В тот день, когда зажглась звезда

Я так и уснула, не одевшись. После душа мы вернулись в комнату мокрые, с влажными волосами, которые холодными прядями прилипали к спине. Сил не было ни на что — даже на то, чтобы найти пижаму. Фред, прежде чем рухнуть на кровать, успел натянуть штаны — те самые, в клеточку, — и тут же притянул меня к себе. Я уткнулась носом в изгиб его шеи, вдыхая знакомый запах мяты и дыма, смешанный с влажностью после душа. Моя нога перекинулась через его бедро и покоилась буквально между его ног, и мне было тепло, уютно, безопасно. Он обнимал меня всю ночь. Я чувствовала это даже сквозь сон — его руки, которые иногда сжимались, притягивая меня ближе, его дыхание, которое щекотало мою макушку. В какой-то момент он поправил одеяло, укрывая мои голые плечи, и его пальцы задержались на моей коже, поглаживая, словно он боялся, что я исчезну. Я не знаю, вернулся ли Джордж ночью или нет — может быть, да, может быть, он прошёл тихо, чтобы не разбудить нас. Но утром он уже хозяйничал по дому. Громкое радио врубилось на полную мощность, и какая-то бодрая мелодия ворвалась в мои сновидения, разрывая их на куски. Я поморщилась, но не открыла глаза. Тело было тяжёлым, как будто я весь день таскала мешки с картошкой, а не лежала в объятиях Фреда. Где-то на кухне гремела посуда, и я слышала, как Джордж напевал что-то себе под нос. А потом дверь в комнату открылась. Я не успела даже пошевелиться. Джордж вошёл без стука — видимо, привык, что раньше здесь жил только с братом, — и направился к шкафу. Я лежала с открытыми глазами, но не двигалась, надеясь, что он возьмёт своё и уйдёт, не заметив деталей. Но одеяло, которое закрывало меня, сползло во сне, и теперь оно прикрывало только мою грудь и то, что ниже. Голые плечи, руки, ноги — всё это было на виду. Я чувствовала его взгляд, но он не удивился. Только усмехнулся. — Опять вы безобразием занимаетесь, — сказал он, не повышая голоса. — Я уж думал, вы после вчерашнего угомонитесь. Нет, надо ещё и дрыхнуть до обеда. Фред не проснулся. Он только сильнее прижал меня к себе, уткнувшись губами мне в лоб, и что-то пробубнил неразборчивое. Его рука скользнула по моей спине, поправляя край одеяла, и я почувствовала, как его пальцы нежно провели по позвоночнику — почти невесомо, но так, что по коже побежали мурашки. — Время уже ближе к обеду, — продолжал Джордж, подходя к кровати и начиная тормошить брата за плечо. — Фред, вставай. Клиенты будут, а ты дрыхнешь. — Иди к чёрту, — пробормотал Фред, но Джордж не отставал. — Я уже был. Он сказал, что ты должен встать. Фред вздохнул, приоткрыл один глаз, посмотрел на брата, потом на меня, и наконец начал подниматься. Но прежде чем встать, он поправил на мне одеяло — аккуратно, чтобы прикрыть те места, которые Джорджу видеть не нужно. Я почувствовала, как его пальцы скользнули по моему плечу, подтягивая ткань выше, и внутри разлилось тепло. Он задержал ладонь на моей щеке, погладил большим пальцем скулу и только потом отстранился. Я всё равно проснулась. Замученная, разбитая, с таким чувством, будто проработала всю ночь на заводе. Джордж, заметив моё состояние, усмехнулся. — Что Фред с тобой сделал? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее любопытство. — Он меня угробил, — честно ответила я, не в силах даже улыбнуться. — В следующий раз вызывай подмогу, — сказал Джордж и вышел. Фред натянул футболку и пошёл за ним, бросив на меня короткий взгляд. Но перед выходом он вернулся, наклонился и поцеловал меня в лоб, а потом провёл пальцами по моим спутанным волосам, заправляя прядь за ухо. Нежно, почти благоговейно. — Иди умойся, — сказал он. — Я оставил тебе кусочек штруделя. Я осталась одна в комнате. Встала с кровати, и ноги слегка подкашивались. На полу валялась рубашка — та самая, белая, которую я надела вчера. Я подняла её, накинула на плечи, но застёгивать не стала — просто запахнула. Бельё нашлось под кроватью, и я быстро натянула его, чувствуя, как тело всё ещё помнит вчерашнюю ночь. Я вышла в коридор и направилась в ванную. Умылась холодной водой, провела мокрыми пальцами по волосам, которые после сна превратились в пушистое облако, и, не став их причёсывать, пошла на кухню. Близнецы сидели за столом. На тарелке лежали остатки вчерашнего штруделя — несколько кусков, присыпанных сахарной пудрой. Джордж с аппетитом жевал, запивая чаем. Фред держал в руках чашку и смотрел на меня. — Садись, — сказал он, кивнув на стул рядом. Я села. Он подвинул ко мне свою чашку — в ней был недопитый чай, но я не возражала. И кусочек штруделя — самый большой из оставшихся. Я взяла его и откусила. Тесто было ещё мягким, начинка — сладкой, с кислинкой. Я закрыла глаза и чуть не застонала от удовольствия. Они обсуждали расширение магазина. Говорили о новых поставщиках, о том, что нужно докупить оборудование, что пора нанимать помощника. Я слушала вполуха, доедая штрудель и запивая его чаем из чашки Фреда. Когда мы закончили, я встала и начала убирать со стола. Фред помог, Джордж ушёл в магазин — сказал, что пора открываться. Я вытерла посуду, сложила её в шкаф и пошла в комнату собирать вещи. Учёбу никто не отменял. Хогвартс ждал. Я оделась — джинсы, свитер, тот самый, лавандовый. Пальто, шарф. Собрала рюкзак, проверила, все ли вещи на месте. Светильник со звездой я не стала брать — он останется здесь, на тумбочке, чтобы греть меня даже на расстоянии. Фред ждал меня у двери. — Готова? — спросил он. — Готова, — ответила я. Он обнял меня — крепко, так, что я почувствовала, как бьётся его сердце. Его руки скользнули по моей спине, и он прижал меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы. Я чувствовала, как он вдыхает мой запах, как его пальцы перебирают пряди. — Скучать буду, — сказал он. — Я тоже, — ответила я. Он поцеловал меня — нежно, долго, а потом отстранился и посмотрел в глаза. — Пиши, — сказал он. — Каждый день. — Обещаю, — ответила я. Он взял мою руку и поднёс к своим губам, поцеловав кончики пальцев. Этот жест был таким неожиданным, таким интимным, что у меня перехватило дыхание. Я вышла на улицу. Косой переулок шумел, жил своей жизнью, и я чувствовала, что этот день — начало чего-то нового. Не потому, что я уезжала. А потому, что возвращалась. В Хогвартс, к учёбе, к друзьям. Но с ним в сердце. Я нажала на каблук, чувствуя, как пространство сжимается вокруг меня, и через секунду уже стояла у ворот школы. Замок возвышался вдалеке, и я пошла к нему. Учеба не ждала. Но я была готова. *** Я приземлилась у ворот Хогвартса, и замок встретил меня холодным ветром, который сразу пробрался под пальто и заставил поёжиться. Небо было серым, низким, тяжёлым — таким же, как и мысли, которые не отпускали меня всю дорогу. В Косом переулке, откуда я только что трансгрессировала, царила непривычная тишина. Магазины, которые ещё недавно манили яркими вывесками и шумными толпами, теперь стояли с закрытыми дверями, заколоченные ставни и пыльные витрины создавали впечатление вымершего города. Лишь несколько лавок продолжали работать, и среди них — магазин близнецов, чьи фиолетовые фасады с золотыми буквами казались островком жизни среди умирающей улицы. Война подбиралась всё ближе, и это чувство давило на грудь, не давая вздохнуть полной грудью. Я быстро зашагала к замку, стараясь не думать о том, что Косой переулок когда-то был для меня символом волшебства и надежды. Теперь он пустел, и это пустоту я чувствовала всем телом. Учебная неделя началась с того, что я едва успела на первую пару — Защиту от тёмных искусств. Снейп, который теперь вёл этот предмет, встретил нас в подземельях своим привычным ледяным взглядом, от которого у первокурсников подкашивались колени. Но сегодня его внимание было приковано ко мне. Он ходил между рядами, и его чёрная мантия развевалась за ним, как крылья хищной птицы. Когда он остановился у моей парты, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Мисс Блэк-Лестрейндж, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла. — Выйдите в центр. Покажите классу, как вы освоили невербальные защитные заклинания. Я поднялась и вышла к свободному пространству в середине класса. Взяв палочку, я попыталась сосредоточиться, но в голову лезли мысли о пустеющем Косом переулке, о магазине близнецов, о том, что война не щадит никого. — Протего, — прошептала я мысленно, направляя палочку на воображаемого противника. Щит появился, но он был слабым, едва заметным, и тут же рассеялся. — Слабо, — процедил Снейп, и в его голосе слышалось разочарование. — Если на вас нападут, мисс Блэк-Лестрейндж, вас убьют на первой же секунде. Вы даже не успеете моргнуть. — Я стараюсь, профессор, — ответила я, сжимая палочку так, что костяшки побелели. — Стараться недостаточно, — отрезал он, подходя ближе. — Вы должны быть готовы к любому исходу событий. К защите. К нападению. К тому, что ваш противник не будет ждать, пока вы соберётесь с мыслями. Война не спрашивает, готовы ли вы. Она просто приходит. Он заставил меня отрабатывать щит снова и снова, каждый раз указывая на ошибки: недостаточно быстрое движение, слабая концентрация, неправильный наклон палочки. А потом он перешёл к атакующим заклинаниям. — Экспеллиармус, — сказал он, и из его палочки вылетела красная искра. Я едва успела поставить щит, но он разлетелся вдребезги, и меня отбросило назад. Я ударилась спиной о стену и с трудом удержалась на ногах. — Ещё раз, — холодно произнёс Снейп, не обращая внимания на мой вид. — Вы должны не только защищаться, но и атаковать. Иначе вы будете вечно отступать. Я подняла палочку и сосредоточилась. На этот раз я представила не просто щит, а невидимую стену, которую не мог пробить никто. Когда Снейп снова произнёс заклинание, мой щит выдержал. — Приемлемо, — бросил он, и в его голосе на миг мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Запомните это чувство. Оно может спасти вам жизнь. После Защиты была трансфигурация. Макгонагалл, строгая и непреклонная, заставила нас превращать енотов в часы. Это было настолько сложно, что у меня заболели пальцы, а голова пошла кругом. Еноты чихали, не желали превращаться, и только к концу урока я добилась приемлемого результата — часы показывали время, но стрелки крутились в обратную сторону. — Приемлемо, — сказала Макгонагалл, но в её голосе не было одобрения. — В следующий раз постарайтесь, чтобы стрелки шли правильно. Гермиона, сидевшая рядом, уже превратила своего енота в антикварные часы с кукушкой, которые мелодично тикали. Я вздохнула и почувствовала, как усталость наваливается на плечи. — Ты слишком много думаешь, — прошептала она, когда мы выходили из класса. — Знаю, — ответила я, потирая виски. — В голове сплошной шум. — О чём? — О войне. О том, что будет. О Косом переулке, который пустеет. Ты видела, как он изменился? Раньше там было столько жизни, а теперь… — Не думай о будущем, — сказала она, беря меня за руку. — Думай о том, что сейчас. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Я попыталась последовать её совету, но мысли всё равно возвращались к тревожному. После обеда у нас было зельеварение. Слизнорт, как всегда, был в хорошем настроении, но задания становились всё сложнее. Мы варили «Животворящий эликсир» — зелье, требующее предельной точности и концентрации. Я чуть не перепутала последовательность добавления ингредиентов, и только вовремя заметила, что добавила корень мандрагоры слишком рано. Рон, который работал за соседним котлом, заметил мою ошибку и вовремя поправил. — Ты сегодня не в форме, — сказал он, помешивая своё зелье. — Выходные были тяжёлыми, — ответила я, вытирая пот со лба. — Косой переулок? — спросил он, и я кивнула. — Он почти пустой, — сказала я, не поднимая глаз. — Только несколько магазинов работают. Остальные — заколочены. Люди боятся выходить на улицу. — Близнецы держатся, — заметил Рон, и в его голосе послышалась гордость. — Они не сдаются. У них всегда очередь, потому что их вредилки — единственное, что ещё заставляет людей смеяться. Я улыбнулась, но внутри было тревожно. Смех — это хорошо, но война не отступает. После зельеварения я пошла в библиотеку — нужно было написать эссе по истории магии о восстании гоблинов. Коридоры были почти пустыми, только редкие ученики спешили по своим делам. Я свернула в сторону библиотеки, как вдруг из-за угла показалась знакомая фигура. Драко Малфой стоял у стены, прислонившись спиной к холодному камню. Он был один. Его лицо было бледным — даже бледнее обычного, — а под глазами залегли тени такие глубокие, что казалось, он не спал несколько ночей подряд. Он нервно оглядывался по сторонам, и я заметила, как его руки дрожат, как листья на ветру. — Малфой, — сказала я, останавливаясь в нескольких шагах от него. Он вздрогнул, словно от удара. Его глаза на секунду встретились с моими, но он тут же отвёл взгляд. Он не смотрел мне в глаза — боялся? Или презирал? Я не могла понять. Его взгляд метался по сторонам, как у загнанного зверя. — Отвали, крыса, — прошипел он, и в его голосе слышалось такое отвращение, что у меня по спине пробежали мурашки. — Не лезь не в своё дело. — Крыса? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это ты о себе? — Я о тебе, — ответил он, и его голос дрожал, срываясь на высокие ноты. — Ты вечно суёшь свой нос туда, куда не просят. Дочь Пожирателей смерти, а лезешь в герои. Тебе не кажется, что это смешно? — Я не лезу в герои, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я просто пытаюсь понять, что происходит. И ты, кажется, знаешь больше, чем говоришь. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, неестественной, как маска, которая вот-вот упадёт. — А тебе не кажется, что это не твоё дело? — прошипел он, и его глаза снова заметались по сторонам. Его руки были влажными — я видела, как он вытер ладони о брюки, но пот снова выступил. Его правая рука была в кармане мантии, и я заметила, как его пальцы сжимают что-то внутри — палочку. Он держал её наготове, как будто ждал нападения в любую секунду. — Ты выглядишь так, будто тебя преследуют, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Заткнись, — прошипел он, и в его голосе послышалось отчаяние. — Ты ничего не знаешь. Ничего. Оставь меня в покое. Он резко развернулся и быстро зашагал прочь, его шаги эхом разносились по пустому коридору. Я смотрела ему вслед, и внутри меня боролись два чувства: отвращение к его семье и странная, неожиданная жалость. Малфой был не врагом — он был жертвой. Загнанной, напуганной, сломленной. И я не знала, сможем ли мы ему помочь. Вечером, в гостиной Гриффиндора, я рассказала Гарри и Гермионе о встрече. Камин потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, и в комнате было тихо — только редкие голоса других учеников доносились из дальних углов. — Он назвал тебя крысой? — переспросил Гарри, и его зелёные глаза потемнели. — Да, — ответила я, садясь в кресло напротив. — И он был очень нервным. Дрожал. Прятал палочку в кармане. Не смотрел мне в глаза. — Он боится, — сказал Гарри. — Я же говорил. И это связано с Волан-де-Мортом. — Но что именно он замышляет? — спросила Гермиона, откладывая книгу, которую держала в руках. — Он же не может быть Пожирателем смерти. Ещё слишком молод. — Может, — возразил Гарри. — Если ему приказали. Или если у него нет выбора. Он помолчал, а потом заговорил о другом — о том, что не давало ему покоя уже несколько дней. — Дамблдор показал мне ещё одно воспоминание, — сказал Гарри, понижая голос. — О крестражах. Вы помните дневник Тома Реддла, который я уничтожил на втором курсе? — Конечно, — кивнула Гермиона. — Ты проткнул его клыком василиска. — Да, — подтвердил Гарри. — Тогда я не знал, что это был крестраж. Один из них. Дамблдор сказал, что дневник был создан примерно в тысяча девятьсот сорок третьем году. Это был первый крестраж, который мы уничтожили. — А есть ещё? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Есть, — ответил Гарри. — Медальон Салазара Слизерина. Мы с Дамблдором пытались его найти, но он исчез. Кто-то его украл. — Кто? — спросила я. — Не знаю, — ответил Гарри, и его голос стал глухим. — Может быть, кто-то из Пожирателей смерти. Может быть, сам Волан-де-Морт. Дамблдор думает, что Тёмный Лорд создал несколько крестражей. И пока они существуют, его нельзя убить. — Несколько? — переспросила Гермиона, и её лицо побледнело. — Сколько? — Дамблдор предполагает, что семь, — сказал Гарри. — Это магическое число. Волан-де-Морт любит символизм. — Семь? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Это значит, что мы должны найти семь предметов? — Да, — кивнул Гарри. — И уничтожить их. Дневник мы уже уничтожили. Осталось ещё шесть. — А медальон? — спросила я. — Где его искать? — Не знаю, — ответил Гарри. — Дамблдор ищет. Но времени мало. Волан-де-Морт становится сильнее с каждым днём. Мы замолчали. В камине потрескивали угли, и я чувствовала, как внутри нарастает тревога. Война, крестражи, Малфой — всё это сплеталось в один тугой узел, который, казалось, невозможно было распутать. — Будем следить за Малфоем, — сказал Гарри, нарушая тишину. — Если он связан с Пожирателями смерти, он может знать, где крестраж. Или хотя бы навести нас на след. — Будем, — согласилась я. Гермиона кивнула, и мы разошлись по спальням. Я легла в кровать, но долго не могла уснуть. В голове крутились его глаза — испуганные, загнанные, полные такого отчаяния, что у меня сжималось сердце. Малфой был не врагом. Он был жертвой. Но его семья была частью той тьмы, которую я ненавидела всей душой. И я не знала, сможем ли мы ему помочь. И нужно ли. За окном темнело, и замок погружался в ночную тишину. А где-то там, в темноте, Волан-де-Морт собирал силы, а его крестражи ждали своего часа. Я знала, что этот год будет трудным. Но мы должны были выжить. Должны были победить. Иначе всё, что мы любили, исчезнет навсегда. Воздух в Хогвартсе изменился. Не в тот день, не в час — постепенно, день за днём, словно сама магия замка начинала болеть. Я замечала это по мелочам: свечи в Большом зале горели неровно, их пламя клонилось в одну сторону, будто от невидимого сквозняка. Лестницы иногда меняли направление не по расписанию, и я несколько раз оказывалась не там, где планировала. Портреты на стенах перешёптывались между собой, бросая тревожные взгляды на проходящих учеников, а их обычно громкие голоса теперь звучали приглушённо. Даже самые болтливые из них замолкали, когда мимо проходил кто-то из преподавателей. Я сидела на подоконнике в коридоре третьего этажа, прижав колени к груди, и смотрела в окно. Небо над замком было тяжёлым, свинцовым — такие тучи висели только над Хогвартсом, в то время как в сторону Хогсмида проглядывало солнце. Ветер стонал в башнях, и витражи иногда подрагивали, будто от далёкого грома, хотя на улице не было ни капли дождя. Внутри меня поселилась тоска. Я скучала по Фреду — по его голосу, по его шуткам, по тому, как он обнимал меня и утыкался носом в мои волосы. В такие моменты тишина в замке становилась почти невыносимой, потому что некому было её нарушить. Близнецы всегда привносили в Хогвартс хаос и смех, а теперь их не было, и эта пустота ощущалась особенно остро. — Ты тоже это чувствуешь? — спросила Гермиона, садясь рядом. Она пришла тихо, я даже не слышала её шагов. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — она тоже не спала. — Чувствую, — ответила я. — Что-то готовится. И это что-то — не к добру. — Гарри ничего не говорит, — прошептала она. — Но я знаю, что он и Дамблдор ушли за правдой. И теперь их нет уже несколько дней. Я не ответила. Я боялась того же, чего боялась она: что они не вернутся. Мы знали о крестражах одинаково, и эта тайна лежала на наших плечах тяжёлым грузом, который с каждым часом становился всё невыносимее. Слухи по школе разлетались со скоростью ветра, который гулял по пустым коридорам. В гостиных факультетов шептались о том, что «что-то готовится», что «Тёмный Лорд набирает силу», что «в Хогвартсе не так безопасно, как раньше». Слизеринцы, особенно те, чьи родители были связаны с Пожирателями смерти, вели себя сдержаннее обычного — многие избегали взглядов, будто знали что-то, чего не знали мы. Первокурсники стали пугливее, вздрагивали от резких звуков, а старшекурсники чаще собирались небольшими группами, обсуждая новости. В Большом зале за обедом и ужином повисла неестественная тишина. Обычно шумный зал теперь напоминал библиотеку: ученики переговаривались шёпотом, а звон вилок и ножей казался оглушительным. Пустое кресло Дамблдора за преподавательским столом бросалось в глаза — оно было как открытая рана, напоминание о том, что директора нет, и никто не знает, вернётся ли он. Профессора тоже изменились. Макгонагалл стала ещё более строгой, её распоряжения звучали чётко, без лишних слов. Она не улыбалась, даже когда кто-то из учеников удачно отвечал на уроке. Слизнорт, обычно жизнерадостный и суетливый, заметно нервничал — его руки дрожали, когда он проверял наши котлы на зельеварении, а его взгляд постоянно метался к двери. Хагрид, напротив, стал необычно молчаливым и часто проверял защитные чары вокруг хижины, даже в самые тёмные часы. Мы с Гермионой часто сидели в библиотеке, делая вид, что готовимся к экзаменам, но на самом деле просто ждали. Ждали вестей. Ждали возвращения. С каждым днём надежда таяла. — Где они? — спросила Гермиона в сотый раз, когда мы сидели в гостиной Гриффиндора. Её голос был напряжённым, как струна, готовая лопнуть. — Не знаю, — ответила я, и это была правда. — Но Дамблдор сильный. И Гарри — тоже. — Этого недостаточно, — прошептала она. — Если они не вернутся через несколько дней… что тогда? Я не знала, что ответить. Рон пытался шутить, но шутки выходили натянутыми, и он замолкал на полуслове, уставившись в одну точку. Джинни сидела у камина, обхватив колени, и смотрела на огонь. Я знала, что она думает о Гарри. Мы все думали о нём. Без Дамблдора замок казался менее защищённым. Даже мощные чары не могли заглушить чувство уязвимости. Ученики то и дело поглядывали в окна, особенно на закате — казалось, вот-вот появятся две фигуры, возвращающиеся из тьмы. Но их не было. День сменялся днём, а они не возвращались. Феи в оранжереях перестали светиться, их бледные тела дрожали в горшках, словно они чувствовали надвигающуюся беду. Гиппогрифы беспокойно метались в загоне, издавая низкие, тревожные звуки. А полтергейст Пивз, что удивительно, почти не шалил — лишь изредка проносился по коридорам с непривычно мрачным видом, не причиняя никому вреда. Даже Фоукс, феникс Дамблдора, замолчал. Его клетка в кабинете директора была пуста, и я слышала, как профессора говорили об этом шёпотом, стоя в коридорах. В гостиной Гриффиндора стало тише, чем когда-либо. Шутки звучали натужно, смех — коротко и нервно. Мы с Гермионой, Роном и Джинни собирались у камина, но почти не разговаривали. Каждый думал о своём. Я думала о Фреде. О том, как он улыбался, когда мы оставались вдвоём. О том, как его руки обнимали меня. О том, что он сейчас далеко, в Косом переулке, и не знает, что здесь происходит. Я скучала по нему так сильно, что это было почти физически больно, и эта боль смешивалась с тревогой за Гарри и Дамблдора. — Они вернутся, — сказала я наконец, нарушая тишину. — Должны. — А если нет? — спросил Рон. — Тогда мы будем действовать сами, — ответила Гермиона, и в её голосе зазвучала сталь. Я посмотрела на неё. В её глазах была решимость, но под ней — страх. Тот же страх, что жил и во мне. Мы ждали. Каждый звук за дверью заставлял нас вздрагивать. Каждая сова, влетавшая в Большой зал, привлекала все взгляды. Но новостей не было. Проходили часы. Дни тянулись медленно, как патока. Мы ходили на уроки, отвечали на вопросы, писали эссе, но всё это казалось неважным. Война приближалась. Мы знали это. А Дамблдор и Гарри были где-то там, во тьме, и никто не знал, увидят ли мы их снова. На третий день их отсутствия тревога достигла предела. Преподаватели собирались на тайные совещания в кабинете директора, и даже сквозь плотно закрытые двери доносились приглушённые, взволнованные голоса. Ученики перестали спрашивать, где директор — они просто боялись. Боялись того, что может произойти, если он не вернётся. Я сидела на подоконнике и смотрела на горизонт. Ветер стонал в башнях, и мне казалось, что сам Хогвартс ждал вместе с нами. Ждал, затаив дыхание. А я думала о Фреде. О том, что он в Косом переулке, в безопасности. Пока что. Я молилась, чтобы это продолжалось как можно дольше. И чтобы мы все выжили. И чтобы Гарри и Дамблдор вернулись — живыми, целыми, с новым крестражем. И чтобы тьма, которая сгущалась вокруг, отступила. Хотя бы ненадолго. *** Первое апреля выпало на вторник. Я проснулась задолго до рассвета — ещё затемно, когда в окна спальни только начинал пробиваться серый утренний свет. Внутри всё трепетало: от предвкушения, от волнения, от того, что этот день был особенным не только для меня. Близнецам Уизли исполнялось девятнадцать. Им — девятнадцать, мне — семнадцать. Три дня рождения в один день, три судьбы, переплетённые в один тугой узел. Я долго думала, что им подарить. Перебирала варианты, советовалась с Джинни, даже с Гермионой, которая, как всегда, подходила к вопросу с научной точки зрения и предлагала составить список «наиболее практичных подарков». Но в итоге я остановилась на том, что казалось мне самым правильным — на том, что отражало их суть, их близость, их бесконечную, почти мистическую связь друг с другом. Персонализированный «Говорящий портрет» — шутливый портрет их самих, который произносил их любимые фразы и смеялся над их же шутками. Я заказала его у одного художника в Косом переулке, который специализировался на магических портретах. Портрет был двойным — Фред и Джордж на нём стояли, обнявшись, и их улыбки были такими живыми, такими настоящими, что казалось, они вот-вот выпрыгнут из рамы. И ещё — коллекция «Двойная проблема». Парные предметы: одинаковые кошельки, которые сообщались друг с другом, и часы с бесконечным боем, которые всегда показывали одно и то же время, сколько бы их ни переводили. Символ их связи, которую не разорвать. Я упаковала всё в большую коробку, перевязала золотой лентой и чувствовала, как внутри разливается тепло. Ещё я думала о сертификате на «Магический ретрит» — поездку в место, полное магии, в Лас-Вегас для волшебников, где они могли бы отдохнуть от работы. Но этот вариант пока отдыхал в сторонке. Не сейчас. Сейчас был их день, и я хотела, чтобы они почувствовали, как много значат для меня. После учёбы мы — я, Джинни, Рон, Гермиона и Невилл — трансгрессировали в Косой переулок. Я надела красивое персиковое платье чуть выше колен, с лёгкими рукавами и поясом на талии, открывающее плечи. Туфли на аккуратном каблуке того же цвета — я купила их специально к этому дню, долго выбирала, чтобы они не жали и не скользили по брусчатке. Мои волосы — длинные чёрные кудри, доходившие почти до талии — я распустила, и они падали на плечи тяжёлыми прядями, привлекая взгляды прохожих. Я чувствовала себя почти взрослой. Почти красивой. Магазин «Всевозможные волшебные вредилки Уизли» встретил нас шумом, смехом, гулом, который бил в уши с порога. Цветные хлопушки взрывались в воздухе, конфеты переливались на витринах, а вокруг сновали покупатели — дети, подростки, даже несколько пожилых ведьм, которые с любопытством разглядывали съедобные чёрные метки. В зале было тесно, но как-то по-праздничному тесно. В воздухе пахло порохом и карамелью, и этот запах всегда напоминал мне о доме. Я сразу увидела их. Фред и Джордж стояли у прилавка, и они были с иголочки. На Фреде — строгий чёрный костюм, белая рубашка, тёмно-синий галстук. На Джордже — такой же, только галстук был изумрудным. Волосы аккуратно уложены, туфли начищены до блеска, на лицах — те самые улыбки, от которых у меня замирало сердце. Они были странно красивыми в этот день — не просто озорными мальчишками, а молодыми мужчинами, которые знали, чего хотят. Фред поймал мой взгляд, и в его глазах загорелся тот самый огонь — нежный, тёплый, предназначенный только для меня. Я ответила ему тем же, чувствуя, как внутри всё переворачивается. На секунду зал исчез, и остались только мы — я и он, и этот долгий, молчаливый разговор глазами, который был громче любых слов. — Дамы и господа! — провозгласил Фред, разводя руками, когда мы подошли. — Сегодня вас ждёт увлекательный день и программа для развлечения! — Самого развлекательного развлечения, которое только можно себе представить! — добавил Джордж, и его голос перекрыл шум толпы. Ребята засмеялись. Рон что-то буркнул про «дешёвый пафос», но Гермиона толкнула его локтем, и он замолчал. Джинни обняла близнецов по очереди, Невилл пожал им руки, а я стояла чуть поодаль, сжимая в руках коробку с подарками, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — Эстра, — сказал Джордж, подходя ко мне, — ты сегодня прекрасна. — Ты тоже ничего, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хотя галстук у тебя кривой. — Это дизайнерский замысел. — Это лень. Мы засмеялись. А потом Фред подхватил меня под руку и, не говоря ни слова, увёл за стеллажи, подальше от шума и суеты. За высокими полками с блевальными батончиками и липучками Уизли было тише — только приглушённый гул покупателей да редкие хлопки вредилок. — Ты чего? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Хочу поздравить тебя наедине, — ответил он, останавливаясь и поворачиваясь ко мне лицом. Его руки легли на мою талию, и он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этом мире. — С семнадцатилетием, Эстра. Он произнёс это так торжественно, что я невольно улыбнулась. — Спасибо. — Ты знаешь, что теперь? — спросил он, и в его глазах загорелся тот самый огонь — озорной, но нежный. — Что? — Отмена «Заклятия Надзора». Теперь тебе можно колдовать где угодно. Никакое Министерство не будет следить за твоей палочкой. — Я знаю, — ответила я. — Но это не значит, что я буду устраивать фейерверки посреди Косого переулка. — А зря, — усмехнулся он. — Я бы посмотрел. — Ты и так на меня смотришь, — сказала я. — Не могу оторваться. Он поцеловал меня — коротко, но так, что у меня закружилась голова. Его губы были тёплыми, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. А потом он отстранился и достал из пазухи маленькую бархатную коробочку — тёмно-синюю, перевязанную тонкой лентой. — Это тебе, — сказал он, протягивая её мне. — С днём рождения. Я открыла коробку. Внутри лежало колье. Тонкая серебряная цепочка, а на ней — камень. Тёмный, почти чёрный, он переливался в тусклом свете за стеллажами, и я поняла — это цвет моих глаз. В наборе были кольцо и серьги с такими же камнями — маленькими, изящными, они мерцали, как звёзды. — Фред… — выдохнула я. — Дай я помогу, — сказал он тихо. Я аккуратно перекинула свои длинные чёрные кудри на одно плечо, открывая шею. Он взял колье, и его пальцы — тёплые, чуть шершавые — коснулись моей кожи, когда он застёгивал замочек. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки, и замерла, боясь пошевелиться. Застёжка щёлкнула, и камень лег на мою грудь, чуть покачиваясь на цепочке. — Готово, — прошептал он, и его губы коснулись моего плеча — того самого, что выглядывало из-под лёгкой ткани платья. Поцелуй был нежным, почти невесомым, и я выдохнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Это первый такой дорогой подарок, — прошептала я, прижимая руку к камню на груди. Он был тёплым — от моей кожи, от его пальцев. — Я… у меня нет слов. — И не надо, — ответил он, обнимая меня за талию и притягивая ближе. Его губы коснулись моего виска. — Следующее кольцо будет для другого статуса. — Какого? — Невесты. Я не знала, что сказать. Внутри всё перевернулось, и я только смотрела на него — на его улыбку, на его глаза, на то, как он смотрит на меня, будто я — единственное чудо в этом мире. На его веснушки, на рыжие волосы, на лёгкую щетину, которая уже проступила к вечеру. — Я люблю тебя, — сказала я. — Я тебя тоже, — ответил он. Мы вернулись в зал, и я передала близнецам свою коробку с подарками. Фред и Джордж взяли её, переглянулись с таким видом, будто им вручили бомбу замедленного действия. — Что там? — спросил Джордж, поднимая бровь. — Откройте, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. Они разорвали золотую ленту, сняли крышку. Первым из коробки появился портрет — двойной, в массивной деревянной раме. Фред и Джордж на картине стояли, обнявшись, и их улыбки были такими живыми, что казалось, они вот-вот выпрыгнут из рамы. А потом портрет ожил. — Дамы и господа! — произнёс портретный Фред, разводя руками. — Сегодня вас ждёт увлекательный день! — И программа для развлечения! — добавил портретный Джордж. Они засмеялись — тем самым смехом, который я так любила, — и обнялись. Настоящие Фред и Джордж замерли. Смотрели на портрет, и в их глазах было что-то такое, от чего у меня защипало в носу. — Эстра… — начал Фред, но не договорил. Джордж вытащил из коробки кошельки и часы. — «Двойная проблема», — прочитал он на коробке. — Кошельки сообщаются? Часы с бесконечным боем? — Да, — ответила я. — Что положишь в один кошелёк, появится в другом. А часы всегда будут показывать одно время. Чтобы вы не расставались. Даже когда далеко. Фред подошёл ко мне и обнял — крепко, так, что я почувствовала, как бьётся его сердце. — Это лучший подарок, — сказал он. — Лучший, — подтвердил Джордж, и в его голосе не было привычной усмешки. — Вы невыносимы, — сказала я, но улыбнулась. — Знаем, — хором ответили они. А потом мы ели торт, пили тыквенный сок, смеялись над шутками близнецов. Я сидела рядом с Фредом, и его рука лежала на моей талии, и я чувствовала, как камень колье греет мою грудь. Этот день был самым лучшим в моей жизни. Не потому, что я получила подарки. А потому, что я была здесь. С ними. С ним. И что бы ни случилось дальше, этот момент останется со мной навсегда. *** Я шла под руку с Джинни по коридору третьего этажа, и каменный пол холодил ступни даже через подошвы ботинок. Солнце уже садилось, и длинные тени от высоких окон падали на каменный пол, раскрашивая его в оранжево-розовые тона, как акварель, которую размыли водой. Запах воска и старых книг смешивался с ароматом вечерней прохлады, которая тянулась из открытых окон. В замке было шумно — как всегда перед ужином: кто-то спешил в Большой зал, кто-то возвращался из библиотеки, кто-то просто болтал, прислонившись к стене. Привычная суматоха, от которой за последние дни начало немного оттаивать напряжение. Я поправила сумку на плече, перехватила руку Джинни поудобнее и почувствовала, как её пальцы сжали мои в ответ. Внутри меня поселилась смутная тревога, которая не проходила, даже когда мы смеялись над шутками. Я думала о семье — о Молли, которая, наверное, уже не спала по ночам, о Артуре, который каждый вечер приносил с работы тревожные новости, о близнецах, которые остались в Косом переулке, в своём магазине. Я надеялась, что они в безопасности. Что их магазин не стал мишенью. Что война не доберётся до них. — Ты видела последний номер «Ведьмополитена»? — спросила Джинни, прижимая к груди стопку книг. Её рыжие волосы выбились из-под заколки, и она то и дело поправляла их, отчего пряди падали на лицо, и она сдувала их с губ. — Нет, — ответила я, перекидывая сумку на другое плечо, потому что лямка начала врезаться в кожу. — А что там? Статья о том, как правильно накладывать макияж, чтобы не пугать соседей по комнате? Или о том, что оливковый цвет кожи — это новый тренд среди вампиров? Джинни фыркнула. — Ты сегодня в ударе. Нет, там статья о причёсках. Те косички, которые ты в прошлый раз делала, — там такие же. — Неужели «Ведьмополитен» наконец-то догнал моду? — усмехнулась я. — Я думала, они до сих пор пишут о том, как правильно закалывать шляпку брошкой. — Не будь циничной, — сказала Джинни. — Может, мы попробуем на выходных? — Если ты не будешь дёргаться, как в прошлый раз, — ответила я. — А то я чуть не вырвала тебе половину волос, а потом пришлось бы объяснять твоей маме, почему ты лысая. — Я не дёргалась! Это ты меня отвлекала. — Я просто сказала, что у тебя на свитере катышек. Это была не провокация, это был дружеский совет. — И я повернулась! Значит, это ты виновата. — Невилл, — позвала я, оборачиваясь, — ты слышал? У Джинни на свитере катышек? Невилл, который шёл чуть позади нас с толстенным учебником по травологии, прижатым к груди, как щит, поднял голову. Его круглое лицо раскраснелось, и он выглядел так, будто только что пробежал марафон. — Я… я не смотрел, — ответил он, отводя взгляд. — Бабушка говорит, что настоящий джентльмен не замечает чужих катышков. А ещё она говорит, что если девушка спрашивает про катышек, то это проверка на внимательность, и лучший ответ — «Какой катышек? Я вижу только прекрасную леди». — Твоя бабушка — мудрая женщина, — сказала я. — Но она явно не знакома с Джинни. — Эй! — возмутилась Джинни. — Что? Это правда. Рон, который шёл чуть впереди и, кажется, всё слышал, обернулся и вставил свои пять кнатов. — Невилл, ты бы ещё монокль надел. И трость с серебряным набалдашником. Бабушка твоя, наверное, уже заказала тебе костюм для балов. — Бабушка говорит, что настоящий джентльмен всегда готов к любым обстоятельствам, — парировал Невилл. — И что смеяться над чужими привычками — признак дурного тона. — Тогда я — король дурного тона, — усмехнулся Рон. — Это не повод для гордости, — заметила Гермиона, которая шла рядом с ним и делала вид, что читает книгу, хотя я видела, что её мысли далеко. Мы рассмеялись. Вокруг нас всё так же шумели ученики: кто-то спорил о квиддиче, размахивая руками и чуть не сбивая с ног первокурсников, которые испуганно шарахались в стороны; кто-то жаловался на домашнее задание по зельеварению, заламывая руки и проклиная Снейпа; кто-то просто бежал, опаздывая, и его мантия развевалась за спиной, как парус. Напряжение последних дней начало понемногу отпускать. Мы знали, что Гарри вернулся. Буквально час назад. Мы ещё не видели его, но Рон успел перехватить его в коридоре и шепнуть нам, что всё в порядке — Гарри жив, Дамблдор тоже вернулся, но выглядел плохо. Мы не стали расспрашивать. Не здесь, не сейчас. — Думаешь, он расскажет, что случилось? — спросила Джинни тихо, когда мы свернули в сторону лестницы, ведущей к гриффиндорской башне. — Когда будет готов, — ответила я, чувствуя, как её рука сжала мою чуть крепче. — Ты же знаешь Гарри. Он как улитка: если его не трогать, он сам выползет. Если начать трясти — спрячется ещё глубже. — Поэтично, — заметил Рон. — Ты бы ещё сравнила его с броненосцем. — Броненосцы сворачиваются в клубок, а улитки прячутся в раковину, — сказала я. — Разница есть. Гарри — улитка. Потому что он всё равно рано или поздно вылезет, а броненосец может так и остаться клубком. — Ты слишком много думаешь о животных, — сказал Невилл. — Бабушка говорит, что это признак аналитического ума. — Бабушка твоя — кладезь мудрости, — усмехнулась я. — Передавай ей привет. Мы подошли к окну, выходящему на запад. За стеклом уже сгущались сумерки, и небо окрасилось в тёмно-синий цвет, на котором кое-где уже проступали первые звёзды. Где-то вдалеке горели огни Хогсмида, и они казались такими далёкими, такими спокойными, будто там ничего не случилось. Я смотрела на них и думала о доме. О Норе. О том, что сейчас там, наверное, Молли готовит ужин, а Артур читает газету и ворчит на очередную глупость Министерства. Я надеялась, что они в безопасности. Что стены Норы ещё достаточно крепки, чтобы защитить их. Что война, которая уже стояла на пороге, не войдёт в их дом. — Как думаете, что там произошло? — спросил Невилл, глядя в окно. Он стоял чуть поодаль, обхватив свой учебник, и его лицо было задумчивым. — С Дамблдором? Гарри сказал хоть что-то? — Ни слова, — ответил Рон. — Я спросил, он только головой покачал. И ушёл. Я хотел пойти за ним, но он сказал, что хочет побыть один. — Значит, плохо, — сказала я. — Да, — согласилась Гермиона. — Когда Гарри не хочет говорить, это всегда плохо. Мы постояли в тишине. Я смотрела на звёзды, которые начинали загораться одна за другой, и думала о семье. О том, что скоро каникулы, и мы вернёмся в Нору. О том, что, может быть, там будет безопаснее. А может быть, нет. А потом кто-то вскрикнул. Сначала я не поняла, что случилось. Рон и Гермиона остановились, обернулись. Я подняла голову и увидела в окне, выходящем на запад, зелёное свечение. Оно было неестественным, болезненным, оно пробивалось сквозь сумерки, окрашивая стены в ядовитые тона, как кислота, разлитая по камню. — Что это? — спросила я, но никто не ответил. Джинни сжала мою руку. Её пальцы были ледяными, и я почувствовала, как она дрожит. — Посмотри, — прошептала она, кивая в сторону окна. Мы подбежали к подоконнику. За стеклом, над Астрономической башней, прямо в тёмном небе, висела Чёрная метка. Ядовито-зелёный череп со змеёй, выползающей изо рта. Она пульсировала, мерцала, бросая болезненные блики на каменные стены замка. Воздух будто сгустился, стал тяжелее, и я с трудом сделала вдох, словно кто-то сжал мою грудную клетку. — Это Чёрная метка, — сказал Рон. — Пожиратели. — Мы знаем, что это, — ответила Гермиона, и её голос дрожал. — Что делать? — прошептала я. Мои ноги подкосились. Только рука Джинни, вцепившаяся в мою, удержала меня. Она сама была очень напугана — я чувствовала, как дрожит её рука, как бьётся её сердце, и видела, как её лицо побледнело, а веснушки стали казаться ярче на белой коже. — Гарри? — позвал Рон. — Где Гарри? — Он с Дамблдором, — ответила Гермиона. — На башне. — Нам нужно… — начал Рон. — Нам нужно ничего, — перебила я. — Там Пожиратели. Что мы сделаем? Бросимся на них с палочками? Я, конечно, неплохо стреляю заклинаниями, но против целой банды Пожирателей у меня нет шансов. Даже если бы у меня была армия. — Ты права, — сказала Гермиона. — Мы только помешаем. — Но Гарри… — начал Рон. — Гарри не один, — сказала я. — С ним Дамблдор. А Дамблдор — это вам не какой-нибудь там… ну, не знаю. Он Дамблдор. — Аргумент железный, — заметил Невилл, и в его голосе послышалась слабая усмешка. Мы остались у окна. Внизу, у подножия башни, уже собирались люди — профессор Макгонагалл, несколько старшекурсников. Они смотрели вверх, но с нашего этажа было видно только силуэты. Несколько фигур в чёрных мантиях двигались за перилами. Среди них — высокая, знакомая фигура в серебристой мантии. Дамблдор. — Я вижу Драко, — сказал Невилл, вглядываясь. — Он там. Он с ними. Я узнал его по светлым волосам. — Предатель, — прошипел Рон, и его лицо исказилось от гнева. — Не торопись с выводами, — сказала я. — Посмотри на него. Он дрожит как осиновый лист. Может, его заставили? Ты видел его лицо в последнее время? Он выглядит как загнанный зверь, которого вот-вот пристрелят. — Мне плевать, дрожит он или нет, — ответил Рон, но его голос уже не был таким уверенным, а кулаки разжались. — Ему плевать, — сказала я Джинни. — Как трогательно. У нашего Рона проснулась принципиальность. — Заткнись, Эстра, — буркнул Рон. — Не могу, я же женщина. Мы не умеем молчать, когда происходит что-то интересное. — Сейчас не время для шуток, — сказала Гермиона. — А когда время? — спросила я. — После того, как мы все умрём от страха? Время замедлилось. Каждый звук казался оглушительным. Я слышала своё дыхание — хриплое, прерывистое. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Джинни сжимала мою руку, и я отвечала на её пожатие, давая знать, что я здесь, что мы вместе. Вокруг нас, в коридоре, уже собирались другие ученики — кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то просто молча смотрел в небо, где висела метка. А потом раздался звук. Не крик — короткий, оборвавшийся вздох. Вспышка зелёного света — яркая, режущая глаза, словно молния без грома. Она ударила в одного из силуэтов, и тот на мгновение поднялся над зубцами башни. — Нет… — прошептала я. Фигура зависла в воздухе — высокая, нескладная, с развевающейся мантией и седыми волосами, которые на секунду вспыхнули в зелёном свете. А потом она начала падать. Движение было мучительно медленным. Мантия взметнулась, словно крылья, и тут же опять опала. Тело скользнуло вниз вдоль стены башни, исчезло из виду. — Нет! — закричал кто-то рядом. Кажется, это была Гермиона. Я вцепилась в подоконник так, что побелели костяшки пальцев. Хотелось крикнуть, броситься вниз, хоть что-то сделать — но я стояла, парализованная ужасом, и смотрела, не в силах отвести взгляд. Я не видела, кто это был. Слишком далеко, слишком темно. Но в душе уже знала. Глухой, отвратительный звук удара о землю донёсся даже до нас. Я вздрогнула всем телом, зажмурилась на мгновение, а когда снова открыла глаза, зелёная метка в небе дрогнула и начала рассеиваться. Змея распалась на клубы дыма, череп растаял, оставив после себя лишь тёмное небо и равнодушные звёзды. — Кто это был? — спросила Джинни. Её голос дрожал, и она прижималась ко мне, как будто искала защиты. — Не знаю, — ответила я. — Это не мог быть Гарри, — сказал Рон. — Не мог. Он же там, на башне? Или… он же не на башне? — Он был с Дамблдором, — сказала Гермиона, и её голос сорвался. — Я видела, как они поднимались. — Значит, это не он, — сказала я, но в моей груди всё сжалось. Мы стояли у окна, прижавшись друг к другу. В коридор начали выбегать другие ученики — кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то просто молча смотрел в небо, где уже ничего не было. Слышались голоса: «Что случилось?», «Кто это был?», «Это Пожиратели?», «Нам нужно уходить». — Что случилось? — спрашивали они. — Не знаем, — отвечали мы. Профессор Макгонагалл, бледная, с трясущимися губами, велела всем разойтись по гостиным. Её голос был твёрдым, но я видела, как дрожат её руки, когда она поправляла мантию. — Расходитесь, — повторила она. — Немедленно. Всем по комнатам. Патрули усилены. Никому не выходить до утра. Мы пошли. Я не помню, как вернулась в гостиную. Не помню, как села у камина. Не помню, сколько времени прошло, прежде чем кто-то заговорил. — Это был Дамблдор, — сказал Симус Финниган, входя в гостиную. Его лицо было бледным, глаза красными. — Я видел. Я был внизу, когда профессора прибежали. Я слышал, как Макгонагалл закричала. — Ты уверен? — спросил Рон. — Уверен. Я узнал его мантию. Серебристую, со звёздами. Такую больше никто не носит. Гермиона закрыла лицо руками. Джинни обняла её. Рон сжал кулаки так, что костяшки побелели. Я смотрела на огонь. В голове было пусто. Дамблдор умер. Тот, кто казался вечным, кто всегда знал ответы, кто улыбался, даже когда всё шло не так, — его не стало. И Гарри… Гарри был там. Он видел это. Он был с ним до последнего. — Где Гарри? — спросила я. — Не знаю, — ответил Рон. — Его нет. — Может быть, он с Дамблдором, — сказала Гермиона. — С телом. — Или с Пожирателями, — мрачно добавил Рон. — Не говори так, — оборвала его Джинни. — А что? Они могли его схватить. — Рон, — сказала я, — если ты не заткнёшься, я заколдую тебя так, что ты будешь квакать до конца недели. — Это угроза? — Это обещание. Мы ждали. Час, два, три. Гарри не появлялся. Я сидела у камина, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела на дверь. Внутри меня боролись страх и надежда. Страх, что Гарри тоже мог пострадать. Надежда, что он жив. Я думала о семье. О Молли, которая, наверное, сейчас в Норе, не спит, потому что чует сердцем, что что-то не так. Об Артуре, который, наверное, читает газету и шепчет что-то тревожное. О близнецах, которые, наверное, уже закрыли магазин и сидят в своей маленькой квартире, обсуждая новости. Я надеялась, что они в безопасности. Что война не доберётся до них. Что стены Норы и Косого переулка ещё достаточно крепки. Гарри появился только под утро. Он вошёл в гостиную тихо, бледный, с пустыми глазами. Его одежда была в пыли, на лице — ссадины. Мы все вскочили. — Гарри! — крикнула Джинни. Он не ответил. Прошёл к креслу и рухнул в него, уставившись в одну точку. — Гарри, — я подошла и села рядом, — что случилось? Кто это был? Он поднял на меня глаза. В них была такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Дамблдор, — сказал он, и его голос был чужим, плоским. — Он упал. Я видел. — Кто его толкнул? — спросил Рон. — Кто это сделал? — Не знаю, — ответил Гарри. — Я не видел. Всё произошло слишком быстро. Я только слышал… что-то. А потом он уже падал. — Но метка… — начала Гермиона. — Метка была, — сказал Гарри. — Значит, Пожиратели. Но кто именно — я не знаю. Я не видел лица. Мы замолчали. В комнате было тихо, только камин потрескивал. Я смотрела на Гарри и понимала, что он лжёт. Не потому, что хотел обмануть. А потому, что не мог говорить. Не сейчас. Может быть, никогда. — Что теперь будет? — спросила Джинни. — Не знаю, — ответил Гарри. — Мы будем бороться, — сказала Гермиона. — Как и раньше. — Без Дамблдора? — спросил Рон. — Без Дамблдора, — ответила я. И в этой фразе было столько боли, что у меня перехватило дыхание. Похороны Дамблдора состоялись через несколько дней. На лугу у озера собрались студенты, преподаватели, гости — даже те, кто раньше ворчал на эксцентричность директора, теперь не скрывали слёз. Плакали не только дети: Макгонагалл утирала слёзы уголком платка, Хагрид всхлипывал так, что дрожали деревья, а Флитвик стоял, прижав платок к глазам, и его маленькие плечи тряслись. В этот день Хогвартс ощущался как большая семья, потерявшая патриарха. Я стояла среди гриффиндорцев, сжимая в руках веточку остролиста — её раздали всем, чтобы бросить в озеро. Рядом были Джинни, Рон, Гермиона, Невилл. Я смотрела на белый саркофаг и думала о том, что Дамблдор был для всех нас чем-то большим, чем просто директор. Он был символом надежды. И теперь, когда его не стало, эта надежда казалась такой хрупкой. Гарри стоял чуть поодаль, один. Я видела его — бледного, с тёмными кругами под глазами, с опущенными плечами. Он смотрел на гробницу, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. Я хотела подойти, обнять, сказать что-то, но не решилась. Он выглядел так, будто любое прикосновение могло сломать его. — Гарри, — прошептала я, но он не услышал. — Он бы хотел, чтобы мы не плакали, — сказал Невилл тихо, глядя на белый саркофаг. — Дамблдор? — спросила Джинни. — Да. Он бы сказал, что слёзы не помогают. — А что помогает? — спросил Рон. — Действовать, — ответила Гермиона. — Действовать? — переспросила я. — Против кого? Мы даже не знаем, кто это сделал. Может быть, он сам упал. Может, у него сердце прихватило. А метка — это просто совпадение. Пожиратели решили устроить фейерверк в честь его смерти. — Эстра, — сказала Гермиона, — это не смешно. — А я и не смеюсь, — ответила я. — Я просто пытаюсь не сойти с ума. Я смотрела на Гарри и думала о том, что он пережил. Он был с Дамблдором до последнего. Он видел, как умирает тот, кого он считал своим наставником, своим защитником. И он ничего не мог сделать. Я знала это чувство — беспомощность, когда смотришь, как кто-то уходит, и не можешь остановить. Я чувствовала это, когда умирал Сириус. — Гарри, — позвала я снова, но он не ответил. Белая гробница у озера стала памятником не только великому волшебнику, но и напоминанием о том, что даже самые сильные могут пасть. Каждый, кто проходил мимо, невольно замедлял шаг. Для одних это был символ надежды, для других — предупреждение. В Хогвартсе всё изменилось. Паника родителей. Многие семьи, напуганные проникновением Пожирателей в школу, поспешили забрать детей. Уже на следующее утро близнецы Патил уехали домой — их мать примчалась в замок с рассветом, ещё до завтрака. Захариас Смит уехал с отцом, который выглядел так, будто хотел забрать всю школу, и даже пытался спорить с Макгонагалл. Молли хотела забрать нас сразу после похорон. Она прислала сову с длинным письмом, где говорилось, что «Хогвартс больше не безопасен», что «Дамблдор умер, и неизвестно, кто теперь будет защищать детей», что «Артур уже приготовил машину, и мы будем ждать вас на вокзале». Письмо было написано её неровным, взволнованным почерком, и я видела на пергаменте следы слёз. — Мама переживает, — сказал Рон, прочитав письмо и передав его Джинни. — Она хочет, чтобы мы вернулись домой. Говорит, что не может спать, пока мы здесь. — Мы и так вернёмся, — ответила Джинни, пробегая глазами по строчкам. — До конца года осталось меньше месяца. — Она говорит, что этот месяц может быть опасным. — Она права, — сказала Гермиона. — Но мы не можем бросить Хогвартс сейчас. Это было бы похоже на бегство. — Можем, — возразил Рон. — Мы просто уедем раньше. Всё равно уроки почти закончились. Что мы теряем? Пару недель скучных лекций и бессмысленных домашних заданий? — Ты теряешь возможность получить образование, — сказала Гермиона. — Какое образование? — спросил Рон. — Снейп сбежал, Дамблдор умер, профессора ходят сами не свои. Какое там образование? — Он прав, — сказала я. — Честно говоря, я уже забыла, когда последний раз нормально училась. Всё время какие-то новости, слухи, паника. Моя голова сейчас больше похожа на котел с кипящим зельем, чем на вместилище знаний. — Поэтично, — заметил Невилл. — Спасибо, я стараюсь. Молли была настойчива. Она приехала сама, через камин в кабинете Макгонагалл, и забрала нас. Джинни, меня и Рона. Гермиона уехала к родителям-маглам, пообещав писать каждый день. Гарри остался — у него были свои дела, свои планы, о которых он не говорил. Мы знали, что он собирается что-то сделать, но не спрашивали. — Ты уверен, что не хочешь остаться? — спросила я его перед отъездом, когда мы стояли в пустом коридоре. — Уверен, — ответил он, и в его глазах была такая решимость, что я не стала спорить. — У меня есть кое-что незаконченное. — Будь осторожен, — сказала я. — Не делай глупостей. И если соберёшься геройствовать, хотя бы предупреди нас. Мы хотим посмотреть. — Это была шутка? — спросил он, и в его голосе впервые за несколько дней мелькнуло что-то похожее на жизнь. — Наполовину, — ответила я. — Я всегда хотела увидеть, как кто-то геройствует. Вживую. А не в книжках. — Постараюсь не разочаровать, — сказал он. — Пиши нам. И не забывай, что мы тебя ждём. Мы обнялись, и я почувствовала, как его плечи напряжены, как он дрожит. Но он не плакал. Гарри никогда не плакал при других. — Ты справишься, — сказала я. — Ты сильный. — Не всегда, — ответил он. — Но сейчас — да. Молли ждала у камина, нервно теребя край передника. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — она тоже не спала. На её переднике было мучное пятно, и я поняла, что она пыталась готовить, чтобы отвлечься. — Собирайтесь, — сказала она. — Быстро. Я хочу уехать до темноты. — Мам, сейчас и так темно, — заметил Рон, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. — Не умничай. Мы собрали вещи. Я сложила в рюкзак учебники, мантию, несколько личных вещей. Светильник со звездой остался в Косом переулке, в квартире близнецов. Я не взяла его — он был там, где я чувствовала себя в безопасности, где мы с Фредом пили чай и смотрели на звёзды. Я надеялась, что он всё ещё горит, даже когда меня нет рядом. Что его свет не погас. — Готова? — спросила Джинни, стоя на пороге с сумкой через плечо. — Готова, — ответила я. Молли бросила в огонь летучий порох, и мы одна за другой шагнули в зелёное пламя. Нора встретила нас запахом пирогов и корицы, но в этом запахе теперь чувствовалась горечь. — Идите наверх, — сказала Молли, вытирая руки о передник. — Я приготовлю ужин. Артур скоро вернётся с работы. Я поднялась на второй этаж, в свою комнату — ту самую, где проснулась после того, как меня забрали из приюта. Бежевые обои, деревянная кровать, окно, выходящее на сад. На тумбочке не было светильника — он остался у близнецов. Я села на кровать, обхватила колени руками и посмотрела в окно. За стеклом темнело, и в саду было тихо. Внизу, на первом этаже, хлопнула дверь — это Джинни зашла в свою комнату. Я слышала, как Молли гремит кастрюлями на кухне, как Рон поднимается по лестнице и бурчит себе под нос. Дом жил своей жизнью, но в нём чувствовалась тревога. — Эстра, — позвала Джинни из коридора. — Ты в порядке? — Да, — ответила я. — А ты? — Тоже. Спускайся, ужин скоро. — Иду. Я встала, поправила свитер и вышла в коридор. На лестнице я встретила Рона, который выглядел так, будто его только что окатили холодной водой. — Ты как? — спросила я. — Отвратительно, — ответил он. — Я ненавижу эту войну. — Все ненавидят, — сказала я. — Но мы ничего не можем с этим сделать. — Можем, — возразил он. — Мы можем бороться. — Бороться? — переспросила я. — Против кого? Мы даже не знаем, кто убил Дамблдора. — Пожиратели. — Это не ответ. Мы спустились в гостиную. Молли уже накрывала на стол, и я села на своё обычное место. Джинни пришла следом, за ней — Артур, который только что вернулся с работы. Он выглядел уставшим, но попытался улыбнуться. — Ну что, — сказал он, — как вы? — Хорошо, папа, — ответила Джинни, но её голос дрожал. Мы поужинали молча. Молли пыталась шутить, но шутки выходили натянутыми. Артур рассказывал о магловских штучках, но никто не слушал. После ужина я поднялась к себе. За окном темнело, и в доме было тихо. Только сердце стучало в такт моим мыслям. Только надежда горела, как та звезда, которая осталась в Косом переулке. Я знала, что пока она горит, я не сдамся. Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без кошмаров. Только тишина и тепло. И надежда, которая не умирала.