладно, — сказала Гермиона, подаваясь вперёд. — Мы не за этим пришли. Ты же понимаешь, что война ещё не закончилась? И долго не закончится. — Понимаю, — ответ был тихим, но твёрдым. — Что вы с Фредом собираетесь делать? — спросила Джинни без обиняков. — Не сейчас, а… вообще. Этот вопрос витал в воздухе с того момента, как они узнали об отношениях. Не праздное любопытство — скорее беспокойство. Война меняет планы, рушит надежды, заставляет смотреть вперёд и одновременно бояться будущего. — Ничего конкретного, — сказано честно. — Он в Косом переулке, я здесь. Встречаемся, когда можем. Магазин — его детище, и он от него не откажется. — А ты? — спросила Гермиона. — А я хочу закончить школу. Потом — видно будет. — Ты могла бы работать у них, — заметила Джинни. — Мог бы, — кивнула она. — Но сначала надо понять, что будет с этим миром. — С этим миром будет то, что мы сами сделаем, — сказала Гермиона, и в её голосе зазвучала привычная твёрдость. — Лёгких путей не будет, — добавила Джинни. — Но ты не одна. В комнате снова стало тихо. Светильник мерцал, отбрасывая блики на потолок. — Я знаю, — прозвучало наконец. — Потому и не боюсь. Ну, почти. — Мы тоже боимся, — призналась Гермиона. — Но это не значит, что нужно перестать жить. — Фред тоже так говорит. — Умный парень, — усмехнулась Джинни. — Для Уизли. — Джинни! — Что? Я пошутила. Смех получился негромким, но искренним. Напряжение отпустило. — Ладно, — сказала Гермиона, вставая. — Завтра первый день семестра. Надо выспаться. — А как же разговоры? — спросила она. — Они никуда не денутся, — ответила Джинни, направляясь к двери. — У нас ещё целый семестр. Пожелания спокойной ночи прозвучали почти одновременно. Дверь закрылась, и в комнате снова осталась только одна. Светильник продолжал гореть. Медвежонок сидел на подушке, подвеска на шее чуть покачивалась при каждом вдохе. Свитер грел, хотя камин в комнате не топили. Завтра начнутся уроки. Зелья, трансфигурация, защита — всё как обычно. Но вечером можно будет написать ему письмо. Короткое, тёплое, без лишних слов. «Скучаю. Приезжай в пятницу». И он приедет — потому что они оба знают: война войной, а жизнь продолжается. И в этой жизни есть место и звёздам в светильнике, и мягким игрушкам, и свитерам, связанным с любовью. А Гарри, наверное, опять не ночевал в гостиной. Но это уже другая история. В комнате было темно. Светильник со звездой давно погас — я выключила его, когда девочки ушли спать, но теперь жалела об этом. В темноте мысли становились громче, острее, они не давали покоя, ворочались под черепом, как живые. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и слушала, как дышат соседки по комнате. Джинни спала — её дыхание было ровным, спокойным. Гермиона, кажется, тоже — изредка она вздыхала во сне. А я не могла сомкнуть глаз. Гарри о чём-то говорил. Не сегодня — в последнее время. Он говорил с Дамблдором, и после этих разговоров его лицо становилось бледнее, а глаза — пустыми. Я не знала, о чём именно они говорили. Обрывки фраз, случайно услышанные в коридоре: «бессмертие», «части души», «то, что делает его неуязвимым». Что-то связанное с Волан-де-Мортом. Что-то, что держало его в этом мире, несмотря ни на что. Гермиона пыталась объяснить мне однажды, но я не поняла. Или не хотела понимать. Слишком страшно. Слишком далеко от того, что я знала. Какая-то тёмная магия, о которой не пишут в учебниках. Что-то, что Дамблдор скрывал даже от преподавателей. Я думала об этом, и внутри всё сжималось. Как можно стать бессмертным? Как можно победить смерть? Волан-де-Морт нашёл способ. И Гарри искал этот способ — чтобы обратить его против Тёмного Лорда. Но что, если не получится? Что, если они не успеют? Тогда всё продолжится. Кровь, страх, война. Бесконечно. Я представляла себе эти загадочные предметы, о которых шептались в гостиной. Гарри говорил о каких-то вещах, спрятанных по всему миру. О кольце, которое чуть не убило Дамблдора. О чём-то ещё, что принадлежало основателям Хогвартса. Но я не знала подробностей. Не знала, как они выглядят, где их искать, сколько их. Только обрывки, только догадки. И это незнание сводило с ума. А потом я вспомнила о своём пророчестве. О том шаре, который нашла в Отделе тайн. О словах, которые шептал голос — тихий, шипящий, они въелись в память, как шрамы от пера Амбридж. «Когда стены рухнут, а небо затянет дымом, ты встанешь на его пути. Но ты не удержишь. Ты увидишь, как его глаза ищут твои в последний раз, а потом гаснут. Смысл твоей жизни лежал в той холодной руке, которую ты держала под обломками…» Связано ли это с тем, что ищет Гарри? С Волан-де-Мортом? С войной? Или это касается кого-то другого? Я не знала. И это незнание сводило с ума. Я думала о Фреде. О том, как он обнимал меня на платформе, как его подбородок лежал на моей макушке. О том, как он смотрел на меня, будто я была единственным человеком в мире. Что, если пророчество о нём? Что, если его глаза погаснут, а я буду держать его холодную руку? Эта мысль была такой острой, такой болезненной, что я зажмурилась, пытаясь её отогнать. Нет. Не может быть. Пророчество не о нём. Оно о ком-то другом. О ком-то, кого я не знаю. Или о Сириусе? Но он уже мёртв. Его холодная рука — я не держала её под обломками. Я не успела. Может быть, пророчество о Гарри? О том, как он будет сражаться с Волан-де-Мортом? Но там сказано: «ты встанешь на его пути». Не Гарри, а я. Я должна буду встать на чьём-то пути. На пути смерти? На пути Тёмного Лорда? Шляпа говорила, что я могу оступиться, пойти по пути тех, кого бояться. Но я не хотела. Я не хотела быть как Беллатриса. Не хотела быть чудовищем. А что, если пророчество не о войне? Что, если оно о чём-то другом? О моём выборе? О том, кого я спасу, а кого — нет? Я не знала. И это незнание было хуже любой правды. За окном светало. Я смотрела на серое небо, на снежинки, которые кружились за стеклом, и думала о том, что, может быть, всё будет хорошо. Не сразу. Но когда-нибудь. А пока — я должна была верить. В Гарри. В Дамблдора. В Фреда. В себя. И в то, что пророчество — не приговор. А всего лишь предупреждение. И что у меня есть выбор. Всегда есть выбор.