В тот день, когда зажглась звезда

В Норе было душно. Не от погоды — внутри меня. Орден Феникса в полном составе сидел в гостиной, и воздух там, казалось, сгустился до состояния киселя. Я сидела в углу, на старом продавленном кресле, поджав ноги, и слушала, как взрослые обсуждают детали операции, которая должна была состояться через неделю. Через неделю. Шестнадцатого июля. За день до семнадцатилетия Гарри. — Защита исчезнет в полночь, — говорил Грюм, стуча своей деревянной ногой по полу. — В день его рождения. Мы должны вытащить его до того, как Пожиратели узнают, что дом на Тисовой улице больше не защищён. — Они уже знают, — мрачно добавил Люпин. — У Снейпа есть к ним доступ. — Именно поэтому план должен быть безупречным, — сказал Грюм. — Шесть добровольцев примут Оборотное зелье. Шесть Гарри Поттеров в разных направлениях. Метлы, фестралы, разные маршруты. — А если Пожиратели ждут? — спросила Тонкс, сидевшая рядом с Люпином. Её волосы сегодня были тускло-розовыми — не такими яркими, как обычно, словно напряжение приглушило даже их. — Они будут ждать, — ответил Грюм. — Поэтому мы запутаем их. Чем больше ложных целей, тем выше шанс, что настоящий Гарри проскользнёт. Я слушала их, и внутри всё сжималось. Гарри. Мой друг. Мой почти брат. Через неделю он должен был вылететь в ночь, полную Пожирателей, и каждый из нас знал, что это может быть последний раз, когда мы видим его живым. Но меня мучило не только это. В последние дни я чувствовала себя отвратительно. Меня мутило от любой еды. Я буквально сворачивалась в клубок, стоило мне почувствовать запах жареного лука или даже свежего хлеба. Молли, которая обычно гордилась своей стряпнёй, с тревогой смотрела на меня каждый раз, когда я отодвигала тарелку. — Милая, ты не ешь ничего, — сказала она вчера, кладя руку мне на лоб. — Может, простудилась? — Не знаю, — ответила я, отворачиваясь от тарелки с картофельным супом, который обычно обожала. — Просто… не хочется. И меня рвало. Резко, без предупреждения, прямо посреди разговора или за завтраком. Я бежала в ванную, зажимая рот рукой, и стояла на коленях перед унитазом, чувствуя, как желудок выворачивается наизнанку. Фред волновался. Он оставался со мной по ночам, сидел на краю кровати, когда я не могла уснуть, и гладил меня по спине, пока меня тошнило. Он не спрашивал, что случилось — он просто был рядом. Его рука всегда лежала на моей пояснице, когда я наклонялась над раковиной; его голос звучал тихо и успокаивающе, когда я засыпала от изнеможения. — Ты бледная, — сказал он сегодня утром, глядя на меня в мутном зеркале ванной. — Как будто привидение. — Я и есть привидение, — слабо усмехнулась я. — Привидение, которое забыло, как нормально есть. — Это не шутки, — он нахмурился, и в его глазах застыла тревога. — Эстра, может, покажешься целителю? — После операции, — ответила я. — Сначала Гарри. Я не говорила ему, что думала. Не говорила о том, что заметила, как сбился мой цикл. Что в последний раз он был два месяца назад. Что грудь стала болезненной, а настроение менялось так быстро, что я сама не узнавала себя. Я не хотела верить в это. Боялась верить. И боялась не верить. Джордж тоже волновался. Он подходил ко мне, когда Фреда не было рядом, и спрашивал, как я. Его шутки, обычно острые как бритва, теперь были мягче — он явно сдерживался. — Ты сегодня не улыбнулась ни разу, — сказал он, садясь рядом на подоконник у окна в коридоре. — Я даже начал скучать по твоей кислой физиономии. — У меня нет кислой физиономии, — ответила я, выдавливая из себя улыбку. — Есть, — сказал он. — И сейчас она у тебя особенно кислая. Но я понимаю. Нервы. Гарри, операция, всё это. Я кивнула, не в силах объяснить, что дело было не только в Гарри. Это случилось за ужином. Молли поставила на стол пирог — тот самый, яблочный, с корицей, который я обожала с первого дня в Норе. Румяная корочка, подрумяненная до золотистого блеска, пар, поднимающийся над начинкой густыми белыми клубами, запах — сладкий, пряный, домашний, от которого у меня всегда текли слюнки и на душе становилось тепло. Я улыбнулась Молли, взяла вилку, потянулась к куску — и вдруг меня опять вывернуло наизнанку. Не просто затошнило. Меня скрутило так, что я едва успела поднести салфетку ко рту. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, и горячая кислая волна поднялась к горлу, обжигая пищевод. В глазах потемнело, перед ними поплыли чёрные точки. Я вскочила, опрокинув стул — он с грохотом упал на деревянный пол, и этот звук показался мне оглушительным. — Эстра? — Молли замерла с ножом в руке, её лицо побледнело. — Простите, — прошептала я, зажимая рот ладонью, и бросилась к выходу. Я не помнила, как добралась до ванной. Ноги подкашивались, я хваталась за стены, за перила, за косяки, и каждый шаг отдавался в висках глухой пульсирующей болью. В ушах стучала кровь, и этот стук заглушал все остальные звуки. Я упала на колени перед унитазом — больно ударившись коленями о холодный кафельный пол, — и меня вырвало. Громко, мучительно, до слёз, до сухости в горле, до спазмов, которые выворачивали желудок . — Эстра! — Фред влетел за мной следом. Я не слышала его шагов, только голос — встревоженный, срывающийся. — Что случилось? Он опустился на колени рядом, не обращая внимания на холодный пол, на то, что его брюки промокли. Одной рукой он обхватил меня за плечи, а другой — собрал мои длинные чёрные кудри, которые рассыпались по спине, и зажал их у меня на затылке, чтобы они не падали в лицо, не лезли в рот. — Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь. Я рядом. Его голос дрожал, но он старался говорить ровно. Его ладонь на моём затылке была тёплой, чуть влажной, и я чувствовала, как дрожат его пальцы. Меня вырвало снова — и снова, и снова, пока желудок не опустел и я не начала кашлять сухим, мучительным кашлем. — Тш-ш-ш, — шептал он, поглаживая меня по спине. — Всё пройдёт. Я здесь. Я выпрямилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. Ладонь была мокрой, пахло кислым, и меня снова замутило, но я сдержалась. Фред протянул мне бумажное полотенце — влажное, прохладное, он успел намочить его под краном, пока я сидела на полу. — Спасибо, — прошептала я, вытирая лицо. — Сиди, — сказал он, вставая. — Не двигайся. Я принесу воды. Он вышел. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, и осталась одна. Сидела на холодном кафельном полу, обхватив колени руками, прижавшись спиной к стене. Голова кружилась, в груди ныло, а в животе — странно, пусто и тревожно. — Эстра? — В дверях стояла Тонкс. Её волосы сегодня были пепельно-серыми, почти прозрачными в тусклом свете ванной, а глаза — внимательными, почти зелёными. — Ты в порядке? — Нормально, — соврала я, отводя взгляд. — Не похоже, — она прикрыла дверь и села на корточки напротив. На ней была домашняя футболка и джинсы, волосы собраны в небрежный пучок. — Эстра, это уже не первый раз. Я вижу. И Молли видит. — Я просто… живот расстроился. — Месяц назад у тебя тоже было расстройство живота. И две недели назад. И неделю. Я молчала. Смотрела в пол, на трещину в кафельной плитке, на потёкшую затирку. Тонкс положила руку мне на плечо — тёплую, уверенную. — Я не лезу в твою жизнь, но… когда у тебя был последний цикл? — Не помню, — прошептала я. — Совсем не помнишь? Я опустила голову. Слёзы — горячие, солёные — снова защипали глаза. — У меня могли сбиться из-за стресса, — сказала я. — Война, Гарри, операция, этот чёртов переезд… — Могли, — согласилась Тонкс. — А могли и нет. Она сунула руку в карман джинсов и достала белую коробочку с синей полоской. Магловский тест на беременность. Я узнала его — такой же лежал в моей тумбочке уже три дня, завёрнутый в старый шарф, но я не решалась даже посмотреть на него. — Откуда у тебя? — спросила я, хотя ответ уже знала. — Купила сегодня в аптеке в Косом переулке, — ответила Тонкс. — На всякий случай. Думала, если ты не решишься, предложу. Я же вижу, как ты мучаешься. — Я не хочу, — прошептала я, но руки уже потянулись к коробочке. — Знаю, — она положила её рядом со мной. — Но тебе нужно знать. Не для нас — для себя. Чтобы перестать гадать и начать жить с тем, что есть. Я взяла тест. Пальцы дрожали так сильно, что я едва разорвала упаковку. Пластиковая палочка выскользнула из рук и упала на пол. Я подняла её, сжала в кулаке. — Я не могу, — сказала я. — А если… если он положительный? — Тогда будем думать, что делать дальше. Но сначала надо узнать. — А если Фред… — Фред любит тебя, — перебила Тонкс, и её голос стал твёрже. — Что бы ни случилось, он будет рядом. Я знаю эту семью. Они не бросают своих. Я посмотрела на неё. В её глазах не было жалости — только спокойная, уверенная сила. — Оставь меня, — попросила я. — На минуту. Тонкс кивнула и вышла, прикрыв дверь, но не закрыв её до конца — оставила щель, чтобы я знала, что рядом есть кто-то. Я сделала тест. Всё, как в инструкции: подержать в баночке с жидкостью, положить на сухую поверхность, ждать. Три минуты. Сто восемьдесят секунд. Я смотрела на пластиковую палочку, лежащую на краю раковины, и молилась всем богам, в которых не верила. «Одна полоска. Пожалуйста, одна полоска. Я буду спать по ночам, я перестану нервничать, я буду есть нормально, только бы одна полоска». Секунды тянулись как часы. Я слышала, как тикают часы в коридоре, как где-то внизу смеётся Джордж, как за стеной кто-то ходит. Внутри меня всё кричало, но я заставляла себя ждать. «Не смотри раньше времени, — приказала я себе. — Дождись конца». Но я не выдержала. Я подошла к раковине и посмотрела. Две полоски. Яркие, чёткие, не оставляющие сомнений. Я уронила тест в раковину, схватилась за край, чтобы не упасть. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет… Я смотрела на эти две полоски — багровые, жирные, — и внутри меня всё рушилось. Стены, которые я строила годами, надежды, планы на будущее — всё разлеталось в пыль. — Мне семнадцать, — прошептала я, и голос сорвался на хрип. — Я не закончила Хогвартс. У меня ничего нет. Я опустилась на пол, прижав колени к груди, и меня накрыло. Слёзы хлынули рекой — горячие, солёные, бесконечные. Я не вытирала их. Не было сил. Мысли метались, как загнанные звери. «Что скажет Молли?» Она будет разочарована? Испугана? Обрадуется ли? Молли, которая потеряла братьев в Первую магическую войну, которая смотрит на войну новую с ужасом, которая молится за каждого из нас каждую ночь. Молли, которая называет меня «милая» и обнимает по утрам. Молли, которая связала мне лавандовый свитер и плакала, когда я назвала её мамой. «А Фред?» Фред, который всегда улыбается. Который держит меня за руку, когда мне страшно. Который сказал, что следующее кольцо будет для статуса невесты. Который каждую ночь шепчет «я люблю тебя» и гладит по волосам, пока я не засну. Что он скажет, когда узнает, что я ношу под сердцем его ребёнка? Испугается ли? Обрадуется ли? Уйдёт? «Он не уйдёт, — прошептал внутренний голос. — Он любит тебя». «А если он не готов? — отвечал другой. — Ему всего девятнадцать. У него бизнес, война, будущее. А теперь ещё и ребёнок?» Я ударила кулаком по полу. Боль отозвалась в запястье, но это было лучше, чем та, что разрывала грудь. — Эстра? — раздался снаружи голос Тонкс. — Всё в порядке? — Нет, — прохрипела я. — Не в порядке. Она открыла дверь, увидела меня на полу, тест в раковине — и всё поняла. Не спрашивая, опустилась рядом и обняла меня. — Ох, милая, — прошептала она. — Тише. Всё будет хорошо. — Не будет, — всхлипнула я. — Ничего не будет. — Будет, — твёрдо сказала она. — Я через это прошла. Мне было двадцать, я боялась, как ты. Но ты справишься. — Я не готова, — прошептала я. — Я не умею быть мамой. Я сама ещё ребёнок. — Ты научишься, — ответила Тонкс. — Все мы учимся. И у тебя будет помощники. Молли не даст тебе пропасть. Я подняла голову, посмотрела на тест. Две полоски. Моя новая жизнь. Моя новая тайна. — Никому не говори, — попросила я. — Пожалуйста. Не сейчас. — Обещаю, — ответила Тонкс. — Но не тяни слишком долго. Фред заслуживает знать. — Я скажу. После операции. — Хорошо. Тонкс помогла мне подняться, подала стакан воды, подождала, пока я выпью. — Умойся, — сказала она. — И иди к нему. Он волнуется. Я подошла к раковине, смахнула тест в мусорное ведро, засыпала туалетной бумагой. Посмотрела на себя в зеркало: красные глаза, бледное лицо, взмокшие волосы, прилипшие ко лбу. — Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Ты должна. Я вышла в коридор. Фред ждал у стены, прислонившись к косяку, сжимая в руках стакан воды. Когда увидел меня, выпрямился и подошёл. — Ты как? — спросил он, вглядываясь в мои глаза. — Нормально, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Просто… устала. Он ничего не сказал. Только обнял меня — крепко, надёжно, и я чувствовала, как бьётся его сердце. — Пойдём в комнату, — сказал он. — Поспим. Мы поднялись наверх. Я легла на кровать, он рядом. Его рука обняла меня за плечи, и я прижалась к его груди. — Фред, — прошептала я. — М-м-м? — Если когда-нибудь… если я сделаю что-то, что изменит всю нашу жизнь… ты не уйдёшь? Он помолчал. Потом поцеловал меня в макушку и сказал: — Никогда. Я закрыла глаза. В темноте, под стук его сердца, я погладила живот — плоский, ещё ничего не выдающий. Я расскажу ему. Не сейчас. Но скоро. А пока — просто буду жить. День за днём. Я лежала в темноте, слушая, как дышит Фред. Его рука лежала на моей талии, и я чувствовала, как его пальцы иногда сжимались во сне, будто он боялся, что я исчезну. Но я не могла уснуть. Внутри всё кипело — мысли, страхи, вопросы, на которые у меня не было ответов. Что-то изменилось во мне в последние недели. Что-то, чему я пока не могла найти названия, но что уже жило внутри и требовало признания. Я опять прошлась рукой по животу. И тихо, чтобы не разбудить Фреда, выскользнула из его объятий. Он зашевелился, но не проснулся. Его рука упала на подушку, и он что-то пробормотал во сне. Я замерла на секунду, потом встала, натянула халат и на цыпочках вышла в коридор. В доме было тихо. Только часы в гостиной тикали, отсчитывая секунды, да где-то на первом этаже горел свет. Я спускалась по лестнице, стараясь наступать на те половицы, которые не скрипели, — я знала их все: третья слева, седьмая от стены, та, что у перил. В Норе я знала каждый скрип, каждый шорох, каждую щель. На кухне горел свет. Я заглянула за угол и увидела её. Молли сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала — взгляд был устремлён в одну точку, в стену, на которой висели старые фотографии. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, плечи опущены. — Мам? — тихо позвала я. Она подняла голову. Её улыбка — уставшая, но такая родная — появилась на лице. — Эстра, милая… не спится? Я подошла, села на стул рядом. Взяла её руку в свои. — Не спится, — ответила я. — Мне тоже, — вздохнула она. — Война, эти приготовления, Гарри… сердце не на месте. — Я знаю. Мы помолчали. Я смотрела на её руки — мозолистые, с потрескавшейся кожей, они столько всего делали: стирали, готовили, вязали, обнимали. Эти руки никогда не были нежными. Но они были самыми тёплыми на свете. — Мам, — я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я хочу спросить тебя кое о чём. — Спрашивай, милая. Я посмотрела на неё. В её глазах не было осуждения — только терпение и любовь. — Как ты отреагируешь, если… если в семье появится пополнение? Молли замерла. Её рука, которая лежала на столе, чуть дрогнула. Она внимательно посмотрела на меня — так, будто видела впервые, будто пыталась прочитать что-то в моём лице. А потом её губы тронула нежная, мягкая улыбка — не удивлённая, не испуганная. Такая, будто она уже давно знала. Или догадывалась. — Пополнение? — переспросила она тихо, и в её голосе не было вопроса — скорее утверждение. Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Молли ничего не сказала. Она просто накрыла мою руку своей — тёплой, мягкой, такой родной. Её ладонь лежала поверх моей, бледной, худой, с выступающими косточками. Я смотрела на эту разницу — её сильные, ухоженные руки и мои, тонкие, почти прозрачные. — Ты очень худая, — тихо сказала она, поглаживая мои пальцы. — Это никуда не годится. — Я стараюсь есть, — ответила я. — Но меня тошнит. От всего. — Знаю, — она кивнула. — И от пирогов моих тоже. — Прости, мам. — Не извиняйся. Это не ты виновата. Она переплела свои пальцы с моими и посмотрела мне в глаза. И тогда я увидела в её взгляде не только заботу — я увидела радость. Настоящую, глубокую, почти материнскую радость, которую невозможно было скрыть. — Эстра, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты даже не представляешь, как я рада. — Рада? — я не поверила своим ушам. — Конечно, рада, — она прижала мою руку к своей груди. — Это же будет мой первый внук. Первый. Я столько лет ждала, когда кто-нибудь из вас подарит мне внука. И вот… — Но я не знаю ещё… — Я знаю, — перебила она. — Я чувствую. Материнское сердце не обманешь. Она обняла меня — крепко, по-матерински, и я почувствовала, как её плечи дрожат. Не от страха — от радости. — Ты боишься? — спросила она, отстраняясь. — Очень, — призналась я. — Чего именно? — Всего. Что не справлюсь. Что не закончу Хогвартс. Что подведу вас. Что… что он не обрадуется. — Фред? — Да. Молли улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась, когда она знала что-то, чего не знали другие. — Он обрадуется, — сказала она. — Может, сначала испугается. Но потом обрадуется. Он любит тебя. — А если нет? — Эстра, я вырастила семерых детей. Я знаю, о чём говорю. И поверь — этот малыш будет самым любимым. И Фред будет от него без ума. Она помолчала, потом добавила: — А насчёт Хогвартса — не переживай. Макгонагалл женщина разумная. Мы что-нибудь придумаем. Может, экстерном. Может, с репетиторами. Главное — чтобы ты была здорова. — Я почти не набираю вес, — сказала я, глядя на свои руки. — За год наела бока, а тут за неделю всё сбросила. И если и набираю, то совсем чуть-чуть. Я не склонна к полноте. — Это видно, — вздохнула Молли. — Но теперь тебе нельзя голодать. Совсем нельзя. Ты поняла? Для двоих. — Поняла. — Я буду следить. Она встала, налила мне чашку горячего чая с мятой, положила рядом тарелку с сухарями. — Пей, — сказала она. — И иди спать. — А ты? — А я посижу ещё. Думать буду. — О чём? — О том, как счастлива, что у меня будет внук. Или внучка. Мне всё равно. Она снова обняла меня, и я почувствовала, как её руки — тёплые, мягкие — гладят мою спину. — Ты только береги себя, милая. И малыша. — Обещаю, — прошептала я. Я прижалась к ней, и мы сидели так — на кухне, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов. За окном темнело, а в доме было тепло. Я сжимала в руках кружку с чаем и чувствовала, как внутри отпускает. Не полностью — страх никуда не делся. Но стало легче. С семьей мне повезло. Я знала это и раньше, но сейчас, в эту ночь, поняла особенно остро. Что бы ни случилось — война, страх, неизвестность, — я не одна. У меня есть Молли. У меня есть Фред. У меня есть эти стены, которые помнят смех и слёзы, и этот дом, который стал моим. — Мам? — прошептала я. — Да, милая? — Спасибо. — За что? — За то, что вы есть. И за то, что радуешься. Она улыбнулась и поцеловала меня в макушку. — Иди спать. Завтра будет новый день. Я кивнула, допила чай и поднялась наверх. Фред спал на том же боку, раскинув руку на моей половине кровати. Его лицо было расслабленным, во сне он выглядел моложе — без привычной озорной усмешки, без искры в глазах. Просто рыжий веснушчатый парень, который когда-то взорвал ванную, а теперь мирно посапывал на подушке. Я легла, прижалась к его спине и закрыла глаза. И вдруг он пошевелился. Даже во сне — или сквозь сон — он нащупал меня рукой, притянул к себе, развернул так, что моя спина оказалась прижата к его груди. Его рука легла на мой живот, согревая его через тонкую ткань ночной рубашки. Его дыхание — ровное, глубокое — касалось моих волос, щекотало затылок. Его грудь была горячей, и это тепло проникало сквозь меня, растекаясь по венам, успокаивая, обещая, что ничего плохого не случится. Я открыла глаза. В комнате было темно, только луна пробивалась сквозь щели в старой оконной раме, отбрасывая бледные серебряные полосы на пол. Сквозь эти щели просачивался ветерок — тёплый, летний, он пах травой и ночной прохладой. Дом был старым, это чувствовалось в каждом скрипе половиц, в каждом вздохе стен. Но он был прочным. Он выдержал и не такие бури. Ветерок играл с занавесками, и они чуть колыхались, как призраки. Где-то в саду кричала сова. А я лежала в его объятиях и думала о том, что будет дальше. «Маленькое чудо, — подумала я, прижимая руку к животу поверх его ладони. — Ты ещё ничего не знаешь о мире, в который попадёшь. Здесь война. Здесь страшно. Но здесь есть и любовь». Я представила, как однажды скажу Фреду. Не сейчас — после операции, когда всё утихнет. Сяду напротив, возьму его за руки и посмотрю в глаза. Как он отреагирует? Испугается? Обрадуется? Замрёт на секунду, а потом заулыбается? Или сначала побелеет, а потом обнимет? «Я бы хотела, чтобы он улыбнулся, — подумала я. — Чтобы обнял и сказал, что всё будет хорошо». А потом — Джордж. Это будет отдельная история. Джордж, который всегда находит повод пошутить, даже когда внутри всё переворачивается. Джордж, который первым заметил что-то неладное, когда меня тошнило по утрам. Он обязательно скажет: «Ну вот, Фред, ты и влип. А я говорил — не лезь к порядочным девушкам». Или: «Эстра, ты уверена, что это не из-за моих блевальных батончиков? У них такой же эффект». Но в его глазах засияет что-то тёплое, и он обнимет меня по-братски, и скажет: «Племянник? Или племянница? Главное, чтобы не рыжий». Я улыбнулась в темноте. Да, Джордж обязательно что-нибудь придумает. И я буду на него чуть-чуть злиться, но потом всё равно рассмеюсь. Фред уткнулся носом в мои волосы. Глубоко вдохнул, и я почувствовала, как его дыхание снова стало ровным. Он что-то пробормотал во сне — неразборчивое, тёплое. — Спи, — прошептала я, хотя он меня не слышал. — Я рядом. Ветерок снова просочился сквозь щели в раме, коснулся моих щёк, лба, век. Я представила, как через несколько месяцев буду стоять перед зеркалом с округлившимся животом. Как Молли будет вязать пинетки. Как Джордж будет катать малыша на метле. Как Фред будет учить его первым словам — наверное, «блевальный батончик» или что-то в этом роде. Страх никуда не делся. Он лежал под сердцем, рядом с чудом, и напоминал: война не кончилась. Пожиратели не исчезли. Гарри скоро улетит в ночь, и неизвестно, вернётся ли. Но сейчас, в эту минуту, окружённая его теплом, под защитой старых стен Норы, я чувствовала себя в безопасности. — Мы справимся, — прошептала я в темноту. — Ты, я и он. Фред вздохнул и прижал меня крепче, будто соглашался. Я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без кошмаров. Только тишина, только тепло, только лёгкое дыхание за спиной. И где-то там, в глубине, маленькое чудо слушало, как бьются два сердца. С утра Нора снова наполнилась голосами. Орден Феникса собрался в гостиной — Грюм, Люпин, Кингсли, Тонкс, и, конечно, почти все наши. Не хватало Гарри — за ним ещё только собирались отправляться. И Гермионы, которая осталась с родителями-маглами. Рядом со мной сидели Джинни и Джордж. Фред стоял у окна, опершись плечом о косяк, и смотрел на улицу, где серое утро только начинало разгонять тьму. Грюм, стоя у камина, развернул карту. Его магический глаз вращался, не останавливаясь ни на секунду. — Итак, — начал он, — операция «Семь Поттеров». Завтра, к вечеру. Семь целей, семь маршрутов. Шестеро добровольцев принимают Оборотное зелье. Эстра, ты летишь со мной. Я подняла голову. Внутри всё сжалось — не от страха перед Пожирателями, а от мысли, что придётся трястись на метле. Я уже открыла рот, чтобы кивнуть, но… — Нет, — голос Молли прозвучал неожиданно резко. Все обернулись. — Что значит «нет»? — Грюм не любил, когда его планы оспаривали. — Эстра не едет, — сказала Молли, вставая со своего места. Она сложила руки на груди, и в её позе было что-то такое, от чего даже Грюм замолчал. — Она остаётся здесь. В Норе. Как и Джинни. — Миссис Уизли, — начал Грюм, но Молли перебила: — Я сказала — нет. Она остаётся. В гостиной повисла тишина. Грюм смотрел на меня своим магическим глазом, Люпин перевёл взгляд на Молли, потом на меня. Кингсли кивнул — он всегда был на стороне Молли в таких вопросах. Рон, сидевший на подлокотнике кресла, повернулся ко мне с усмешкой. — Ну вот, — сказал он, — ты будешь прохлаждаться дома в тепле, пока мы будем мокнуть под дождём и уворачиваться от Пожирателей. Несправедливо. — Жизнь несправедлива, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Это ты нам потом расскажешь, когда мы вернёмся продрогшие и голодные, а ты будешь сидеть у камина с пледом. — Я даже чай для вас приготовлю, — парировала я. — С мёдом. — С мёдом? — Рон притворно задумался. — Ладно, тогда я, может, и прощаю. Джордж, который до этого молча разглядывал карту, повернулся ко мне. — Эстра, ты уверена, что не хочешь поменяться? Я бы с удовольствием остался. Мне тут любимый брат обещал новый рецепт блевальных батончиков… — Я обещал тебе их скормить, — поправил Фред, не поворачиваясь от окна. — Это разные вещи. — Не вижу разницы. — Ты никогда не видишь разницы. Я невольно улыбнулась. Фред наконец повернулся и посмотрел на меня. Его глаза — серые, с зелёными крапинками — скользнули по моему лицу, задержались на чуть припухших веках. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он тихо, чтобы остальные не слышали. — Нормально, — ответила я. — Сегодня лучше. — Правда? — Правда. Он кивнул и снова отвернулся к карте, но я заметила, как его плечи чуть расслабились. Грюм продолжил инструктировать. Распределял пары, уточнял сигналы, повторял пароли. Фред должен был лететь с Кингсли. Джордж — с Люпином. Рон — с Тонкс. Я слушала вполуха. В голове крутилось другое. «Фред, — мысленно репетировала я. — Помнишь, я говорила, что в последнее время мне плохо? Так вот, это не потому, что я отравилась твоими блевальными батончиками…» Нет, не так. «Фред, сюрприз! Ты станешь папой. Нет, не от неожиданности. Просто так случилось». Или ещё проще: «Фред, я, кажется, беременна. Кажется — потому что тест показал, но я не до конца верю. Может, ты сходишь в аптеку за вторым?» Тоже не то. «Слушай, а ты не думал, что нам в доме не хватает ещё одного рыжего? Я вот подумала. И даже начала кое-что делать, чтобы это исправить». Я внутренне застонала. Если представить его лицо — сначала недоумение, потом осознание, потом… что? Улыбка? Испуг? Радость? Я не знала. И от этого незнания становилось одновременно смешно и страшно. «Ладно, — решила я. — Скажу как-нибудь. Не сейчас. Не завтра. После операции». Обсуждение закончилось. Грюм ещё раз повторил: вылет завтра к вечеру. Все разошлись по комнатам готовиться, проверять метлы, собирать вещи. Кто-то поднимался наверх, кто-то уходил в сарай. Я осталась сидеть на диване. Джинни подошла и села рядом. — Не хочешь пойти наверх? — Нет, — ответила я. — Посижу здесь. Мы устроились у камина. Джордж притащил плед, бросил его нам, даже не спросив. Фред на мгновение задержался в дверях, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Только кивнул и ушёл. — Он волнуется, — заметила Джинни. — Я знаю. — А ты? — Тоже. Мы помолчали. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на стены. За окном начинал накрапывать дождь — мелкий, осенний. Капли стучали по стеклу, и этот звук успокаивал. — Видела последний номер «Ведьмополитена»? — спросила Джинни, чтобы разрядить обстановку. — Нет, — ответила я. — А что там? — Статья о зимних коллекциях. И про причёски. Я подумала, может, попробуем те косички, о которых ты говорила? После того, как всё закончится. — После того, как все вернутся, — поправила я. — После того, как все вернутся, — повторила она, и в её голосе послышалась нотка тревоги. — Они вернутся, — сказала я. — Ты уверена? — Должна. Мы снова замолчали. Я смотрела на огонь и думала о завтрашнем дне. О том, как они улетят в темноту, как будут уворачиваться от зелёных лучей. О том, как я останусь здесь и буду ждать. Ждать, когда на пороге появится уставший, но живой Фред. — Джинни, — сказала я. — Да? — Ты боишься? — Очень, — призналась она. — У меня такое предчувствие… Нехорошее. — У меня тоже, — ответила я. — Но не всё плохое. Есть и хорошее. — Какое? — Например, то, что когда-нибудь в этом доме станет ещё шумнее, — я улыбнулась. — И это будет замечательно. Джинни посмотрела на меня с недоумением, но ничего не сказала. Только кивнула и снова уставилась в огонь. А я сидела, укутанная в плед, слушала дождь и ждала. Ждала, когда они улетят завтра вечером. Ждала, когда вернутся. Ждала того момента, когда смогу сказать ему главное. Но не сейчас. Я уснула в раздумиях под боком у Фреда. Мы лежали в моей комнате на втором этаже Норы, и за окном уже давно стемнело, но в доме ещё горел свет — в гостиной собирались члены Ордена, и их голоса доносились приглушённым гулом. Фред обнимал меня за плечи, его дыхание было ровным, но я знала — он не спал. Его пальцы перебирали мои волосы, и это движение было таким привычным, таким родным, что у меня щемило в груди. Я не знала, что будет завтра. Не знала, увижу ли его снова. И от этого каждое его прикосновение казалось последним. — Ты не спишь, — прошептал он, и я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки. — Не могу, — ответила я. — Боишься? — Очень. Он не стал говорить, что всё будет хорошо. Не стал обещать то, в чём не был уверен. Только сжал меня крепче, и этого было достаточно. Мы пролежали так, наверное, час. Или больше. Я не считала время. В голове крутились обрывки мыслей — о завтрашнем полёте, о Пожирателях, о том, что я так и не сказала ему самое главное. Потом, уже под утро, я провалилась в тяжёлый сон без сновидений. Разбудил меня шум внизу. Кто-то громко спорил, кто-то смеялся — нервно, натянуто. Я села на кровати, и Фред, который уже был одет, стоял у окна, глядя на серое небо. — Пора, — сказал он. — Спускайся, когда будешь готова. Я оделась быстро — джинсы, свитер, волосы в хвост. На душе было пусто и тревожно. Когда я спустилась в гостиную, там уже собрались почти все. Нора гудела, как растревоженный улей. Гостиная была забита членами Ордена до отказа: кто-то проверял метлы, задумчиво водя пальцами по древку, кто-то перебирал флаконы с Оборотным зельем, и стекло тихо позвякивало в такт тревожным сердцам. В воздухе пахло воском, дымом и чем-то ещё — тем особым запахом тревоги, который появляется перед большими событиями. У камина стоял Билл Уизли, и я невольно задержала на нём взгляд. На его лице, красивом и некогда безупречном, теперь красовались глубокие шрамы — следы той ночи, когда на него напал оборотень Фенрир Сивый. Шрамы пересекали щёку и подбородок, но Билл, казалось, не обращал на них внимания. Он был таким же спокойным и уверенным, как всегда, только в глазах застыла тень пережитого ужаса. Рядом с ним стояла Флёр Делакур, её серебристые волосы мерцали в тусклом свете, и она крепко держала Билла за руку. Она смотрела на него так, будто боялась, что он исчезнет, если она отведёт взгляд. Аластор Грюм, опираясь на свою деревянную ногу, развернул потрёпанную карту на журнальном столике. Его магический глаз вращался, не останавливаясь ни на секунду, и это вращение гипнотизировало, нагоняя ещё большую тревогу. — Трансгрессируем к дому Дурслей, — проговорил он жёстко. — Там примем Оборотное зелье. Метлы ждут. Гарри уже там. — А если Пожиратели нападут до того, как мы выпьем зелье? — спросил Люпин, стоявший у окна. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он тоже не спал ночами. — Не нападут, — отрезал Грюм. — Они ждут в воздухе. Им нужен Гарри в полёте. — А если кто-то из Пожирателей узнает настоящего Гарри до того, как мы рассредоточимся? — спросил Кингсли. — Для того мы и пьём зелье, — ответил Грюм. — Семь одинаковых Поттеров. Никто не отличит. Билл оторвался от разговора с Флёр и повернулся к остальным. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Я лечу с Флёр. Мы прикроем хвост. — Держитесь вместе, — добавил Люпин. — Не рассредоточивайтесь раньше времени. Фред был рядом. Он стоял в своём длинном тёмно-синем пальто, и его лицо было сосредоточенным, без привычной усмешки. В такие моменты он становился неузнаваемым — не шутник, не заводила, а мужчина, который готовился к бою. Его рука лежала на моей, и он медленно, почти машинально, гладил тыльную сторону моей ладони большим пальцем. — Ты бледная, — сказал он тихо, чтобы никто больше не слышал. — Я боюсь, — ответила я честно. Не было сил врать. — Не бойся. Мы справимся. — А если кто-то не вернётся? Вопрос повис в воздухе. Фред не ответил. Только сильнее сжал мою руку. Джордж, стоявший рядом и проверявший заклинание на своей палочке, заметил наш разговор. Он усмехнулся — не зло, а скорее с привычной братской насмешкой, которая была их общей броней. — Вы, двое, сколько лет вместе, а всё равно как голубки на заборе. Никакого тебе боевого настроя. Эстра, ты бы ему хоть раз не руку, а палочку дала. А то он с тобой нежничает, а через час ему воевать. — Завидуй молча, — буркнул Фред, не отрывая взгляда от меня. — Я не завидую, я констатирую факт. Смотри, как он на неё смотрит — будто она фарфоровая. Эстра, он тебя размягчает. А ты, Фред, собирайся, нам через пять минут вылетать. — Ты бы лучше за собой следил, — парировал Фред. — В прошлый раз ты чуть не свалился с метлы, потому что отвлёкся на летучую мышь. — Это была не мышь, это был новый вид вредилки. Мы его ещё не протестировали. — У вас всегда всё не протестировано, — вздохнул Рон, который стоял в стороне, нервно крутя палочку в руках. — Зато весело, — хором ответили близнецы. Билл, наблюдавший за их перепалкой, покачал головой, но на его израненном лице промелькнуло что-то похожее на улыбку. — Держитесь друг друга, — сказал он. — И не геройствуйте поодиночке. — Слышишь, Фред? — Джордж толкнул брата локтем. — Не геройствуй. — Это ты не геройствуй, — ответил Фред. — У тебя ухо торчит. — У меня всегда ухо торчит. — Сегодня особенно. Я смотрела на их перепалку и пыталась запомнить этот миг. Запомнить, как Джордж улыбается, скрывая страх. Как Фред касается моей руки. Как пахнет в гостиной — воском, дымом, и чем-то ещё, что всегда было в Норе. Запомнить, потому что никто не знал, вернутся ли они. Я знала то, чего не знали остальные. Про то, что внутри меня, под сердцем, уже росло чудо. Маленькое, размером с боб, хрупкое и напуганное, как и я сама. О беременности знали только я, Молли и Тонкс. Я не сказала никому больше. И Фреду — тоже не сказала. До этого момента. Он должен был узнать. Сейчас. Перед отлётом. Я чувствовала, как внутри всё переворачивается. Не от тошноты — от страха. Что он скажет? Что подумает? Обрадуется ли? Или ужаснётся? Я не знала. И от этого незнания сердце колотилось где-то в горле. Грюм поднял руку, призывая к тишине. — Всем приготовиться. Трансгрессируем через минуту. Билл обнял Флёр, и она что-то прошептала ему по-французски. Люпин проверил палочку. Тонкс поправила волосы — сегодня они были ярко-розовыми, почти вызывающими, будто она хотела бросить вызов тьме. Кингсли кивнул Грюму. Фред повернулся ко мне. В его глазах не было привычной усмешки — только серьёзность и что-то ещё, что я не могла прочитать. Он взял меня за плечи и притянул к себе. — Я вернусь, — сказал он. — Знаю, — прошептала я. Он обнял меня. Крепко, как в последний раз. Я уткнулась носом в его пальто, чувствуя запах дыма и его самого. Пальто было прохладным, почти холодным, но под ним — его тепло, его живое, горячее тело. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, но слишком быстро. Он тоже боялся. Он просто не показывал этого. Я знала: если не скажу сейчас, потом могу не успеть. — Фред, — прошептала я, почти касаясь губами его уха. — М-м-м? — Ты станешь папой. Мир остановился. Я чувствовала, как его тело напряглось — сначала плечи, потом спина, потом вся его высокая фигура словно окаменела. Он перестал дышать. На секунду — на одну долгую, мучительную секунду — он замер, будто превратился в статую. Потом он отодвинулся. Не резко, не грубо — но так, будто я сказала что-то, что требовало немедленного осознания. Его глаза — большие, серые, с зелёными крапинками — впились в моё лицо. Он смотрел так, будто видел меня впервые. — Что? — переспросил он. Голос был хриплым, чужим, почти незнакомым. Я открыла рот, чтобы ответить, но Грюм уже скомандовал: — Пора! — Фред! — крикнул Джордж. — Давай, нельзя ждать! Трансгрессия через пять секунд! Фред не двигался. Его глаза всё ещё были прикованы к моим. Я видела в них растерянность, шок, и что-то ещё — что-то, что я не могла назвать. Может быть, страх. Может быть, радость. Может быть, недоверие. Я не знала. Он сделал шаг назад. Потом другой. Его пальцы, которые только что гладили мою руку, теперь безвольно повисли вдоль тела. — Мы поговорим, когда я вернусь, — сказал он, и его голос дрогнул. Это был не приказ. Это был вопрос. — Поговорим, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Зелёная вспышка ударила по глазам, и я зажмурилась. Когда открыла их — комната опустела. Ни Фреда. Ни Джорджа. Ни Рона с его вечно дрожащей палочкой. Ни Билла со шрамами на лице, которые Флёр целовала каждое утро — она сейчас стояла на том же месте, но одна, и смотрела на дверь так, будто от её взгляда зависело, вернётся ли муж. А он уже исчез. Все исчезли. Остались кресла, сдвинутые с мест. Остывшие свечи. Запах воска и чужого волнения. Я стояла посреди гостиной и вцепилась в рукав своего свитера — серая шерсть, мягкая, в катышках, та самая, в которой я вчера засыпала у Фреда на плече. Сейчас ткань была единственным, что не улетело. — Эстра, — голос Молли прозвучал из кухни. Она стояла в дверях, вытирая руки о фартук, хотя фартук был сухим и чистым. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени — она не спала уже сутки, но держалась. Матери не имеют права разваливаться, когда их дети в ночном небе под проклятиями. — Иди сюда, милая. Посиди со мной. Я покачала головой. Не могла сидеть. Ноги были ватными, но сесть означало признать, что они улетели по-настоящему. А я ещё не была готова. — Я лучше у окна постою, — сказала я и шагнула на кухню. В Норе всегда пахло домом — даже в такие ночи. Молли заварила чайник, поставила на стол кружки. Но чай остыл уже давно, и никто не сделал ни глотка. Она села на табурет, обхватив обеими руками свою любимую кружку с треснутым краем. Джинни забралась на подоконник — поджала ноги, упёрлась подбородком в колени, рыжие волосы рассыпались по плечам. Она смотрела в темноту так же, как и я. Мы молчали. Тишину разрывали только часы над дверью — старые, с девятью стрелками. Все они показывали «в опасности». Фред как-то заколдовал одну из них, чтобы та показывала «время отрывать задницу от дивана», но Молли заставила его убрать заклинание. Сейчас я бы отдала всё, чтобы увидеть эту дурацкую надпись. Я подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Холодно. Стекло было ледяным, и от него начинало ныть в висках, но я не отодвинулась. Холод помогал не думать о том, что происходит там, за горизонтом. Внутри, под рёбрами, тоже было холодно. Липко. Тяжело. Мои пальцы сами потянулись к карману — пустому. Я вспомнила, как Фред натягивал своё тёмно-синее пальто. Полчаса назад? Час? Время потеряло смысл. Он стоял ко мне спиной, и я сунула руку в его карман — быстро, пока он прощался с Джорджем. Тест. Две полоски. Я не знала, зачем это сделала. Может, на память. Может, чтобы он нашёл его там и понял, что я не сошла с ума. А может, чтобы частичка меня осталась с ним в эту ночь. Не думай об этом. Я закрыла глаза и снова увидела его лицо. Как он замер, когда я прошептала на ухо: «Ты станешь папой». Я стояла на цыпочках, почти касаясь губами его мочки, и чувствовала, как его плечи напряглись, как мышцы на спине окаменели. Он перестал дышать — на целую секунду, на две. Потом медленно выдохнул, и его руки, лежавшие на моей талии, дрогнули. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде — сером, с зелёными крапинками — было столько всего, что я не смогла разобрать. Испуг? Неверие? Радость? Он смотрел на меня так, будто видел впервые. — Мы поговорим, когда я вернусь, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. Это был не вопрос и не приказ. Это было обещание. Когда я вернусь. Не если. Я цеплялась за это слово, как за перила на лестнице, когда ноги подкашиваются. — Эстра, — голос Молли вырвал меня из воспоминаний. Она смотрела на меня поверх кружки, и в её глазах стояла та же тревога, что и в моих. — Ты бы пошла наверх, дорогая. Прими душ. Переоденься. Тебе станет легче. Её руки дрожали — она сжимала кружку так, что костяшки побелели. Она сама была на пределе, но просила меня уйти, потому что не могла больше видеть чужую боль — свою собственную она прятала глубоко. — Хорошо, — ответила я. — Я ненадолго. Я поднялась по лестнице медленно, переступая через скрипучую ступеньку. Фред обещал починить её ещё прошлым летом — «Обязательно, сокровище, как только найдём время». Времени так и не нашли. Сейчас этот скрип показался мне самым родным звуком на свете. Ванная была маленькой — кафель в трещинах, полотенца пахнут лавандой, зеркало запотело от вечной сырости. Я задвинула щеколду и остановилась. В мутном зеркале — девушка с тёмными кругами под глазами. Бледная. Волосы растрёпаны. Губы потрескались — я всё время кусала их, сама не замечая. Я разделась медленно. Сначала джинсы — они были в пыли, после того как я помогала Биллу заколачивать окна. Потом свитер — мягкий, серый, тот, в котором я спала прошлой ночью на груди у Фреда. Потом бельё. Я осталась перед зеркалом голой и провела ладонью по животу — плоскому, ничего не выдающему. Но внутри, глубоко, уже билась маленькая жизнь. Я чувствовала её не телом — сердцем. — Твой папа вернётся, — прошептала я в тишину. — Он обещал. Вода зашипела, когда я повернула кран. Сначала пошла ржавая, потом тёплая, потом почти горячая. Я встала под душ и подставила лицо струям. Я не спешила. Пусть вода течёт. Пусть смывает этот липкий страх, который прилип к коже, к волосам, к каждому вдоху. Я стояла, чувствуя, как капли стекают по щекам, по шее, по ключицам, собираются в ложбинке между грудей и срываются вниз. Потом взяла шампунь — ромашковый, Молли покупает его огромными флаконами для всей семьи. Выдавила на ладонь много — слишком много — и начала втирать в корни. Волосы у меня длинные — ниже талии. Мыть их — целое испытание. Я запрокинула голову, чтобы вода не заливала глаза (всё равно залила, но я проморгалась), и медленно, круговыми движениями, массировала кожу головы. Пена потекла по спине, по плечам, собираясь в мыльные дорожки. Я распутывала узлы пальцами, прядь за прядью, чувствуя, как намокшие волосы тяжелеют и облепляют спину мокрыми прядями. Когда пены стало слишком много, я сполоснулась, выключила воду и встала, дрожа от холода. Полотенце было жёстким — Молли сушила их на улице, и ветер делал их похожими на наждак. Я вытерлась быстро, растирая кожу до красноты. Снова встала перед зеркалом — теперь оно немного отошло. Провела ладонью по запотевшей поверхности, стирая туман. Расчёсываться было долго. Гребень цеплялся за колтуны, и я терпеливо, снизу вверх, развязывала каждый узел. Потом разделила волосы на три пряди и заплела косу — аккуратную, тугую, чтобы ни один волосок не выбивался. Коса доходила намного ниже талии — когда я повернулась, кончик хлестнул по бедру. В комнату я вернулась почти спокойной. Короткие светлые джинсовые шорты — любимые, потёртые на карманах, с бахромой по низу — я натянула быстро. А футболку выбрала ту, что висела на спинке стула: серую, потёртую, с почти стёртым принтом. Фред купил её на ярмарке, когда нам было шестнадцать, носил, пока она не стала дырявой на локтях, а потом отдал мне — «на хранение». Теперь он ходил в строгих рубашках — клетчатых, однотонных, с галстуками, которые он ненавидел, но даже в самом чопорном воротнике его глаза оставались Фредиными: весёлыми, с хитринкой, обещающими шалость. Футболка пахла им — деревом, порохом от фейерверков и ириской. Я втянула этот запах и на секунду закрыла глаза. Вернись, пожалуйста. Внизу Молли перебирала посуду. Я спустилась босиком и молча взяла полотенце, помогая вытирать тарелки. Джинни всё так же сидела на подоконнике, глядя в темноту. Мы не говорили. Слова сейчас были хуже тишины. А потом — звук. Тяжёлый удар портала о мокрую траву. Крик Хагрида. И голос Гарри: «Мы здесь!» Мы выбежали на крыльцо все вместе. Первыми в дом ввалились Гарри и Хагрид. Гарри был бледен как мел, с рассечённой губой и в копоти, но — живой. Хагрид, огромный, прижимал к груди что-то, завёрнутое в плащ. Я увидела в крови кусок сломанной метлы. — Букля, — сказал Гарри, опускаясь на стул, который пододвинула Молли. Голос его был пустым, мёртвым. — Её… прямо в полёте. Молли обняла его, прижала к себе, зашептала что-то утешительное. Джинни принесла воды. А я стояла в дверях и вглядывалась в темноту. — Остальные? — спросила я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Не знаю, — ответил Гарри, поднимая на меня усталые глаза. — Мы уводили пожирателей. Но пары не разделялись — они должны вернуться вместе. Должны. Я вернулась на кухню. Не могла сидеть — ходила от окна к столу, от стола к двери. Джинни молча взяла меня за руку и сжала. — Фред сильный, — сказала она тихо. — И Джордж. И Рон. Они вернутся. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Но я в это верю. Тянулось время. Молли поставила чайник, но никто не пил. Гарри сидел на стуле с пустым взглядом. Хагрид всхлипывал в углу. Потом вернулись Билл и Флёр — целые, только пыльные. Флёр улыбалась, прижимаясь к плечу мужа. Потом вернулись Чарли и Мундунгус — Чарли был побит, но жив, и он рассказал, что видел вдалеке Артура и Фреда, они уходили на восток, были целы. — А Джордж? — спросила Молли. — Джордж с Люпином, — ответил Чарли. — Мы их не видели, но слышали — они отбились. Снова тишина. Я смотрела в тёмное окно и прокручивала в голове одну и ту же картину: Фред в своём тёмно-синем пальто, в кармане которого лежит тест с двумя полосками. Летит сквозь ночь. Не знает, станет ли отцом — знает только то, что я сказала шёпотом на ухо. И не успел ответить. Что он думает? Боится? Радуется? Я сжала пальцы в кулак и заставила себя дышать. А потом портал упал снова — глухо, тяжело, и я выбежала на крыльцо, не чувствуя под ногами ступенек. На траву опустились двое — Артур и Фред. Артур был седой, уставший, с пятнами копоти на лице, но он сразу шагнул в сторону, пропуская сына вперёд. А Фред… Фред увидел меня и пересёк расстояние за три шага. Я стояла в дверях кухни, разговаривая с Гарри — спрашивала его, как дела, как они отбились, что видели. Но когда Фред вошёл, я забыла, о чём говорила. Забыла всё. Он пересёк всю кухню — мимо стола, мимо стульев, мимо Молли, которая охнула и прижала руки к груди, — и оказался рядом. Обнял меня — крепко, до хруста, до боли. Одну руку положил на спину, между лопаток, прижимая к себе так, что я чувствовала каждое его ребро. Другую — на затылок, пальцы вплелись в мою косу, придерживая, словно я могла упасть. Он пах ветром, дымом, страхом — и собой. Живой. Настоящий. — Сокровище моё, — прошептал он мне в ухо, и голос его дрожал. — Сокровище, я здесь. Тише. Я здесь. Я уткнулась в его плечо и не могла говорить. Только чувствовала, как его губы касаются моего виска, как он гладит мои волосы, что-то шепчет — быстро, тихо, путаясь в словах. Я не разбирала слов, только интонации: облегчение, любовь, страх, который только сейчас начинал отпускать. Он не стеснялся никого. Ни Гарри, который смотрел на нас усталыми глазами. Ни Молли, которая вытирала слёзы фартуком. Ни Джинни, которая улыбалась в кулак. Он держал меня, как будто я была единственным, что имело значение. А потом дверь снова распахнулась — на этот раз с грохотом, с такой силой, что лампа на столе подпрыгнула. На пороге стояли Люпин и Джордж. Вернее, Люпин почти нёс Джорджа на себе. Вся левая половина лица Джорджа была залита кровью — тёмной, густой, она текла по щеке, по шее, заливала воротник белой рубашки, превращая её в красное месиво. Кровь капала на пол, и я видела, как на старых досках расплываются тёмные пятна. Джордж дышал тяжело — каждый вдох давался с хрипом, со свистом, как будто воздух царапал горло. Но он был в сознании. Глаза его были открыты: один ясный, второй заплыл от крови, но он смотрел на нас, и на его губах блуждала знакомая кривая усмешка. — Джордж! — крикнула Молли, и я рванула к нему вместе с Фредом. — Сюда, на диван, — сказала я, беря Джорджа под свободную руку. Люпин поддерживал с другой стороны, и мы опустили его на старый продавленный диван, где ещё вчера мы ели попкорн и спорили о квиддиче. Я прижала к его ране чистое полотенце — откуда-то взявшееся в моих руках — и надавила. Кровь проступила почти сразу, но я не убрала руку. — Дыши, — сказала я, глядя ему в лицо. — Дыши, Джордж. — Стараюсь, — прохрипел он. Голос его был слабым, но в нём всё ещё жил тот самый тон — упрямый, насмешливый. — Но если ты сейчас задушишь меня, Эстра, то Фред останется без брата. А он без меня — как метла без древка. Фред стоял рядом, бледный как полотно. Его руки дрожали — я видела, как он сжимает край дивана, чтобы унять дрожь. Он не говорил ни слова, только смотрел на брата. И взгляд его был таким, будто он сам истекал кровью вместе с Джорджем. — Что с ним? — спросил Фред тихо. — Сектумсемпра, — ответил Люпин, опускаясь на корточки. — Проклятие Снегга. Резаные раны. Артур подошёл ближе, наклонился над сыном. Его лицо было бледным, но руки — твёрдыми, когда он отвёл полотенце, чтобы осмотреть рану. — Ухо отсечено полностью, — сказал он, и голос его звучал ровно, но я заметила, как дёрнулась его щека. — Это тёмная магия. Отсечённую часть тела невозможно восстановить никакими заклятиями. Если бы мы не обработали рану сразу… кровопотеря могла стать смертельной. В комнате повисла тишина. Молли зажала рот рукой, но не заплакала — только губы задрожали. Джинни отвернулась к стене, пряча лицо. Гарри сидел с пустым взглядом, и я не знала, видит ли он вообще, что происходит. А Джордж, который лежал с закрытыми глазами и, казалось, почти потерял сознание, вдруг открыл тот самый ясный глаз и посмотрел на Фреда. — Эй, — позвал он. Голос его был слабым, но в нём прорезалась знакомая нотка — та самая, с которой они начинали все свои розыгрыши. — У этого есть и хорошая сторона. — Какая, к чёрту? — выдавил Фред. Он пытался звучать сердито, но голос сорвался. — Мама теперь сможет нас различать, — выдохнул Джордж и улыбнулся — криво, асимметрично, потому что одной половиной лица уже почти не управлял. — Навсегда. Один из нас теперь… с дыркой. Молли всхлипнула — и засмеялась. Этот звук — сквозь слёзы, сквозь ужас — разбил тишину на куски. Фред тоже усмехнулся — коротко, нервно, но это была его усмешка, та самая, которая всегда появлялась перед очередной шалостью. — Ты идиот, — сказал Фред и сел на край дивана, рядом с братом. Осторожно, почти невесомо, он положил руку на плечо Джорджа. — Ты, Джордж Уизли, самый конченый идиот из всех, кого я знаю. — Сам такой, — прошептал Джордж и закрыл глаза. Зелья уже начинали действовать. Кровь остановилась. Молли принесла чистые бинты, перевязала рану, и руки её больше не дрожали — она делала то, что умела лучше всего: спасала своего ребёнка. Я стояла у дивана, смотрела на двух братьев — одного с перевязанной головой, другого, который держал его за руку и не отпускал, — и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Они живы. Все живы. Фред поднял на меня глаза. В них были слёзы — не от боли, а от облегчения. Он протянул свободную руку, и я взяла её. — Что я самый счастливый идиот на свете, — ответил он. — И что теперь у меня есть ради чего выжить. Он потянул меня за руку, и я опустилась на диван рядом с ним, с другой стороны от Джорджа, который уже тихо посапывал, обезболенный зельями. — Я испугался, — признался Фред, глядя на брата. — Когда ты сказала. Не от того, что ты сказала. А от того, что я улетаю. Что если не вернусь? — Ты вернулся, — сказала я. — Вернулся. — Он посмотрел на меня, и в его глазах горело что-то такое, от чего у меня защемило в груди. — И теперь я хочу быть рядом. Всегда. --- Вечер тянулся медленно. Молли с Артуром помогли Джорджу подняться наверх — он сначала отмахивался, говорил, что «сам в состоянии», но когда попытался встать, его качнуло, и Фред подхватил брата под руку. Вдвоём они как-то справились — Фред с одной стороны, Артур с другой, Молли впереди, открывая двери. Я шла следом с чистыми бинтами и зельем от боли, которое оставила Флёр. Джордж всю дорогу шутил. «Я теперь буду круче выглядеть, — сказал он, когда они переступали через порог его комнаты. — Шрам — это сексуально». Фред ничего не ответил, только сжал его плечо сильнее. Но я видела, как дрожали его пальцы. Мы уложили Джорджа на кровать. Молли поправила подушку, подоткнула одеяло. Джордж уже почти не соображал — зелье делало своё дело, веки тяжелели. Но перед тем как закрыть глаза, он поймал руку Фреда и сказал тихо, чтобы никто не слышал: — Ты там… когда она сказала… про малыша… ты что, правда? Фред замер. Посмотрел на меня — я стояла в дверях, сжимая бинты в руках. Потом снова на Джорджа. — Правда, — ответил он, и голос его был странным — не шутливым, не испуганным, а каким-то… новым. — Ну, — Джордж приоткрыл один глаз (тот, что не заплыл), — поздравляю, идиот. Будешь худшим отцом в истории, но всё равно поздравляю. — Заткнись, — сказал Фред, но улыбнулся. Джордж закрыл глаза и почти сразу засопел. Мы вышли из комнаты тихо, оставив дверь приоткрытой. Молли пошла вниз — перемыть бинты, поставить чайник, делать обычные дела, чтобы не сойти с ума. Артур остался с Джорджем — сидел в кресле у его кровати, положив руку на одеяло, и смотрел на сына. Я поднялась на второй этаж, в свою комнату. Фред — за мной. Комната была маленькой, с косым потолком и окном, выходящим на сад. Здесь пахло старым деревом и сушёными травами — Молли развешивала их под потолком каждое лето. Я не зажигала свет — только луна светила в окно, разливая по полу бледный серебристый свет. Я села на кровать и стянула шорты, оставшись в коротких хлопковых — для сна, светлых, с выцветшими ромашками. Фред снял пальто — то самое, тёмно-синее, — повесил на спинку стула. Остался в спальных штанах и растянутой футболке. Я видела, как он устал — плечи опущены, под глазами тени, движения замедленные. Но он всё равно нашёл силы улыбнуться, когда наши взгляды встретились. Он лёг первым, на спину, и протянул ко мне руку. Я подползла ближе, положила голову ему на грудь — туда, где сердце билось ровно и гулко. Его рука легла мне на плечо — оголённое, потому что майка сползла, — и я вздрогнула. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и от этого тепла по телу разливалась такая сладкая истома, что я закрыла глаза. В комнате было тихо. Только дыхание — наше, ровное, и где-то далеко внизу едва слышно позвякивала посуда: Молли всё ещё не могла успокоиться. Его пальцы гладили моё плечо — медленно, чуть касаясь, будто он боялся сделать больно. Я чувствовала каждый его след: подушечки пальцев чуть шершавые, ногти коротко острижены. Он водил ими от плеча к шее, от шеи к ключице, и мурашки бежали по коже вслед за его рукой. Я лежала, прикрыв глаза, и думала о том, что он вернулся. Что он здесь. Что его сердце бьётся под моей щекой, и это самое главное. — Эстра, — сказал он вдруг, разрывая тишину. Голос его был серьёзным, без обычной насмешки. Я подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я знала — на самом деле они серые, с зелёными крапинками. — Я тут подумал, — продолжил он, и уголок его губ дрогнул. — У нас есть пара месяцев, чтобы подготовиться. А времени в обрез. Так что… — он сделал паузу, словно собирался с духом, и выпалил: — Так, срочно нужно придумать: первое — новую линейку «Беременных шуток». Например: «Что общего у магла и будущего папы? Оба не знают, чего ожидать». Я моргнула. Не ожидала такого поворота. — Второе, — продолжал он, уже входя во вкус, — зачарованные подгузники с автоподгузником. Чтобы сами себя чистили и меняли. Третье — колыбель с анти-снупповской сигнализацией. Чтобы если кто чужой приблизится, она орала так, что в Азкабане слышно. Он говорил быстро, будто боялся, что я остановлю. Я смотрела на него, и внутри меня что-то тёплое разливалось — не от гормонов, нет, от того, как он сиял, перечисляя эти дурацкие пункты. — Запишем: «Набор юного шалуна» — мини-метла, набор шутих и карта мародёров для младенцев! — Он вдруг сел, резко, так, что я чуть не скатилась с его груди, и протянул руку к тумбочке. — Где мой блокнот? Он должен быть… Я молча указала на тумбочку. Фред нашарил свой потрёпанный блокнот — тот самый, в котором он записывал идеи для «Всевозможных волшебных вредилок», — и вырвал откуда-то из-под подушки заклинательную ручку. Ручка загорелась фиолетовым, и он начал быстро писать, шевеля губами. — Пункт первый: увеличить запас конфет «Взрыв-ириски» — для энергии. — Он поднял на меня глаза и пояснил: — Это мне, чтобы не спать, когда малыш будет орать по ночам. — И снова уткнулся в блокнот. — Пункт второй: договориться с мадам Помфри о частных консультациях. Пункт третий: научить Джорджа менять подгузники за десять секунд. Он у нас левша, но с одной башкой справится. Я сидела рядом, поджав ноги, и смотрела на него — на его сосредоточенное лицо, на то, как он покусывает кончик ручки, на то, как его веснушчатые пальцы сжимают блокнот. И чувствовала, как тихий смех поднимается откуда-то из живота, из самой глубины, где уже росла наша маленькая тайна. — Фред, — сказала я, и голос мой дрожал от смеха. — Не мешай, я пишу важные вещи, — отмахнулся он, но в глазах уже плясали чертики. — Пункт четвёртый: выяснить, можно ли зачаровать детскую коляску, чтобы она сама уворачивалась от проклятий. Мало ли… — Фред! — Пункт пятый… — Он вдруг остановился, положил ручку и блокнот на тумбочку и повернулся ко мне. Улыбка сползла с его лица, сменилась чем-то серьёзным, почти торжественным. — А если по-честному, — сказал он тихо, беря меня за руки. — Я буду работать вдвое больше. «Всевозможные волшебные вредилки» приносят хороший доход, но я увеличу продажи, найму ещё одного помощника… Мы обеспечим семью, Эстра. Я обещаю. Он сжал мои пальцы, и я почувствовала, как его ладони вспотели — волнуется, хоть и не показывает. — И да, — добавил он, опуская глаза. — Я перестану подкладывать перцовые конфеты в твой чай… по крайней мере, пока. Потом посмотрим. Я засмеялась. Тихо, почти беззвучно, но этот смех вырывался из самого сердца, ломал страх, который сидел во мне всю ночь. Я смеялась, и слёзы текли по щекам — но это уже были не слёзы ужаса, а что-то другое. Облегчение. Радость. Любовь. Фред смотрел на меня, и его лицо тоже расплывалось в улыбке — той самой, настоящей, которую я так любила. — Ты чего плачешь? — спросил он, хотя сам был на грани. — Я же сказал, что перестану подкладывать конфеты. Это же повод для радости. — Идиот, — выдохнула я сквозь смех и слёзы. — Твой идиот, — поправил он и притянул меня к себе. …Я снова уткнулась в его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся — часто, ровно, успокаивающе. Его руки обнимали меня, и одна из них снова легла на моё оголённое плечо, и снова его кожа обжигала, и снова по телу бежали мурашки. — Я тебя люблю, — прошептал он в мои волосы. — Я тебя тоже, — ответила я. Мы лежали так несколько минут. Тишина была густой, тёплой, как парное молоко. Я чувствовала, как его пальцы выписывают круги на моей ключице, и думала о том, что он вернулся. Что мы живы. Что внутри меня — маленькая жизнь, о которой он знает, но о которой мы почти не говорили по-настоящему. Я подняла голову и посмотрела ему в лицо. В полумраке луны его черты казались мягче, серьёзнее. Без привычной усмешки, без вечной готовности пошутить. Просто Фред. Мой Фред. — Фред, — сказала я тихо. — М-м-м? — Ты так и не сказал. Он приоткрыл глаза, которые уже начали слипаться. — Не сказал что? — Рад ты или нет. — Я сглотнула, чувствуя, как внутри снова поднимается тот самый холодный ком, который жил там все часы ожидания. — Про новость. Про ребёнка. Ты тогда, перед вылетом, замер, ничего не ответил, потом сразу улетел. А теперь… ты шутишь про подгузники, про «Набор юного шалуна», про то, что перестанешь сыпать перец в мой чай. Но ты не сказал главного. Он смотрел на меня, и его лицо стало очень серьёзным. Рука, которая гладила моё плечо, замерла. — Ты рад? — спросила я прямо. Голос чуть дрогнул, но я заставила себя не отводить взгляд. — Или ты просто… принял это как данность, потому что так надо? Потому что я уже сказала, и ты не хочешь меня расстраивать? Фред молчал несколько секунд. Потом медленно сел, опираясь спиной о деревянное изголовье кровати, и потянул меня за собой — так, чтобы я оказалась рядом, прижатая к его боку. Он взял мою руку в обе свои и стал перебирать мои пальцы — по одному, задумчиво, будто собирался с мыслями. — Эстра, — начал он и запнулся. Это было на него не похоже — Фред Уизли никогда не запнается. Он выдохнул и начал снова: — Я не сказал тогда, потому что не успел. Не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что всего было слишком много. Он поднял на меня глаза — в них не было привычного огонька, только усталость и что-то очень глубокое, очень настоящее. — Я испугался, — признался он. — Не так, как пугаются драки или пожирателей. По-другому. Потому что это не про меня одного. Это про тебя. Про нас. Про того маленького человечка, которого мы даже не видели ещё. И я подумал: «А справлюсь ли я? А смогу ли я быть тем, кем нужно?» Я хотела сказать что-то, но он сжал мои пальцы — не больно, а просительно. — Дай договорить. — Он провёл свободной рукой по своим рыжим волосам, взлохматил их. — Я понимаю, какая сейчас обстановка. Война, каждый день может стать последним, мы прячемся, летаем под проклятиями, теряем сов… — Он запнулся, вспомнив Буклю, и покачал головой. — И свадьба Билла и Флёр на носу. Все суетятся, готовятся, а тут мы с такой новостью. Я знаю, что это не самое удачное время. Ни для детей, ни для… всего этого. Он замолчал, и я почувствовала, как его большие пальцы гладят тыльную сторону моей ладони. — Фред, — прошептала я, потому что молчание становилось невыносимым. — Я рад, — сказал он наконец. Просто. Без пафоса. — Я напуган до чёртиков, я понимаю тебе, наверное, в сотню раз страшнее, чем мне, потому что это всё происходит внутри тебя… Он посмотрел мне в глаза, и я увидела, как в его взгляде загорается то самое — твёрдое, взрослое, чего я раньше в нём не замечала. — …но я рад. Потому что если уж кому-то рожать детей в этом безумном мире, то пусть это будут наши дети. И я сделаю всё, чтобы они выросли не такими, как мы. Чтобы им не пришлось прятаться, и воевать, и бояться. Он отпустил мои руки и взял меня за подбородок, чуть приподнимая моё лицо, чтобы я не опускала глаза. — Я возьму всю ответственность на себя. За тебя, за малыша, за всё. Не потому что ты не справишься — ты справишься, ты сильнее, чем думаешь. А потому что я хочу. Потому что это моя семья. И я не позволю ни войне, ни кому-то ещё встать между мной и вами. У меня перехватило горло. Я не плакала — нет, слёзы кончились ещё в душе, под горячей водой. Просто внутри что-то оборвалось и завязалось новым узлом — покрепче, понадёжнее. — Ты правда не против, что я сказала именно перед вылетом? — спросила я шёпотом. — Не злишься? — Злюсь, — ответил он, и в его голосе прорезалась знакомая нотка. — Злюсь, что ты не сказала раньше. Мы бы успели хотя бы обсудить, как назовём. А теперь придётся придумывать имена в перерывах между заклинаниями. Я толкнула его в плечо. — Идиот. — Твой идиот, — повторил он, как заклинание. — И теперь ещё и отец твоего ребёнка. Так что привыкай. Он снова притянул меня к себе, и я легла на его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно. Его рука снова легла на моё оголённое плечо, и кожа обжигала, но теперь это было приятное тепло — не липкий страх, а живой огонь. — Фред, — сказала я в его грудную клетку. — М-м-м? — Свадьба Билла и Флёр через две недели. Как мы им скажем? Они же будут… — Радоваться, — перебил он. — Флёр начнёт визжать по-французски, Билл сделает вид, что не растроган, но потом тайком утрётся. Джордж пошутит, что я, наконец, занялся делом. А Рон позеленеет от мысли, что он станет дядей. Я хихикнула. Представила себе лица Уизли, когда мы объявим. Это было почти смешно — если не думать о том, что война всё ещё идёт, что Волан-де-Морт где-то там, и что никто из нас не застрахован. — А если они спросят, почему мы не подождали? — спросила я. Фред задумался. Потом его губы тронула та самая усмешка — хитрая, мальчишеская. — Скажем, что хотели сделать мир немного веселее до того, как Тёмный Лорд его окончательно испортит. Я засмеялась — тихо, уткнувшись ему в ключицу. Он обнял меня крепче, и мы лежали так, пока за окном не начало сереть. — Слушай, — сказал он вдруг, отрываясь от блокнота. — А если серьёзно… Ты не бойся, ладно? Я знаю, что ты младше. Знаю, что ты из приюта, что у тебя не было нормальной семьи, что ты сама себя воспитала. Я всё это знаю. И я понимаю, что для тебя эта новость — как… как дверь, за которую ты не знаешь, заходить или нет. Я замерла. — Я уважаю твой страх, — сказал он просто. — Не буду говорить, что всё будет легко. Не буду врать, что война кончится завтра. Но я буду рядом. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда тебе станет страшно, ты смотри на меня. Я не уйду. Я подняла голову и посмотрела на него. В сером предрассветном свете его лицо казалось высеченным из камня — серьёзным, почти торжественным. Но глаза смеялись. Потому что он не умел быть серьёзным долго. — Ты уверен? — спросила я, хотя ответ уже знала. — Уверен, — сказал он. — На сто процентов. Всё, что надо — это чтобы ты была рядом. Мы придумаем имена, решим, где будем жить, научим Джорджа менять подгузники, откроем второй филиал «Вредилок»… Всё будет. Ты только не бойся. Я положила ладонь на свой живот. Плоский, ничего не выдающий. Но там, внутри, билась жизнь. — Я постараюсь, — сказала я. — Вот и умница, — Фред чмокнул меня в макушку и снова потянулся за блокнотом. — А теперь продолжим. Пункт шестой: придумать, как зачаровать ползунки, чтобы они сами росли вместе с ребёнком. Экономия на одежде. — Фред, уже почти утро. — Тем более, — сказал он, и его ручка засветилась фиолетовым. — У нас мало времени. Малышу нужно всё самое лучшее. А лучшее — это то, что сделано с любовью и с правильным заклинанием. Я улыбнулась и закрыла глаза. Под моей щекой билось его сердце. Где-то в доме скрипнула дверь — Молли вставала, чтобы заварить чай. Начинался новый день.