В тот день, когда зажглась звезда

С первыми днями семестра в Хогвартс вернулась привычная суета. Коридоры снова наполнились голосами, шагами, стуком торопливых каблуков по каменным плитам. Расписание висело на доске объявлений в гостиной, и я, как и все, вглядывалась в него, пытаясь запомнить, в какой аудитории какой урок. Прорицание стояло в расписании два раза в неделю. Я шла на него с двойственным чувством: с одной стороны, мне действительно было интересно — слишком много личного было связано с этим предметом. С другой — меня раздражала та несерьёзность, с которой к нему относились и преподаватели, и ученики. Кабинет профессора Трелони находился наверху Северной башни. Подниматься туда было утомительно — узкая винтовая лестница, ступени, стёртые до блеска сотнями ног, и тяжёлая дверь, обитая медью. Внутри всегда царил полумрак: круглую комнату занавешивали плотными шторами, а свет исходил только от настольных ламп, задрапированных красными шалями. Воздух был душным, пропитанным запахом ароматических веществ, которые постоянно тлели в специальных подставках — что-то сладковатое, приторное, отчего начинала болеть голова, если сидеть слишком долго. Мы рассаживались по пуфикам вокруг круглых столов. Трелони появлялась из-за ширмы, звенела браслетами, поправляла очки и начинала вещать о знаках, которые Вселенная посылает нам каждый день. Её голос был низким, таинственным, но после получаса занятий он начинал казаться просто убаюкивающим. Я слушала, записывала, но мыслями была далеко. Меня мучил один вопрос: как делаются пророчества? Как появляются эти сферы в Отделе тайн? Кто их записывает? И можно ли доверять тому, что в них сказано? Трелони рассказывала о настоящих провидцах, о том, что дар передаётся по наследству, о том, что иногда пророчества сбываются случайно. Но она не давала ответов. Она просто говорила и говорила, и от её слов хотелось спать. Гарри, Рон и Гермиона не любили этот предмет. Они считали его пустой тратой времени, и я понимала почему. Но у меня была причина, которая заставляла меня возвращаться в эту душную башню снова и снова. Моё пророчество. Тот шар, который я нашла в Отделе тайн. Я хотела понять, о ком в нём говорилось. Хотела узнать, можно ли его изменить. Но с таким преподавателем и таким отношением к предмету мои домыслы оставались только домыслами. Я не могла их развить, не могла обсудить ни с кем — потому что никто не относился к этому серьёзно. В один из дней, после обеда, я отправилась в библиотеку. Мне нужно было найти книгу по трансфигурации — Макгонагалл задала эссе о превращении енотов в подсвечники, и я хотела уточнить один момент. Библиотека была почти пуста — только несколько старшекурсников сидели в дальнем углу, склонившись над пергаментами. Я прошла между стеллажами, пробегая пальцами по корешкам, и наконец нашла нужный том. — Извините, — раздался тихий голос сбоку. Я обернулась. Рядом стояла девушка, которую я раньше не замечала — наверное, потому что она была слишком незаметной. Среднего роста, с прямыми светло-русыми волосами, собранными в небрежный хвост. Светло-карие глаза смотрели дружелюбно и открыто, на кругловатом лице играл лёгкий румянец, а на носу и скулах темнели едва заметные веснушки. На ней была форма Пуффендуя, и мантия сидела просто и удобно. — Вы не знаете, где тут книга по травологии? — спросила она, чуть наклонив голову. — Про ядовитые растения. Я забыла, на какой полке. — Кажется, вон там, — я указала на дальний стеллаж. — Третий ряд, сверху. — Спасибо, — она улыбнулась и направилась в ту сторону, но через минуту вернулась с книгой в руках. — А вы, наверное, Эстра? — спросила она, садясь напротив. — Я вас видела в Большом зале. Вы с Гриффиндора. — Да, — ответила я, слегка удивлённая, что кто-то меня запомнил. — Я Меган, — сказала она. — Меган Джонс. Пуффендуй. — Приятно познакомиться, — я кивнула. Она оказалась на удивление разговорчивой. Мы начали с книг — я спросила, зачем ей понадобилось про ядовитые растения, она ответила, что готовится к экзаменам в конце семестра. Экзамены — эта тема была близка нам обеим. — Вы тоже волнуетесь? — спросила она, поправляя шнурок на шее, к которому был привязан маленький камень — подарок родителей «на удачу». — Конечно, — ответила я. — Кто не волнуется? — Многие говорят, что это ерунда, — заметила Меган. — Но я хочу сдать хорошо. Чтобы родители гордились. — Они у вас волшебники? — спросила я. — Да, — она кивнула. — Отец работает в Министерстве, мама — целительница. А вы? Я замялась. Говорить о Беллатрисе и Родольфусе не хотелось — слишком больно, слишком стыдно. Но и врать не хотелось. — Я живу в приёмной семье, — ответила я коротко. — У меня нет родных родителей. — Прости, — сказала Меган, и в её голосе не было жалости, только понимание. — Я не хотела лезть не в своё дело. — Ничего, — ответила я. — Ты не знала. Она не стала расспрашивать дальше, и я была ей за это благодарна. — Давайте обменяемся расписаниями, — предложила она. — Если будет трудно, сможем помочь друг другу. — Давайте, — согласилась я. Мы обменялись пергаментами, и я удивилась, как много у нас совпадающих уроков. В том числе Защита от Тёмных искусств. — Снейп теперь ведёт этот предмет, — заметила Меган. — Как ты думаешь, он изменился? — Не знаю, — ответила я. — Посмотрим. Мы вышли из библиотеки вместе. Меган помахала мне рукой и свернула в сторону своей башни, а я отправилась в гостиную. Урок Защиты от Тёмных искусств был после обеда. Я спустилась в подземелья за десять минут до звонка — Снейп предпочитал проводить занятия именно там, в холодных, мрачных кабинетах, где всегда пахло старым камнем и магическими травами. Класс начал заполняться. Снейп стоял у своего стола, скрестив руки на груди, и смотрел на входящих учеников. Я заметила это сразу — он не отводил взгляда, его чёрные глаза скользили по лицам, останавливались на мне дольше, чем на других. Он был спокоен. Необычно спокоен. Обычно Снейп начинал урок с язвительных замечаний, с придирок, с того, что заставлял нас чувствовать себя ничтожествами. Сегодня же он молчал. Он ждал, пока все сядут, и только потом заговорил. — Защита от Тёмных искусств, — произнёс он, и его голос был ровным, почти без интонаций. — Многие из вас считают, что этот предмет заключается в умении бросать заклинания. Это заблуждение. Защита начинается с головы. С умения предвидеть, анализировать, не паниковать. Он медленно прошёлся между рядами. Я слышала его шаги — тихие, почти неслышные. Он остановился у моей парты, и я почувствовала его взгляд. Он не смотрел на мои руки, не проверял конспекты — он смотрел на моё лицо. Долго, пристально, так, что мне стало не по себе. — Мисс Блэк-Лестрейндж, — сказал он. — Как вы считаете, какое заклинание наиболее эффективно против оборотня? Вопрос был неожиданным. Я знала ответ — мы проходили это на прошлом уроке. — Патронус, профессор, — ответила я. — Или заклинание оглушения, если оборотень не в человеческом облике. — Неплохо, — он кивнул и пошёл дальше. Урок тянулся медленно. Снейп не торопил, не придирался, не делал замечаний. Он просто ходил по классу и наблюдал. Его спокойствие было каким-то пугающим — как затишье перед бурей. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он был тяжёлым, как будто Снейп пытался прочитать мои мысли. Или ждал, что я сделаю ошибку. Но я не ошиблась. Отвечала чётко, колдовала уверенно. Щит, который я поставила по его команде, выдержал пробное заклинание. — Приемлемо, — сказал он, и в его голосе не было обычной едкости. Урок закончился. Я собрала вещи и вышла в коридор. — Ты заметила? — спросила Меган, догоняя меня. — Что? — спросила я. — Он на тебя смотрел. Всё занятие. — Заметила, — ответила я. — Не знаю, почему. — Может, ты ему нравишься? — усмехнулась Меган. — Снейп? — я покачала головой. — Вряд ли. Он всегда ко мне присматривался. Ещё с прошлого года. — Странно, — заметила Меган. — Странно, — согласилась я. Уроки на сегодня закончились. Я сидела в гостиной Гриффиндора, перебирая пергаменты, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, свинцовым одеялом. Эссе по трансфигурации, конспект по зельям, параграф по истории магии — всё это заняло несколько часов, и теперь голова гудела, а глаза слипались. Джинни и Гермиона собирались на прогулку с Роном и Гарри — они звали меня, но я отказалась. Не хотелось ни с кем разговаривать, никого слушать. Хотелось только одного — смыть с себя этот день, эту усталость, эти мысли. — Ты точно не пойдёшь? — спросила Гермиона, поправляя шарф. — Точно, — ответила я. — Хочу помыться. — Можешь сходить в ванную старост, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая гордость — всё-таки она была старостой, и это давало некоторые привилегии. — Я скажу пароль. — Спасибо, — я улыбнулась. Она прошептала мне на ухо: «Сосновая свежесть». Я кивнула и пошла на пятый этаж. Коридоры Хогвартса были почти пусты. Мои шаги эхом разносились под высокими сводами, и я чувствовала себя маленькой и одинокой в этом огромном замке. Луна уже поднялась, и её серебряный свет падал на каменный пол, разбиваясь на тысячи бликов. Я свернула налево от статуи Бориса Бестолкового — четвёртая дверь. Она была массивной, деревянной, с бронзовой ручкой в виде русалки. — Сосновая свежесть, — прошептала я, и дверь бесшумно открылась. Ванная комната старост была просторной, отделанной белым мрамором, который мерцал в свете свечей. Тысячи огоньков отражались в стенах, создавая иллюзию, что я нахожусь внутри драгоценного камня. В центре комнаты находился прямоугольный бассейн — достаточно глубокий для плавания, с трамплином для ныряния, который торчал сбоку, как приглашение забыть о всех заботах. Вода в бассейне была прозрачной, чистой, и пар поднимался над её поверхностью, обволакивая всё вокруг влажным, тёплым туманом. У стен стояли стопки пушистых полотенец — белых, мягких, они ждали своего часа. На окнах висели льняные занавеси, которые колыхались от лёгкого сквозняка. А на стене, прямо напротив бассейна, висела картина с изображением русалки. Она смотрела на меня своими большими зелёными глазами и тихо напевала что-то на незнакомом языке. Я разделась и аккуратно сложила одежду на мраморную скамью. Воздух был тёплым и влажным, он ласкал кожу, и я чувствовала, как напряжение начинает отпускать. Я подошла к бассейну и опустила ногу в воду. Она была горячей — идеальной. Я медленно погрузилась, чувствуя, как тепло обволакивает тело, как расслабляются мышцы, как уходит тяжесть из плеч. Вокруг бассейна было около сотни золотых кранов. Каждый из них был украшен самоцветами — рубинами, сапфирами, изумрудами. Я повернула один, и из него полилась вода с ароматом лаванды. Пена поднялась белыми облаками, и я запустила в неё пальцы, чувствуя, как пузырьки лопаются на коже. Потом открыла другой — запах мяты, свежий, бодрящий. Третий — сладкая ваниль, успокаивающая, как объятия Молли. Я закрыла глаза и откинулась на бортик. Вода качала меня, как в колыбели. В комнате было тихо — только тихое шипение кранов и далёкий шёпот русалки на картине. Свечи в люстре мерцали, отбрасывая золотистые блики на мраморные стены. Я думала о Фреде. О том, как он сейчас, наверное, в магазине, спорит с Джорджем о новой вредилке. Или пьёт чай в своей маленькой квартире. Или просто смотрит в потолок и думает обо мне. Я надеялась, что думает. Мне не хватало его рук, его улыбки, его дыхания на моей шее. Потом мысли переключились на пророчество. Тот шар в Отделе тайн. Те слова, которые не давали покоя. «Ты встанешь на его пути… Ты увидишь, как его глаза ищут твои в последний раз, а потом гаснут…» Чьи глаза? Волан-де-Морта? Фреда? Кого-то, кого я ещё не знаю? Я не хотела об этом думать, но мысли лезли сами, как вода в бассейн — не остановить, не закрыть. Я вздохнула и открыла ещё один кран. Из него полилась вода с ароматом сосны — свежая, чистая, она напомнила мне о лесе, о детстве, о чём-то далёком и почти забытом. Я окунулась с головой, чувствуя, как вода смывает не только грязь, но и тревоги. Когда я вынырнула, волосы прилипли к лицу, и я откинула их назад. В ванной никого не было. Я была одна. И это было прекрасно. Я проплыла несколько метров до трамплина, схватилась за него и повисла, чувствуя, как мышцы спины растягиваются. Потом оттолкнулась и поплыла обратно. Вода была такой тёплой, что не хотелось вылезать. Через час, когда вода начала остывать, я вылезла из бассейна. Взяла пушистое полотенце и вытерлась. Кожа была розовой, гладкой, и я чувствовала себя обновлённой. Я подошла к большому мраморному зеркалу, которое висело у стены, и посмотрела на себя. Из зеркала смотрела девушка, которая наконец перестала напоминать скелет. Год назад, когда я только попала в Нору, я была худой до прозрачности — рёбра проступали, ключицы торчали острыми камнями, бёдра были почти мальчишескими. Теперь всё изменилось. Фигура стала изящной, но женственной. Грудь округлилась, бёдра приобрели мягкие, плавные линии, талия оставалась тонкой, но больше не выглядела болезненной. Кожа, которая раньше была бледной и сухой, теперь светилась здоровьем. Я провела рукой по животу — он был плоским, но не впалым. Бока стали мягче, ягодицы округлились. Я даже не заметила, как набрала этот вес. Молли, её пироги, завтраки в кругу семьи, обеды, когда никто не заставлял есть, но есть хотелось — всё это сделало своё дело. Теперь в зеркале отражалась не та тощая, затравленная девочка из приюта. А девушка, которую Фред называл красивой. И сейчас, глядя на себя, я впервые подумала, что он был прав. Я повернулась боком, потом другим. Формы были приятными, округлыми, но не тяжелыми. Изящными. Такими, какие нравились мне самой. — Теперь главное — не сбросить, — прошептала я своему отражению. Война, нервы, бессонные ночи — всё это могло запросто вернуть меня к прежнему состоянию. Я не хотела этого. Не хотела снова видеть в зеркале тень. Я хотела оставаться собой — здоровой, сильной, живой. Я оделась, поправила волосы и ещё раз посмотрела на себя. Мантия скрывала фигуру, но я знала, что под ней теперь было то, чем я могла гордиться. — Спокойной ночи, — сказала я русалке на картине. Она улыбнулась и помахала мне рукой. Я вышла из ванной и направилась в гостиную. В коридорах было тихо — все уже разошлись по спальням. Я чувствовала, как усталость снова наваливается, но теперь она была приятной — как после долгой дороги домой. Я легла в кровать, укрылась одеялом и посмотрела на светильник. Звезда горела, и я улыбнулась. — Спокойной ночи, Фред, — прошептала я. И закрыла глаза. Завтра будет новый день. Но сегодня я была довольна собой. *** Я стояла на высоких трибунах, закутанная в длинный тёплый шарф, который когда-то связала Молли. Ветер пронизывал до костей, и снежинки, крупные и колючие, били в лицо, резали щёки, заставляли щуриться. Волосы выбились из-под капюшона и развевались на ветру, как тёмные змеи. Ноги затекли от долгого стояния, но я не замечала холода — только этот бешеный ритм игры, только стук собственного сердца, который отдавался в висках. Внутри всё сжималось от напряжения, и я то и дело ловила себя на том, что задерживаю дыхание, когда кто-то из наших игроков слишком низко пикирует или уходит от бладжера в последний момент. Рядом, прижавшись плечом к моему плечу, стояла Гермиона. Её шарф был намотан до самых глаз, и из-под него торчал только кончик покрасневшего носа. Она сжимала край трибуны так, что костяшки побелели, и её губы шевелились — она что-то шептала, наверное, молитву или заклинание удачи. Иногда она вскрикивала, когда бладжер пролетал слишком близко к кому-то из наших, и её пальцы впивались в перила. Внизу, на поле, мелькали алые мантии Гриффиндора. Гарри, капитан команды, носился над самым полем, высматривая золотую искру снитча. Его чёрные волосы развевались, и даже отсюда, с высоты, было видно, как он напряжён. Он то поднимался почти до самых облаков, то бросался вниз, рискуя разбиться, и каждый раз я замирала, глядя на его отчаянные манёвры. Однажды он ушёл в крутое пике, и мне показалось, что его метла вот-вот коснётся земли, но в последний момент он выровнялся, и снег взметнулся в стороны. Рон стоял на воротах, широко расставив руки, и его лицо было сосредоточенным — я видела, как он сжимает метлу, как его глаза следят за квоффлом, летящим в кольца. Его вратарская работа была для меня самым страшным зрелищем. Он бросался на мяч, как кошка, иногда выгибаясь в воздухе так, что я боялась, он сломает спину. Один раз квоффл летел прямо в верхнее кольцо, и Рон, оттолкнувшись от метлы, вытянулся в струну и кончиками пальцев отбил его. Трибуны взвыли, а я выдохнула так глубоко, что закружилась голова. В другой раз бладжер ударил его в плечо, и он на секунду потерял равновесие, повиснув на метле, но потом выпрямился и снова занял позицию. Джинни, сегодня ловец, парила выше всех, её рыжие волосы развевались на ветру, как пламя. Она двигалась плавно, почти грациозно, но её глаза были острыми, как у хищницы. Я видела, как она следит за снитчем — её голова поворачивалась с неестественной быстротой, и каждое её движение было выверенным. Однажды она резко ушла вниз, и мне показалось, что она сейчас врежется в землю, но она выровняла метлу в нескольких дюймах от поля, и снег взметнулся в стороны. Сердце пропустило удар. Опасные моменты следовали один за другим. Кэти Белл, наш охотник, попала под удар бладжера, и её метла закрутилась. Она чудом удержалась, повиснув на одной руке, а потом подтянулась и снова взмыла вверх, передавая квоффл Демельзе Робинс. Я перевела дух. Загонщики Джимми Пикс и Ричи Кут работали как бешеные — их биты мелькали в воздухе, отбивая бладжеры, которые летели в наших игроков. Один из бладжеров просвистел в сантиметре от головы Джинни, и она наклонилась так низко, что её волосы коснулись метлы. — Давай, Рон! — крикнула я, когда он отбил очередной бладжер. Мой голос почти утонул в общем гуле трибун, но я продолжала кричать, срывая горло. Я чувствовала, как голосовые связки горят, но не могла остановиться. — Джинни, слева! — закричала Гермиона, и я услышала в её голосе такую же хрипотцу, как у меня. Она подпрыгнула на месте, и её шарф сполз набок, открывая красную шею. Снег падал всё сильнее, и поле превращалось в белую пелену, но игроки не сдавались. Квоффл переходил из рук в руки, бладжеры свистели над головами, и трибуны взрывались то криками восторга, то стонами разочарования. — Гриффиндор! Гриффиндор! — скандировали вокруг нас. Я поймала взгляд Гермионы. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, и она улыбалась — той улыбкой, которая появляется только в такие моменты, когда ты веришь в победу. — Они справятся, — сказала я, перекрикивая ветер. Внутри меня боролись страх и надежда. Я верила в них, но каждый опасный манёвр заставлял сердце сжиматься. — Должны, — ответила она, и её голос дрожал от напряжения. Кэти Белл забила очередной гол, и табло показало 120:90 в нашу пользу. Трибуны взревели. Рон поймал квоффл, который летел прямо в кольца, и я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Я видела, как его лицо исказилось от напряжения, как он вытянул руку и схватил мяч за секунду до того, как тот влетел в кольцо. — Рон, ты лучший! — закричала я. Он, казалось, услышал — на секунду повернул голову в нашу сторону и улыбнулся, прежде чем снова сосредоточиться на игре. В его глазах мелькнула искра уверенности, и я почувствовала, как напряжение в груди чуть отпустило. — Давай, Джинни! — крикнула Гермиона, и её голос сорвался на визг. Джинни носилась над полем, высматривая снитч. Я видела, как она пикирует, как её метла почти касается земли, как она выравнивается и снова взмывает вверх. Каждый её манёвр заставлял сердце пропускать удар. Однажды снитч мелькнул прямо над трибунами, и Джинни, не раздумывая, рванула за ним, пролетев так близко к нам, что я почувствовала ветер от её метлы. Она перевернулась в воздухе, уходя от бладжера, и на секунду повисла вниз головой, но потом выровнялась и продолжила погоню. — Там! — закричал кто-то с соседнего ряда. Я проследила за пальцем незнакомого парня и увидела золотую вспышку. Снитч метнулся к земле, и Джинни рванула за ним. Всё замерло — и игроки, и трибуны, и даже комментатор замолчал на полуслове. Я затаила дыхание. В голове билась одна мысль: «Только не упади, только не упади». Джинни вытянула руку. Её пальцы сомкнулись вокруг маленького золотистого шарика. — Победа! — заорала я, и слёзы застыли на ресницах, смешиваясь со снежинками. Внутри всё взорвалось — и страх, и напряжение, и радость. Я чувствовала, как ноги подкашиваются от облегчения. Гермиона обняла меня, и мы прыгали, как сумасшедшие, выкрикивая имена игроков. Я чувствовала, как её руки сжимают мои плечи, как она трясёт меня от радости. Её лицо было мокрым — от слёз или от снега, я не знала. — Мы выиграли! — крикнула она. — Выиграли! — закричала я в ответ, и мой голос сорвался на хрип. Внизу, на поле, игроки обнимались. Рон спрыгнул с метлы и побежал к Джинни, которая всё ещё сжимала снитч в поднятой руке. Гарри подлетел к ним и что-то сказал — я не слышала слов, но видела, как он улыбается. Его лицо было красным от холода и счастья. — Гриффиндор! Гриффиндор! — скандировали трибуны. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от шарфа — от счастья. От того, что мы были вместе. От того, что они победили. Снег падал, и красные щёки горели, но я не чувствовала холода. Только гордость. Только радость. И тихую, счастливую усталость. — Рон! — крикнула я, когда он поднял голову и посмотрел вверх. Он замахал нам рукой, и я замахала в ответ, хотя знала, что он вряд ли меня видит. Гермиона вытерла слёзы — или снежинки — и улыбнулась. — Они справились, — сказала она. — Справились, — ответила я. Мы стояли там, на высоких трибунах, и смотрели, как наши друзья празднуют победу. А снежинки всё падали и падали, превращая этот момент в волшебную картинку, которую я запомню навсегда. Победа была за нами. Мы шли от стадиона к замку, и снег всё ещё падал — крупный, пушистый, он опускался на наши разгорячённые лица и таял, смешиваясь с потом и счастливыми слезами. Внутри всё пело. Победа была нашей, и этот вкус — сладкий, терпкий, как глинтвейн — пьянил сильнее любого зелья. Я шла, прижимая к груди шарф, который развязался на ветру, и чувствовала, как улыбка не сходит с лица. Воздух был прозрачным и холодным, и каждый вдох обжигал лёгкие, но я не замечала холода — только этот бешеный ритм победы, только стук собственного сердца, который отдавался в висках. Рон шёл впереди, размахивая руками, и его голос гремел на весь двор, как фанфары. — Ты видел тот сейв? Видел? Я его кончиками пальцев! Кончиками! Я думал, что моя рука сейчас оторвётся! — Мы видели, Рон, — устало, но с улыбкой ответил Гарри. — И вся школа видела. И, наверное, даже Хагрид в своей хижине. — А ты, Джинни, — Рон повернулся к сестре, — этот пик над самым полем... Я думал, ты сейчас в снег врежешься. — Не врежусь, — усмехнулась Джинни, поправляя растрёпанные рыжие волосы. — Я же не ты, чтобы падать с метлы в первом матче. — Это был несчастный случай! — возмутился Рон, и его уши покраснели. — Это была твоя неловкость, — поддела его Гермиона, и в её голосе слышалась такая теплота, что я невольно улыбнулась. Она смотрела на Рона так, будто он был единственным человеком на свете, хотя пыталась это скрыть. — А ты, — Рон остановился и уставился на неё, — ты обещала, что не будешь напоминать. — Я и не напоминаю. Я просто констатирую факт. — Вот именно! — Рон, ты сегодня был лучшим, — вмешалась я, чтобы прекратить спор. — Честно. Я чуть не упала с трибуны, когда ты отбил тот бладжер. Моё сердце в пятки ушло. — Правда? — он просиял, и его лицо стало похоже на солнце, пробившееся сквозь тучи. — Правда, — подтвердила Гермиона, и её щёки порозовели — то ли от холода, то ли от смущения. — Ты был великолепен. — Ну, тогда ладно, — Рон гордо вскинул голову и зашагал дальше, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Гарри шёл рядом с Джинни, их плечи касались, и они о чём-то тихо переговаривались. Я заметила, как он посмотрел на неё — тем особенным взглядом, который появляется, когда смотришь на человека, который стал для тебя всем. Джинни, кажется, не замечала — или делала вид, но её уши покраснели. — Они такие милые, что меня сейчас вырвет, — сказал Рон, заметив мой взгляд. — Не говори громко, — прошептала я. — А что? Я правду говорю. Если они начнут целоваться, я уйду в лес и буду жить с Хагридом. — Рон, ты сегодня спас матч, — сказал Гарри, обернувшись. — Не порти впечатление. — Ладно, — Рон вздохнул, как паровоз, выпуская клубы пара на морозе. — Но если они начнут целоваться, я уйду. — Они не начнут, — сказала Гермиона. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю. Иди уже, герой. Мы подходили к воротам Хогвартса. Замок возвышался перед нами, как древний страж, его окна светились тёплым жёлтым светом, и снег искрился на каменных стенах, превращая их в сказочное убранство. Я уже предвкушала, как мы зайдём в гостиную, как будем пить тыквенный сок и смеяться до утра, как будем перебирать моменты матча и дразнить Рона. Но в этот момент я заметила его. Драко Малфой шёл впереди, в нескольких десятках метров от нас. Он был в тёмном тёплом пиджаке, и его спина была неестественно прямой, напряжённой — как струна, которую вот-вот перережут. Он не торопился, но его шаги были слишком быстрыми для спокойной прогулки, словно он убегал от кого-то невидимого. И он оглядывался. Часто. Как будто боялся, что за ним следят. Его голова поворачивалась с неестественной плавностью, как у хищника, который чует опасность. — Гермиона, — тихо сказала я, кивнув в его сторону, и мой голос прозвучал как шорох листьев в осеннем лесу. Она проследила за моим взглядом и сразу всё поняла. Её лицо стало серьёзным, как у командира перед боем, и она чуть замедлила шаг, пропуская вперёд остальных. — Что такое? — спросил Гарри, заметив, что мы отстаём. — Ничего, — ответила Гермиона, её голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Идите, мы догоним. — Вы чего? — спросил Рон, обернувшись. — Просто хотим посмотреть на снег, — соврала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, хотя внутри всё кипело. — Снег? — Рон посмотрел на небо, с которого всё ещё падали хлопья. — Он везде одинаковый. — Иди уже, — сказала Джинни, толкнув его в плечо. — Не мешай девочкам. Они ушли, смеясь и споря о чём-то, их голоса постепенно затихали вдали. А мы с Гермионой остались — две охотницы, затаившиеся в засаде. Драко вошёл в замок. Мы переглянулись и, не сговариваясь, направились за ним. Я старалась выглядеть непринуждённо, как будто мы просто гуляем, разглядываем окна, любуемся снегом. Но мои глаза следили только за ним, как у ястреба за добычей. Мы ступали бесшумно, крадучись, как партизаны в тылу врага. Каждый наш шаг был выверен, каждый вздох — приглушён. Я чувствовала, как адреналин разгоняет кровь, как сердце колотится где-то в горле, как барабан перед атакой. Он поднялся по лестнице на этаж выше и свернул в тёмный коридор. Мы выглядывали из-за угла, прижавшись спинами к холодной каменной стене. Я дышала через раз, стараясь не шуметь. В коридоре было темно, и только редкие факелы отбрасывали дрожащие тени на стены, похожие на призраков. Малфой зашёл в какой-то кабинет. Я затаила дыхание, считая секунды. Тишина давила на уши, как вата. Через пару секунд он вышел — быстро, так же оглядываясь, как загнанный зверь. Его глаза шарили по сторонам, но он не заметил нас. Мы снова двинулись следом, стараясь ступать бесшумно, как кошки по ковру. Но в какой-то момент Гермиона наступила мне на пятку. Я чудом удержала равновесие, но раздался громкий звук — подошва скользнула по каменному полу, как нож по стеклу. — Тш-ш-ш! — прошипела я, замирая, и моё сердце остановилось на секунду. Драко вынырнул из-за угла, как чёрт из табакерки. Мы успели спрятаться за колоннами — массивными, мраморными, они были нашими единственными спасителями. Я буквально навалилась на подругу, прижимая её к холодному камню, и она тяжело выдохнула — от страха или от того, что я её придавила. Я зажала ей рот рукой, чувствуя, как её дыхание щекочет пальцы. Мы замерли, как две статуи, боясь пошевелиться. Малфой стоял в нескольких шагах от нас. Я видела его профиль — бледный, напряжённый, с тёмными кругами под глазами, как у человека, который не спал несколько ночей. Он прислушивался, его голова поворачивалась из стороны в сторону, как радар. Секунда. Другая. Третья. Каждая из них тянулась как вечность. — Никого, — прошептал он и развернулся, его фигура растворилась в темноте. Его шаги затихли вдали, оставляя после себя только гулкое эхо, которое постепенно замирало, как последние аккорды траурной музыки. Мы выдохнули одновременно — громко, с облегчением, как ныряльщики, которые наконец достигли поверхности. — Ты наступила мне на пятку, — прошептала я, чувствуя, как дрожат колени. — Извини, — ответила Гермиона, поправляя мантию и вытирая вспотевший лоб. — Я споткнулась. Мы вышли из укрытия и бросились в тот коридор, где скрылся Малфой. Я бежала, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди, как будто я участвовала в забеге на выживание. Гермиона — рядом, её дыхание было таким же сбивчивым, как у меня. Мы завернули за угол — и увидели исчезающую дверь. — Выручай-комната, — выдохнула я, и мой голос прозвучал как стон. Мы дёрнули ручку. Дверь была заперта. И в ту же секунду она исчезла — растворилась в стене, как будто её никогда и не было. Только гладкая каменная кладка смотрела на нас, холодная и равнодушная. — Что он там делал? — спросила Гермиона, глядя на пустую стену, и её голос дрожал. — Не знаю, — ответила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине, как змея. — Но это что-то нехорошее. — Гарри был прав. Он что-то скрывает. Мы стояли в тёмном коридоре, глядя на стену, которая только что была дверью. Внутри меня смешивались чувства: только что была победа, смех, радость — и вот эта липкая, холодная тревога, как туман перед бурей. — Надо сказать Гарри, — сказала я. — Да, — кивнула Гермиона. — Идём. Мы развернулись и резко направились в гостиную. Снег всё ещё падал за окнами, и в замке было тихо. Только наши шаги отдавались эхом в пустых коридорах, как капли воды в пещере. Я думала о Малфое, о Выручай-комнате, о том, что он там прячет. И о том, что этот год будет трудным. Не только из-за экзаменов. Мы бежали по коридорам Хогвартса, как две сумасшедшие, преследуемые собственной тенью. Мои лёгкие горели, ноги гудели, а сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Гермиона бежала рядом, её мантия развевалась, и она то и дело поправляла сумку, которая болталась на плече, грозясь оторваться. Внутри всё ещё кипело — и адреналин от погони, и страх, и какое-то странное возбуждение, смешанное с торжеством. Мы знали, что видели нечто важное. Мы знали, что Малфой что-то скрывает. На лестнице, ведущей на шестой этаж, я споткнулась. Моя нога зацепилась за край ступеньки, и я полетела вперёд, пытаясь ухватиться за перила, но не успела. Я покатилась вниз на пятой точке, больно ударившись копчиком о каменные ступени. В голове помутилось, в глазах потемнело, но я быстро вскочила, отряхивая мантию и чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Гермиона подавилась смехом — громким, истеричным, она зажала рот рукой, но её плечи тряслись, а из горла вырывались приглушённые всхлипы. — Ты... ты... — прохрипела она, пытаясь выговорить слово, но смех душил её. — Да, очень смешно, — проворчала я, потирая ушибленное место. — Я чуть позвоночник не сломала, а ты ржёшь. — Ты... это было эпично, — выдохнула Гермиона, вытирая слёзы. — Я бы всё отдала, чтобы это увидел Фред. — Фреду не обязательно знать, — сказала я, пытаясь придать голосу строгость, но улыбка уже расползалась по лицу. — Идём дальше. — Ты в порядке? — спросила она, всё ещё хихикая, но уже с беспокойством. — Жива. Кость цела. Идём. Мы продолжили бег, и через несколько минут уже стояли у портрета Полной Дамы. Я запыхалась так, что слова вылетали с трудом. Пароль я выпалила на одном дыхании, и портрет отъехал, пропуская нас внутрь. Гостиная Гриффиндора гудела, как растревоженный улей. Повсюду сидели ученики — кто-то праздновал победу, кто-то спорил о квиддиче, кто-то просто отдыхал после тяжёлого дня. Красные и золотые знамёна свисали с потолка, камин потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Гарри и Рон сидели в углу, в компании нескольких ребят — Симуса, Дина и Невилла. Они о чём-то оживлённо разговаривали, и Рон размахивал руками, явно пересказывая свой легендарный сейв в десятый раз. — …и тогда я подумал, что это всё, — говорил Рон, его уши горели. — Но я вытянул руку, и — бац! — мяч у меня в пальцах. Я сам не понял как. — Ты просто везучий, — сказал Дин. — Это не везение, это мастерство, — возразил Рон. — Рон, ты два раза чуть не свалился с метлы, — заметил Симус. — Но не свалился же! Гарри заметил нас первым. Он поднял голову, и, увидев наши лица, сразу всё понял. Его зелёные глаза стали острыми, как лезвия. — Гарри, — сказала Гермиона, подходя к нему. — Нам нужно поговорить. — Пошли, — сказал он, вставая. Мы отошли в дальний угол гостиной, где было тихо. Рон последовал за нами, и мы сели на диван, прижавшись друг к другу, чтобы никто не услышал. — Мы видели Малфоя, — выпалила я, не переводя дыхания. — Он зашёл в Выручай-комнату. Мы проследили за ним. Гарри напрягся. Его челюсть сжалась, и я увидела, как на лбу вздулась жилка. — Рассказывайте всё по порядку, — сказал он. — Мы шли от стадиона, — начала Гермиона, понижая голос. — Он шёл впереди, постоянно оглядывался. Потом зашёл в замок, поднялся на этаж выше и свернул в тёмный коридор. Мы спрятались за углом. Он зашёл в какой-то кабинет, вышел через пару секунд и пошёл дальше. — А потом Гермиона наступила мне на пятку, — добавила я, бросив на неё укоризненный взгляд. — Я споткнулась! — возмутилась она. — И он нас чуть не заметил, — продолжила я. — Мы спрятались за колоннами. Он вышел из-за угла, прислушался, но потом ушёл. — А мы побежали за ним, — закончила Гермиона. — И увидели, как дверь Выручай-комнаты исчезает. Мы дёрнули ручку, но было поздно. — Он что-то там прячет, — сказал Гарри. — Я знаю. Он достал из кармана карту Мародёров. Я видела её уже много раз, но каждый раз внутри возникало странное чувство — будто я смотрю на что-то запретное, на карту сокровищ, которая ведёт к тайнам, скрытым от посторонних глаз. Гарри дотронулся до пергамента палочкой и прошептал: — Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость. Проявились чернила. Карта ожила, показывая коридоры, лестницы, башни. Точки с именами людей двигались по замку — кто-то шёл, кто-то стоял на месте, кто-то бежал. Гарри водил пальцем, ища Малфоя. — Его нет, — сказал он, и в его голосе послышалась мрачная уверенность. — Нигде. — Выручай-комната не отображается на карте, — заметила Гермиона. — Мародёры о ней не знали. Они не могли её нанести, потому что она появляется только тогда, когда в ней нуждаются. — Или она «ненаносима», — добавил Гарри. — Не занимает пространства. Как её можно показать на карте, если её нет? — Что он там может делать? — спросил Рон. — Прячет что-то? Или кого-то? Может, он там тренируется? — Я думаю, он готовится к чему-то, — сказал Гарри. — К чему-то, что связано с Волан-де-Мортом. Я чувствую. — Ты всегда чувствуешь, — вздохнул Рон. — И в этот раз я прав, — отрезал Гарри. — Дамблдор говорил, что Малфой что-то замышляет. Может, он получил задание от Тёмного Лорда. — Какое задание? — спросила я. — Не знаю, — ответил Гарри. — Но это что-то страшное. Я видел его лицо. Он выглядит так, будто несёт на плечах весь мир. — Завтра утром я пойду к Дамблдору, — продолжил Гарри. — Расскажу всё. Может, он знает, что делать. — А если не знает? — спросил Рон. — Тогда будем действовать сами, — ответил Гарри. — Я не позволю Малфою сделать то, что он задумал. — Мы с тобой, — сказала я. — Мы все, — добавила Гермиона. Рон кивнул, хотя его лицо было бледным. — Ладно, — сказал он. — Решили. Завтра Гарри идёт к директору. А сейчас — спать. У меня от этого дня голова раскалывается. — Утро вечера мудренее, — согласилась Гермиона. Мы разошлись. Гарри и Рон направились в мужскую спальню, а мы с Гермионой — в женскую. Лестница скрипела под ногами, и я всё ещё чувствовала боль в копчике. — Ты как? — спросила Гермиона. — Нормально, — ответила я. — Ушиблась немного, но пройдёт. — Я всё ещё помню, как ты покатилась, — усмехнулась она. — Заткнись, — сказала я, но улыбнулась. — Если расскажешь кому-нибудь, я тебя убью. — Твои тайны умрут вместе со мной, — пафосно произнесла Гермиона. В комнате горел мягкий свет. Джинни сидела на кровати, поджав ноги, и читала книгу — какой-то старый роман с потрёпанным переплётом. Лаванда и Парвати уже дремали — их дыхание было ровным, спокойным, и только иногда слышался лёгкий всхлип. — Вы где были? — спросила Джинни, откладывая книгу и потягиваясь. — Бегали за Малфоем, — ответила я, садясь на свою кровать и снимая мантию. — Опять? — она приподняла бровь, и в её голосе послышалось лёгкое раздражение. — Опять, — вздохнула Гермиона, падая на свою кровать. — Он зашёл в Выручай-комнату. Гарри думает, что он что-то замышляет. — Гарри всегда так думает, — заметила Джинни. — Прошлый раз он был уверен, что Малфой станет Пожирателем смерти. — А он и стал, — сказала я. — Мы не знаем наверняка, — возразила Джинни. — Знаем, — сказал Гарри из коридора? Нет, Гарри уже ушёл. Просто я была уверена. — Ладно, — Джинни вздохнула. — Допустим, он что-то замышляет. Что вы можете сделать? Вы не авроры. — Мы можем следить, — ответила Гермиона. — И сообщать Дамблдору. — Дамблдор и сам знает, — сказала Джинни. — Но он не торопится. — Потому что у него нет доказательств, — сказала я. Мы переоделись в пижамы, умылись и легли в кровати. Светильник со звездой горел на моей тумбочке, и я смотрела на его мягкий золотистый свет, слушая, как тикают часы на стене. — Слушайте, — сказала Джинни, нарушая тишину. — Может, съездим на выходных к близнецам? В магазинчик? Нужно развеяться. Отвлечься от всего этого. От Малфоя, от войны, от учёбы. — Это идея, — сказала Гермиона, поворачиваясь на бок. — Я давно хотела посмотреть, как у них дела. И купить кое-какие вредилки для розыгрышей. — Ты? Вредилки? — удивилась Джинни. — Ты же всегда была против. — Я была против, когда их использовали против меня, — усмехнулась Гермиона. — А теперь я хочу их использовать против других. — О, это интересно, — сказала я. — Кого ты собралась разыгрывать? — Снейпа, — без колебаний ответила Гермиона. — Но не говорите никому. — Твои тайны умрут вместе со мной, — повторила я её же фразу. — Я за, — сказала я. — Фред будет рад. — Не сомневаюсь, — усмехнулась Джинни. — Он тебя затискает до смерти. — Пусть попробует, — ответила я, чувствуя, как щёки заливает краска. — А Гарри? — спросила Гермиона. — Он поедет? — Гарри поедет, если я скажу, — ответила Джинни, и в её голосе слышалась улыбка. — Он теперь меня слушается. — Вы уже встречаетесь? — спросила Гермиона, приподнимаясь на локте. — Неофициально, — ответила Джинни. — Но это дело времени. Мы целовались после матча. — И как? — спросила я. — Волшебно, — мечтательно произнесла Джинни. — Но не говорите Рону. Он пока не знает. — А он не догадывается? — спросила Гермиона. — Он тупой, — ответила Джинни. — Как пробка. — Это правда, — согласилась я. — А вы с Фредом? — спросила Гермиона, поворачиваясь ко мне. — Как у вас? — Хорошо, — ответила я. — Он говорит, что скучает. Пишет каждый день. — Это мило, — сказала Джинни. — Это навязчиво, — усмехнулась я. — Но я люблю его. — Вы невыносимы, — вздохнула Гермиона. — Знаем, — хором ответили мы с Джинни. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и замолчали. Я лежала в темноте, слушая, как дышат девочки, и думала о Фреде. О том, что увижу его на выходных. О том, что расскажу ему всё — про Малфоя, про победу, про то, как я покатилась по лестнице. Он будет смеяться. Он всегда смеётся, когда я делаю что-то нелепое. А потом обнимет и скажет, что любит. — Эстра, — прошептала Гермиона. — М-м-м? — Ты спишь? — Нет. — Я боюсь, — сказала она. — Боюсь того, что Малфой задумал. Боюсь, что мы не успеем. — Успеем, — ответила я. — Мы всегда успеваем. — Надеюсь, — прошептала она. — Спи, — сказала я. — Завтра будет новый день. — Спокойной ночи. Я закрыла глаза и улыбнулась. Светильник со звездой горел на тумбочке, отбрасывая золотистые блики на потолок. Завтра будет новый день. Новые тайны. Но сегодня — я была почти счастлива.