В тот день, когда зажглась звезда

Утро выдалось серым, но тёплым. Солнце никак не могло пробиться сквозь пелену облаков, но в воздухе уже чувствовалось что-то новое — то ли весна, которая всё никак не уходила, то ли осень, подступавшая слишком рано. Я проснулась от того, что в доме уже гремели кастрюлями — Молли что-то готовила на завтрак, и запах жареного хлеба пополам с корицей поднимался на второй этаж, забирался под одеяло и щекотал нос. Фред ещё спал. Я лежала на боку, смотрела на его лицо — расслабленное, беззащитное, без привычной усмешки. Рыжие ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты. Одна его рука лежала под моей шеей, вторая — на моём животе, и я не помнила, когда именно он её туда положил. То ли во сне, то ли под утро, когда я вставала в туалет в четвёртый раз. Тошнота. Она приходила волнами — то утром, как только я открывала глаза, то в середине дня, когда казалось, что всё уже прошло. Сейчас она только начинала подкрадываться: лёгкая, но настойчивая. Я сделала глубокий вдох, прижала ладонь к губам и зажмурилась. Не сейчас. Не при нём. Я осторожно выскользнула из-под его руки, придержала одеяло, чтобы он не проснулся, и босиком прошлёпала в ванную. Там я простояла несколько минут, опираясь руками на раковину, глядя в мутное зеркало и дыша носом. Тошнота отступила — как всегда, оставив после себя только слабость и пустоту в желудке. Я умылась холодной водой, прополоскала рот и почувствовала себя почти нормально. Чувствовала я себя замечательно. Это было странно — внутри росла новая жизнь, организм перестраивался, иногда мутило, кружилась голова, но при этом где-то глубоко, под всеми этими симптомами, жило спокойствие. Такое, словно всё шло как надо. Я вернулась в комнату. Фред перевернулся на спину, раскинув руки, и тихо посапывал. Я улыбнулась, накрыла его одеялом и спустилась вниз. На кухне Молли раскладывала по тарелкам яичницу с беконом. Джинни сидела за столом с кружкой чая и клевала носом — она не спала почти всю ночь, переживая за Рона (который, кстати, уже отсыпался у себя наверху и, судя по храпу, чувствовал себя отлично). — Доброе утро, милая, — сказала Молли, поворачиваясь ко мне. Её взгляд сразу стал внимательным — как у женщины, которая уже вырастила семерых детей и знает о беременных всё. — Как спалось? Тошнило? — Немного, — честно ответила я, садясь на стул. — Уже прошло. — Ешь, — она поставила передо мной тарелку. — Я приготовила то, что не слишком пахнет. Имбирь в чай добавила, помогает. Я взяла вилку и вдруг подумала о том, что нужно будет рассказать Джинни. И Гермионе. Гермиона приезжала через несколько дней — она была где-то с родителями, пыталась их защитить, наложить забвение, стереть себя из их памяти. Эта мысль всегда вызывала у меня ком в горле — представить, что твои собственные мать с отцом не узнают тебя, невозможно. Но Гермиона была сильной. Она справится. Как сказать им? Я поймала себя на том, что прокручиваю в голове разные варианты. Сказать прямо, за завтраком? Или отвести в сторону? А вдруг они испугаются? Или, наоборот, начнут визжать от восторга? Джинни, скорее всего, обомлеет, потом заулыбается, а потом спросит: «И что, правда? А когда? А как ты?» Гермиона же начнёт задавать десятки вопросов про здоровье, про сроки, про питание, про то, читала ли я книги о беременности. Я улыбнулась своим мыслям. — О чём задумалась? — спросила Джинни, отрываясь от чая. — Так, ни о чём, — ответила я, пряча улыбку в кружке. — Думаю о том, как хорошо, что все вернулись. — Это да, — кивнула Джинни, и её лицо стало серьёзным. — Рон сказал, что там было жарко. Пожирателей было больше, чем ожидали. — Но мы здесь, — мягко сказала Молли. — И это главное. Я кивнула и принялась за завтрак. После завтрака, когда Фред спустился — сонный, растрёпанный, в одной футболке и пижамных штанах, — я поймала его на кухне и прошептала: — Молли предложила съездить в больницу. Провериться. Чтобы удостовериться, что всё в порядке. Он сразу проснулся окончательно. Взял меня за плечи, заглянул в глаза. — В больницу? А что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? — Всё нормально, — я положила ладонь на его грудь, чувствуя, как быстро забилось сердце. — Просто осмотр. Нужно же убедиться, что малыш здоров, и всё такое. — А, ну да, — он выдохнул, и напряжение немного спало. — Конечно. Я с вами. Когда? — Сегодня, наверное. Молли сказала, что можно утром поаппарировать в Лондон. — Я с вами, — повторил он уже твёрже. — Не спорь. Я и не собиралась спорить. --- Через час мы уже стояли во дворе Норы, готовые к трансгрессии. Молли держала меня за руку — она будет аппарировать со мной, потому что Фред, хоть и умел это делать, волновался и боялся, что случайно навредит. Фред аппарировал сам, рядом с нами. Я оглядела себя. На мне было лёгкое платье — нежно-голубое, почти небесное, с тонкими бретельками и свободным кроем, который не стеснял движений и не давил на живот. Босоножки на небольшом каблуке — удобные, мягкие, из светлой кожи. Волосы я заплела в объёмную косу, такую же тугую, как всегда, но на этот раз добавила несколько невидимок, чтобы пряди не выбивались. Коса доходила до пояса и, когда я поворачивала голову, мягко ложилась на плечо. Фред стоял рядом — и я не могла не залюбоваться. На нём был костюм. Коричневатый, тёплого оттенка, сшитый на заказ — он купил его в прошлом году, когда они с Джорджем начали получать первые серьёзные доходы от «Всевозможных волшебных вредилок». Пиджак сидел идеально, подчёркивая широкие плечи, брюки — без единой складки. Белая рубашка, галстук с каким-то дурацким принтом в виде метлы — это Джордж подарил на Рождество. Костюм подходил ему под цвет волос, делая его похожим то ли на молодого бизнесмена, то ли на принца из сказки, который забыл снять контактные линзы и теперь выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Ты чего смотришь? — спросил он, заметив мой взгляд, и кончик его уха порозовел. — Просто ты красивый, — ответила я, и он смутился ещё больше. — Ладно, хватит, — буркнул он, беря меня за руку. — Поехали уже, а то Молли заждалась. Молли улыбнулась — краем глаза я видела, как она смотрит на нас, как блестят её глаза, — и мы трансгрессировали. Лондон встретил нас серым небом и мелким дождём. Мы оказались на безлюдной улочке, в паре шагов от старого здания, которое выглядело как обычный магловский универмаг. Витрина была пыльной, на дверях висела табличка: «Закрыто на ремонт». Внутри, за стеклом, стояли манекены — с неестественно длинными руками и пустыми глазницами. Один из них, когда я на него посмотрела, медленно повернул голову и подмигнул. Мурашки побежали по спине. — Жутковато тут, — прошептала я. — Привыкнешь, — ответила Молли, беря меня за руку. — Идём. Просто иди на стекло, не останавливайся. Я сделала глубокий вдох и шагнула вперёд. Стекло оказалось прохладным, но не твёрдым — оно пропустило меня, как занавес из воды, и через секунду я уже стояла внутри Больницы Святого Мунго. Холл оказался огромным, со сводчатым потолком и плиточным полом, на котором гулко отдавались шаги. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, и на них висели плакаты — такие же, как в магловских больницах, только про магию. «Чистый котёл не даст превратиться вашему зелью в яд», — гласил один, с картинкой, где какой-то волшебник в очках с ужасом смотрел на дымящуюся зелёную жижу. «Самолечение — это самообольщение», — вторил другой, изображая женщину с бородавками на носу. Над головой, под самым потолком, висел огромный указатель с названиями этажей — от первого до седьмого. Я подняла голову, прочитала: «Первый этаж — травмы от рукотворных предметов», «Второй — ранения от живых существ», «Третий — волшебные вирусы», «Четвёртый — отравления», «Пятый — недуги от заклятий», а потом я увидела нужное: «Шестой этаж — отдел жизненно нормальных процессов». — Нам туда, — сказала Молли, указывая на каминную решётку в углу. За столом под указателем сидела женщина в лимонно-жёлтой мантии — привет-ведьма. На её груди красовался вышитый герб: скрещённые волшебная палочка и кость. Я поёжилась — выглядело это и вправду жутковато. Привет-ведьма улыбнулась нам профессиональной улыбкой. — Вам куда? — На шестой этаж, к целителю Бранстоун, — сказала Молли. — У нас запись. Привет-ведьма что-то проверила в толстом журнале и кивнула. — Камин четвёртый слева. Произнесите «шестой этаж» и идите. Мы подошли к каминам. Фред взял меня за руку — его ладонь была тёплой, несмотря на прохладу холла. — Я с тобой, — сказал он. — До двери кабинета, а там… — А там пускают только пациентку и мать, — закончила Молли. — Ты подождёшь снаружи. Фред поморщился, но спорить не стал. Мы шагнули в камин, и зелёное пламя унесло нас наверх. Коридор шестого этажа оказался тихим и светлым — здесь пахло чистотой, травами и чем-то сладковатым, вроде ванили. По стенам висели картины с улыбающимися детьми и цветами. Это немного успокаивало. Дверь с табличкой «Целительница Миранда Бранстоун. Отдел жизненно нормальных процессов» была приоткрыта. Молли постучала. — Войдите, — раздался женский голос. Мы вошли. Кабинет оказался небольшим, но уютным: письменный стол, заваленный бумагами, несколько стульев, на стенах — дипломы и засушенные растения в рамках. У окна стояла кушетка, застеленная белой простынёй. За столом сидела женщина — целительница в лимонно-жёлтой мантии, с седыми волосами, собранными в пучок, и добрыми морщинистыми глазами. Она подняла голову, когда мы вошли, и сразу улыбнулась. — Эстра Блэк? — спросила она, вставая. — Да, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. — А я Молли Уизли, — представилась Молли. — Я сопровождаю. — Очень приятно. Проходите, садитесь, — целительница указала на стул перед столом. — С чем пожаловали? Молли опустилась на стул, я села рядом. — Нам бы осмотр, — сказала Молли. — В связи с беременностью. Целительница кивнула, будто только этого и ждала. Её улыбка стала ещё теплее. — Прекрасно, прекрасно. Давно узнали? Что чувствуете? Я сглотнула. — Недели две назад. То есть… узнала я две недели назад. А срок, наверное, меньше. Я точно не знаю. — Ничего, сейчас разберёмся. — Она подошла ко мне, протянула руку. — Можно? Я кивнула. Она положила ладонь на мой живот — чуть ниже пупка, — и я почувствовала, как от её руки идёт приятное тепло. Не магия — просто тепло живого человека. — Расслабьтесь, — сказала она. — Здесь не больно. Потом она прощупала поясницу — пальцами надавила на позвоночник, потом на бока. — Как чувствуете себя? Головокружения? Тошнота? — Тошнит жутко, — честно призналась я. — Особенно по утрам. И голова кружится иногда. — Это нормально, — кивнула целительница. — На ранних сроках организм перестраивается. Гормоны шалят. Главное — пить больше воды и есть маленькими порциями. Она отошла к столу, взяла какую-то странную трубочку — похожую на стетоскоп, но с мерцающим наконечником, — и приложила к моей груди, потом к спине. — Сердце бьётся ровно, — сказала она. — Отлично. Потом подняла глаза и посмотрела на меня испытующе. — Теперь нужно осмотреть вас более подробно. За ширму, пожалуйста. Я вздохнула. Вот этого я боялась больше всего. — А можно… без… ну… — Всё будет быстро и аккуратно, — успокоила меня целительница. — Я много лет этим занимаюсь. Идите, идите. Я послушно прошла за ширму, где стояло гинекологическое кресло — такое же, как в магловских больницах, только с едва заметным магическим свечением по краям. Я сняла босоножки, стянула платье, оставшись в белье, и села в кресло, чувствуя, как щёки заливает краской. Жутко стеснялась. Но целительница делала всё быстро, уверенно, без лишних движений. Прощупала, осмотрела, проверила. Ничего неприятного — только немного неловко. Когда она закончила, я выдохнула с облегчением, оделась и вышла из-за ширмы. В кабинете целительница уже сидела за столом и что-то писала в толстой карточке. Рядом с ней на столе лежал небольшой пергамент — я не сразу поняла, что это. — Садитесь, — сказала она, указывая на стул. Я села, Молли взяла меня за руку. — Срок примерно шесть недель, — сказала целительница, откладывая перо. — Состояние нормальное, серьёзных жалоб нет. Матка увеличена соответственно сроку. Она замолчала на секунду, потом пододвинула ко мне пергамент. — Сердцебиение пока не прослушивается, срок слишком маленький. Но мы сделали вот это. Я взяла пергамент в руки и замерла. На нём было изображение — чёрно-белое, с движущимися тенями, как в магловских больницах на УЗИ. Маленький кругляшок, прикреплённый к стенке тёмного пузырька — матки, как я поняла. Кругляшок был крошечным, с неровными краями, и почти разделён на двое. Он даже не был похож на малыша. Ни рук, ни ног, ни головы. Просто пульсирующее пятнышко, которое едва заметно трепетало на пергаменте. — Это эмбрион, — объяснила целительница, видя моё замешательство. — Через пару недель начнут формироваться ручки и ножки, а пока… он просто растёт. Посмотрите, как закрепился. Я смотрела на этот маленький кругляшок, разделённый почти надвое, и не могла отвести глаз. Он был странным, пугающе непохожим на человека, похожим на какого-то инопланетного зверька или на головастика. Мой ребёнок. Ещё даже не ребёнок — комочек клеток, неровный, с краями, которые дрожали на пергаменте. — Это… это нормально, что он такой? — спросила я, поднимая глаза на целительницу. В горле пересохло. Она улыбнулась. — Абсолютно нормально. На шестой неделе все выглядят так. Нервные края — это будущие конечности. А разделение — там, где начнут формироваться голова и туловище. Пройдёт несколько недель, и вы увидите совсем другую картинку. Я снова посмотрела на пергамент. Кругляшок пульсировал, и я вдруг поняла, что смотрю на него уже минуту, не в силах отвести взгляд. Вот ты какой. Маленький, смешной, совсем не похожий на того, кого я представляла. Но живой. Растущий. Мой. — Можете забрать с собой, — сказала целительница. — Это на память. Я бережно сложила пергамент и спрятала в карман платья. — Для сохранности беременности, — продолжила целительница, глядя мне прямо в глаза, — вам нужно меньше волноваться. Я понимаю, ситуация в мире сложная, но стресс — главный враг. Больше гуляйте, дышите свежим воздухом. Питайтесь правильно: овощи, фрукты, нежирное мясо, молочные продукты. Избегайте резких запахов и переутомления. Она записала что-то в карточку, потом пододвинула ко мне перо. — Распишитесь здесь. Я завела на ваше имя запись — теперь вы будете наблюдаться у меня. Второй визит через месяц, если ничего не случится раньше. Я расписалась — рука почти не дрожала. — И ещё, — добавила целительница с улыбкой. — Поздравляю. Вы будете замечательной мамой. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и только кивнула, боясь расплакаться. Молли встала, поблагодарила целительницу, помогла мне подняться, и мы вышли в коридор. Фред стоял у двери, прислонившись спиной к стене. Его лицо было бледным, руки сжаты в кулаки — он явно успел накрутить себя за те двадцать минут, что нас не было. Увидев нас, он выпрямился и сделал шаг вперёд. — Ну? — спросил он. В его голосе смешались страх и нетерпение. — Как всё прошло? Что сказали? Я посмотрела на Молли, та кивнула — мол, говори. — Всё хорошо, — сказала я и сама удивилась, как ровно звучит мой голос. — Срок шесть недель. Состояние нормальное. Сказали меньше нервничать, больше гулять и правильно питаться. — И всё? — переспросил Фред, будто не верил. — И… вот. — Я достала из кармана свёрнутый пергамент и протянула ему. — Посмотри. Он взял пергамент, развернул. Его лицо сначала ничего не выражало — он смотрел на картинку и, видимо, не понимал, что видит. Потом уголки его губ дрогнули. — Это… это что? — Наш ребёнок, — ответила я, и в голосе вдруг появились слёзы, хотя я не хотела плакать. — Срок маленький, поэтому он пока… такой. — Такой? — Фред поднёс пергамент ближе к глазам. — Он похож на… на боб. На волшебный боб, только приплюснутый. — Фред! — возмутилась Молли, но в её голосе смеялось. — Я серьёзно! — он смотрел на картинку, и его лицо светлело с каждой секундой. — Посмотри, он же прямо как… как наша первая вредилка, когда мы только начинали. Неровная, странная, но — наша. Я не сдержалась и рассмеялась. Прямо в больничном коридоре, под плакатом про чистый котёл. — Ты сравниваешь нашего ребёнка с шуткой? — Я сравниваю его с чем-то, что мы создали вместе, — ответил Фред, и его голос вдруг стал серьёзным. — И с чем-то, что мы будем растить. С любовью. И с юмором. Он свернул пергамент, аккуратно сунул его во внутренний карман пиджака — туда, где обычно носил блокнот с идеями. — Теперь это будет всегда при мне, — сказал он. — Чтобы помнить, ради чего мы воюем. Молли закатила глаза, но смотрела на нас с такой теплотой, что я снова почувствовала ком в горле. — Ладно, — сказала она. — Пойдёмте отсюда. Здесь ещё буфет есть на седьмом этаже, можно перекусить. Эстра нужно больше есть. — Я не голодна, — запротестовала я, но мой желудок предательски заурчал. Фред рассмеялся. — Идём, сокровище. Кормить будем. Ты теперь за двоих, забыла? Он взял меня за руку, и мы пошли к каминам. Я оглянулась на коридор шестого этажа — тихий, светлый, с картинами улыбающихся детей. И вдруг подумала, что, может быть, когда-нибудь мы вернёмся сюда уже не вдвоём, а втроём. В кармане его пиджака лежал маленький пергамент с неровным кругляшком. Наш ребёнок. Ещё не похожий на человека. Но уже наш. И от этого внутри стало тепло, как от той картинки, где билась маленькая жизнь. *** Нора никогда не была такой чистой. Я сидела на корточках на крыльце и смотрела, как Молли собственноручно выдирает сорняки из щелей между камнями — с такой яростью, будто они были пожирателями смерти. Ржавые котлы, которые годами стояли у входа, исчезли. Сапоги, которые Артур вечно забывал заносить, тоже куда-то подевались. На их месте красовались кусты Трепетуньи — недавно посаженные, с нежно-зелёными листьями, которые вздрагивали при каждом дуновении ветра. — Не сиди на земле, простудишься, — сказала Молли, выпрямляясь и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Иди лучше в сад, помоги Джорджу шатёр поставить. — Я помогала, — ответила я, поднимаясь и отряхивая подол лёгкого платья. — Меня выгнали. Сказали, что «не место беременным таскать тяжести». Молли улыбнулась краешком губ и вернулась к сорнякам. Дом гудел. Свадьба Билла и Флёр должна была состояться первого августа, и до неё оставалось всего ничего. Каждый день приносил что-то новое: то приезжали родственники, которых я никогда не видела, то появлялись ящики с вином и закусками, тихо истекающими магией сохранения. Орден тоже не дремал — охранные чары множились с каждым часом. Я чувствовала их кожей: лёгкое покалывание в воздухе, как перед грозой. Фред и Джордж взяли на себя украшение сада. Я видела их из окна своей комнаты: они спорили о том, на какой высоте вешать золотые шары, перебрасывались шутками и периодически запускали в друг друга заклинаниями-брызгалками. Джордж теперь всегда стоял левым боком ко мне — чтобы я не видела, где нет уха. Но я видела. И старалась не смотреть. За два дня до свадьбы в Норе появились новые лица. Месье и мадам Делакур прибыли с утра, когда я ещё пила свой обязательный чай с имбирём. Аппарировали они прямо у калитки — он высокий, седоватый, с усами, в строгом костюме; она — стройная, светловолосая, с такой же серебристой аурой, как у Флёр. А за ними, чуть поодаль, стояла Габриэль. Я сразу узнала её — Флёр показывала фотографии. Тонкая, как тростинка, с длинными платиновыми волосами и огромными голубыми глазами. Ей было лет одиннадцать, наверное, но выглядела она старше — такой серьёзной была её маленькое лицо. Молли выбежала им навстречу, обняла всех троих, затараторила по-французски — пять слов из десяти неправильно, но все поняли. Артур подал руку месье Делакуру, и они куда-то удалились обсуждать, видимо, мужские дела. Аполлин — мать Флёр — оглядела Нору с лёгким недоумением, но быстро взяла себя в руки и принялась помогать Молли с фартуком, завязанным слишком высоко. Тридцать первое июля — день рождения Гарри Вечером тридцать первого июля Нора наполнилась гостями. Не так много, как хотелось бы — война сократила круг общения, — но достаточно, чтобы в доме стало шумно и тесно. Гарри сидел за столом, окружённый подарками, и выглядел так, будто не знает, куда девать руки. Он всегда смущался внимания. Я же выбралась в сад — подальше от шума, ближе к закатному солнцу. Я сидела на лавочке под старой яблоней, прикрыв колени лёгким платьем, в руках — фарфоровая кружка с тёплым чаем. Рядом, в глубокой тарелке, краснела клубника — крупная, спелая, только что с грядки. Молли настояла, чтобы я ела больше витаминов. Солнце ещё не село, но уже клонилось к закату, и его лучи били прямо в глаза. Я щурилась, глядя, как по золотому шатру, который Фред с Джорджем только что доставили, скользят длинные тени. Джинни устроилась слева от меня, поджав ноги, в цветастом сарафане, с распущенными рыжими волосами, которые ветер шевелил едва-едва. Справа — Гермиона. Она приехала только сегодня, появилась на пороге с такой усталостью в глазах, что у меня сжалось сердце. Волосы её были гладко зачёсаны, одежда — скромная, но опрятная, но я видела: что-то в ней надломилось. — Ты думаешь, зачем Дамблдор оставил мне это? — спросила Гермиона, глядя на дом. В её руке была тонкая книжица в кожаном переплёте — «Сказки барда Бидля». Я откусила клубнику, дожёвывая, прежде чем ответить. — Не читала, — честно призналась я. — Но если он оставил, значит, не просто так. — Это сказка про трёх братьев, — сказала Гермиона, перелистывая страницы. Её голос звучал отстранённо, будто она разговаривала сама с собой. — Про то, как они обманули Смерть. И получили дары. Палочку, камень и мантию. Гарри говорил, что его мантия — та самая… но я не уверена. — Звучит жутковато, — заметила Джинни, лениво тянясь за клубникой. — Прямо как в тех историях, которые мы читали в детстве. Только там всегда был счастливый конец. — Здесь тоже, — тихо сказала Гермиона. — Если верить сказке. Она замолчала, и я почувствовала, что сейчас не время для расспросов. Гермиона была не в себе — слишком тихая, слишком грустная. Я вспомнила, что она наложила забвение на родителей, стёрла себя из их памяти, чтобы защитить. И, наверное, эта тишина в её глазах была оттуда — из пустоты, где когда-то были мама и папа. — Как ты провела это лето? — спросила я осторожно. Гермиона посмотрела на дом — на его кривые стены, на дым из трубы, на мелькающие в окнах тени. И сказала: — Относительно хорошо, — но в голосе не было ни капли хорошего. Я хотела обнять её, но знала: Гермиона не из тех, кто позволяет себя жалеть. Она скорее решит задачу, чем примет сочувствие. И тогда я приняла решение. — Гермиона, Джинни, — сказала я, отставляя кружку. — Мне нужно вам кое-что показать. Я полезла в карман платья. Не в тот, что снаружи, а во внутренний, который сама пришила, чтобы ничего не потерять. И достала сложенный вчетверо пергамент. — Вот, — сказала я, протягивая его девочкам. — Посмотрите. Гермиона взяла пергамент, развернула. Джинни придвинулась ближе. На картинке был тот самый снимок — маленький кругляшок с неровными краями, почти разделённый надвое, прикреплённый к стенке матки. Он пульсировал слабо, но уверенно. Тишина. Гермиона смотрела на пергамент, переводила взгляд на меня, снова на пергамент. Её лицо сначала не выражало ничего — только напряжение, какую-то внутреннюю работу. Потом губы её приоткрылись. — Эстра, — сказала она медленно, — это… это твой снимок? — Да, — ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — У него неровные края, — добавила Джинни, ещё не понимая. — Джинни, — голос Гермионы стал тише, почти шёпотом. — Это эмбрион. На шестой неделе. Джинни замерла. Её лицо вытянулось, потом покраснело, потом побелело. — Ты… — она сглотнула, — ты беременна? Я кивнула. В ту же секунду Гермиона заговорила — быстро, по-деловому, как будто включала свой внутренний каталог «Что делать в экстренной ситуации». — Нам нужно всё тщательно обдумать. Давай разложим ситуацию по полочкам. — Она подалась вперёд, сжимая пергамент так, что он затрепетал в её пальцах. — Ты уже была у целителя? Какие есть варианты? Что говорят Фред и Молли с Артуром? Ты понимаешь, что это значит — война, сроки, медицинское наблюдение, потом роды, а если что-то пойдёт не так, то… — Гермиона, — перебила я, мягко положив руку на её горячие пальцы. — Всё хорошо. Я была у целителя. Срок шесть недель. Малыш здоров. Молли в восторге, Артур сказал, что мы справимся, а Фред… Фред уже придумал название для первого магазина детских вредилок. Гермиона выдохнула, как будто только что пробежала марафон. И медленно-медленно улыбнулась. Улыбка была робкой, ломкой, но настоящей. — Прости, я сразу начала паниковать. Просто… это так неожиданно. — А я думаю, что это замечательно, — вдруг сказала Джинни. В её голосе звенели слёзы, но она улыбалась во весь рот. — Я буду тётей! Настоящей тётей! Правда, ты рожаешь? А мы можем погладить? А когда уже видно, кто там — мальчик или девочка? — Джинни, — вздохнула Гермиона, но уже мягче. — А ты знаешь, — Джинни толкнула меня плечом, подмигнула, — вот чем вы с Фредом занимались, когда в прошлом месяце отлучились по очень важным делам? Я всё думала, куда вы пропали на полчаса, а вы, оказывается… — ДЖИННИ! — воскликнули мы с Гермионой хором, и я почувствовала, как лицо заливается краской. — Что? — невинно хлопнула глазами Джинни. — Я просто констатирую факт. Помнишь, ты мне рассказывала про очень хорошую реакцию Фреда? Про то, какой он нежный и заботливый? Теперь я понимаю, о чём была та реакция. — Опустим подробности этой очень интересной ситуации, — сказала я, пряча улыбку в кружке. — Давай не будем вдаваться в детали. — Как скажешь, — Джинни подняла руки в притворной капитуляции. — Но я всё равно рада. И ты, и Фред — вы будете хорошими родителями. Даже если он продолжит сыпать перец в твой чай. — Ты знаешь про перец? — удивилась я. — А кто, по-твоему, подарил ему ту самую перцовую конфету, с которой всё началось? — хитро прищурилась Джинни. — Я, конечно, не думала, что дойдёт до ребёнка, но… — Джинни Уизли! — теперь уже Гермиона выглядела шокированной. — Ты подкладывала перцовые конфеты в чай брата, чтобы он… — Чтобы он перестал быть таким серьёзным, — закончила Джинни. — И это сработало. Видите? Я засмеялась, и вместе со мной засмеялись обе. Мы сидели на лавочке, обнявшись, и солнце уже почти село, окрашивая небо в розовые и персиковые тона. — А что насчёт Хогвартса? — спросила Гермиона, становясь серьёзной. — Ты планируешь заканчивать? У тебя же был только шестой курс, а седьмой… — Я не знаю, — честно ответила я, поглаживая свой всё ещё плоский живот. — Решим перед учебным годом. Сейчас столько всего происходит, война, подготовка к свадьбе… А волноваться мне нельзя. Целительница сказала — стресс вреден для малыша. — Мудрое решение, — кивнула Гермиона. — Но если ты решишь вернуться, я помогу с учебой. У нас с Гарри и Роном, наверное, всё равно не будет нормального учебного года. Мы ищем крестражи. — А вы осторожнее там, — сказала я, и внутри кольнула тревога. — Обещаем, — ответила Гермиона, хотя в её глазах я не увидела уверенности. В этот момент из дома донёсся шум — кто-то громко спорил, потом хлопнула дверь. Мы подняли головы и увидели, что к крыльцу подходят трое незнакомцев — седой мужчина в тёмно-синей мантии и двое мрачных волшебников в чёрном. Я узнала министра магии. Руфус Скримджер. — Что ему нужно? — прошептала Джинни. — Не знаю, — ответила я, наблюдая, как Гарри выходит на крыльцо, бледный и напряжённый. — Завещание Дамблдора, — сказала Гермиона, вставая. — Он говорил, что министр может прийти. Мне нужно быть там. Она быстро пошла к дому, оставив нас с Джинни на лавочке. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Но я знала, что это не моя битва. Моя битва сейчас — сохранить покой внутри себя и внутри маленького кругляшка, который рос там, в темноте и тепле. — Пойдём, — сказала Джинни, беря меня за руку. — Там разберутся. А нам нужно готовиться к завтрашней свадьбе. Я кивнула, допила остывший чай и позволила увести себя в дом. Празднование дня рождения, кажется, закончилось. Начиналось что-то другое. Первое августа — свадьба в золотом свете Утро первого августа выдалось ясным, солнечным, будто сама природа решила подарить Биллу и Флёр самый красивый день. Я проснулась от того, что в доме уже всё гремело — Молли носилась между кухней и гостиной, Аполлин что-то выкрикивала по-французски, Габриэль, тоненькая и серебристая, помогала заплетать цветы в гирлянды. Фред и Джордж, оба в своих лучших костюмах (коричневатом у Фреда и тёмно-зелёном у Джорджа), уже возились с последними шарами. Даже Рон, обычно сонный по утрам, бегал с каким-то списком и сверял, всё ли на месте. — Смотрите, не урони́те! — крикнул Билл из окна. На его лице сегодня не было шрамов — только счастье. Флер готовилась на втором этаже вместе с Габриэль и Аполлин. Я слышала их голоса, смех, иногда всхлипы — счастливые, предсвадебные. Я поднялась к себе, чтобы одеться. Выбрала платье, которое готовила за неделю до этого: бежевое, нежное, с открытыми плечами и свободной юбкой, которая не давила на живот. Ткань струилась при каждом шаге, и я чувствовала себя почти воздушной. Волосы распустила — потому что коса уже надоела, — оставив их мягкими волнами до самой талии. В них Джинни, забежавшая на минутку, вплела несколько маленьких белых цветов. — Ты прекрасна, — сказал Фред, когда я спустилась вниз. Он стоял в дверях гостиной, поправляя галстук. Коричневый костюм сидел на нём безупречно, и он был так красив, что у меня перехватило дыхание. — Ты тоже, — ответила я. — Джордж вон как принарядился. — Он теперь левшу прячет, — тихо сказал Фред, беря меня под локоть. — Ты не смотри на него так, ладно? Он стесняется. — Я никогда не смотрю на него как на… без уха. Он для меня — просто Джордж. — Знаю. Потому я тебя и люблю. Церемония началась в четыре часа, когда солнце уже не палило, а мягко золотило всё вокруг. Шатёр был огромен — белый, с золотыми лентами, опорные шесты утопали в цветах. Фред и Джордж прикрепили связку золотых шаров над местом, где должны были стоять Билл и Флёр, и шары покачивались на ветру, как маленькие солнца. Я стояла в стороне, вместе с близнецами, наблюдая за происходящим. Фред держал меня под локти — поддерживал, хотя я уверяла, что не упаду. — Может, принести тебе стул? — шепнул он. — Ты же стоишь уже полчаса. — Фред, я беременная, а не инвалидка какая-то, — ответила я, стараясь говорить твёрдо. — Прекрати меня опекать, а то я действительно начну чувствовать себя хрупкой. — Ты и есть хрупкая, — возразил он, но стул не принёс. Только придвинулся ближе, чтобы я могла опереться на его плечо. — Лучше скажи, как тебе платье? — спросила я, чтобы перевести тему. — Платье прекрасное. Но ты в нём ещё прекраснее, — ответил он, и я почувствовала, как уши начинают гореть. — Фред, при всех! — А кого здесь стесняться? — он обвёл рукой собравшихся. — Все свои. Кстати, смотри, Рон тебя просверлил взглядом. Я обернулась. Рон стоял чуть позади нас, рядом с Гарри и Гермионой, и смотрел на меня такими глазами, будто я рассказала ему секрет всего мира. Во взгляде смешивались восторг, ужас и непонимание, как у человека, который только что узнал, что метлы могут летать задом наперёд. — Рон, ты чего? — спросила я. — Ты… — он запнулся, почесал затылок. — Ты ходишь пузатая, да? То есть… там же… малыш? И ты… вы с Фредом… озабоченные, короче. — Рональд! — возмутилась Гермиона. — А что? — Рон развёл руками. — Я же правду говорю. Не каждый день узнаёшь, что твой брат… — Наш брат, — поправил Джордж, подходя ближе. — Мы все теперь будем дядями и тётями. Жуткое дело. — Сам ты жуткое, — буркнул Фред, но в голосе слышалась усмешка. Гарри, стоявший рядом, молчал несколько секунд, а потом улыбнулся своей кривой, немного неловкой улыбкой. — Поздравляю, — сказал он просто. — Вы будете хорошими родителями. Даже несмотря на… ну, на то, что вы оба немного чокнутые. — Спасибо, Гарри, ты — настоящий друг, — ответил Фред с подчёркнутой серьёзностью. — А вы когда успели? — продолжал допытываться Рон. — Я имею в виду, вы же вроде только недавно… — Рон, — перебила я, чувствуя, как краснею, — давай опустим подробности, ладно? Это немного личное. — А то я не знаю, как это делается, — фыркнул Рон. — Знал бы ты ещё, что делать после, — вставил Джордж, и близнецы обменялись понимающими взглядами. — Фред, помнишь, ты мне рассказывал про тот случай с перцовой конфетой? — Джордж, — предупреждающе сказала я. — Молчу, молчу, — он поднял руки. — Но ты сама виновата. Не надо было говорить, что реакция у него очень хорошая. — Я больше никогда ничего вам не расскажу, — простонала я, пряча лицо в плече Фреда. — Обещаешь? — спросил он, целуя меня в макушку. — Нет, — ответила я честно. Мы рассмеялись, и в этот момент заиграла музыка. Флёр вышла из дома — и мир замер. Её платье было серебряным, струящимся, волосы распущены и усыпаны бриллиантами, а на голове — тиара тёти Мюриэл, старинная, сверкающая, как будто сотканная из лунного света. Билл, увидев её, побледнел и улыбнулся одновременно. Шутки стихли. Даже Рон замолчал, глядя на брата и его невесту. Джордж положил руку на плечо Фреду, и я заметила, как они оба на секунду выдохнули — вместе, в унисон, будто делили не только кровь, но и дыхание. Церемония пролетела как один миг. Клятвы, кольца, поцелуй под градом золотых искр — всё это смешалось в единый поток счастья. Флер плакала, Билл вытирал ей слёзы, а Молли рыдала в платок, который ей подала Аполлин. Я стояла рядом с Фредом, и его рука лежала на моём плече, чуть сжимая, и я чувствовала, как он волнуется. Не за себя — за Билла, за Флёр, за всех нас. Война подкрадывалась, но сегодня, в этом золотом шатре, среди цветов и смеха, казалось, что она может подождать. — Эстра, — прошептал Фред мне на ухо. — М-м-м? — Я тебя люблю. И нашего маленького боба с неровными краями тоже. — Он ещё не боб, — ответила я. — Он — кругляшок. — Кругляшок, которого мы будем любить всегда, — закончил Фред. И я поверила, что это правда. Даже несмотря на войну. Даже несмотря на страх. Потому что любовь — это единственное, что не может убить ни одно тёмное заклинание. Пир был в самом разгаре. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на лужайку возле «Норы», и эти тени тянулись к шатру, как чьи-то тонкие пальцы, предвещая что-то неясное и тревожное. Шатер наполнялся тёплым золотистым светом — от ламп, подвешенных под потолком, и от тысяч крошечных искр, которые рассыпались над головами гостей. Музыканты играли зажигательную мелодию, пары кружились в танце, а смех разливался по саду, как река, которой не видно конца. Было тепло, спокойно, и казалось, что этот вечер продлится вечно. Флёр и Билл, сияющие от счастья, танцевали в центре зала. Её серебряное платье струилось при каждом движении, тиара сверкала в лучах заходящего солнца, и она была похожа на лунный свет, воплотившийся в женщину. Билл, несмотря на глубокие шрамы, оставшиеся после нападения оборотня, улыбался так широко, что эта улыбка делала его красивее любого безупречного лица. Молли Уизли вытирала слёзы радости, наблюдая за старшим сыном, и я заметила, как она украдкой прижимает к груди салфетку, промокшую от этих слёз. Я сидела на скамейке у дальней стены шатра — Фред принёс её специально, чтобы я не уставала, хотя я уверяла его, что могу стоять столько же, сколько и он. Рядом со мной, как два стража, стояли близнецы: Фред опирался рукой на спинку скамейки, чуть прикрывая меня от случайных толчков, а Джордж держал в руках какой-то свёрток, из которого торчали фитили, похожие на хвосты маленьких дракончиков. — Смотри, — сказал Фред, подмигивая мне с той самой мальчишеской хитростью, которая не исчезала даже в самые серьёзные моменты. — Мы тут подумали с Джорджем… — Когда вы не думаете? — ответила я, но беззлобно, и он наградил меня улыбкой, от которой у меня потеплело внутри. — Не ершись, — Джордж ткнул меня локтем в плечо. — Мы придумали кое-что для торта. Понимаешь, он выглядит скучновато. Белый, с кремовыми розами… Это, конечно, классика, но скукотища невыносимая. — Это свадебный торт, — напомнила я, хотя сама уже улыбалась, представляя, что из этого выйдет. — Его Молли заказывала полгода назад у лучшего кондитера в Косом переулке. — И мы его не тронем, — заверил Фред, поднимая указательный палец вверх, как профессор перед важной лекцией. — Мы просто добавим немного… перца. — Перца? — я подняла бровь, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Не обычного, конечно. Нашего, фирменного. «Искромётный восторг». Когда откусишь кусочек, изо рта летят маленькие золотые фейерверки. Это очень романтично и абсолютно безопасно. Проверено на нас, и ни один волосок не пострадал. — А что скажет Молли? — спросила я, хотя уже знала ответ. — А что Молли увидит? — Джордж пожал плечами с видом человека, который уже всё просчитал на десять ходов вперёд. — Золотые искры? Это же красиво! Она подумает, что так и задумано. Флёр будет в восторге. Я усмехнулась, отпивая сок из своего стакана — прохладный, с лёгкой кислинкой, и он приятно освежил горло. — Лучше спросите у Билла, — посоветовала я. — Уже спросили, — хором ответили близнецы, и в их голосах звенело торжество. — Он сказал: «Если Флёр останется в платье — делайте что хотите». А Флёр в платье, значит, зелёный свет. Я засмеялась, и этот смех разлился по телу теплом, смывая остатки дневной усталости. Война была где-то далеко, за горизонтом, за охранными чарами, за этим золотым вечером. Я почти забыла о ней — почти, но не до конца, потому что где-то на периферии сознания всегда жила тонкая нить тревоги, которую невозможно разорвать. Чуть поодаль, у самого входа в шатёр, стояли Гарри, Рон и Гермиона. Гарри был замаскирован под «кузена Барни» — рыжие волосы, веснушки, неловкая, немного рассеянная улыбка. Рон и Гермиона тоже изменили внешность, но я всё равно узнала их по тому, как они держались близко друг к другу, почти соприкасаясь плечами, и по тому, как их взгляды то и дело пересекались. Они смотрели на танцующих, но мне показалось, что их глаза не участвуют в празднике — они были устремлены куда-то вдаль, поверх голов, поверх шатра, поверх сада, туда, где сгущались сумерки. Я вдруг почувствовала странную тревогу — холодную, острую иглу, которая вошла между лопаток и застыла там, как заноза. Я поёжилась, и Фред, заметив это, наклонился ко мне. — Тебе не кажется, что слишком тихо? — спросила я. Он посмотрел на меня, и его лицо на секунду стало серьёзным — тем серьёзным Фредом, которого я видела только в минуты опасности. Он наклонился ещё ниже, прижался губами к моему уху, и его голос, тихий и твёрдый, сказал: — Всё хорошо, сокровище. Чарки работают. Орден на местах. Никто не проберётся. — А если… — Никаких «если», — перебил он, и его ладонь легла на мою руку, сжимая её с той уверенностью, которая была сильнее любых слов. — Сегодня праздник. Только праздник. Он поцеловал меня в висок, и я попыталась расслабиться, заставила плечи опуститься, заставила пальцы разжаться. Но игла не уходила — она оставалась там, между лопаток, напоминая о том, что мир за пределами этого шатра всё ещё воюет. Музыка играла. Смех звучал. Фейерверки над шатром вспыхивали и гасли, рассыпаясь золотыми искрами. А потом воздух изменился. Я не могу объяснить это иначе. Сначала я подумала, что мне показалось — возможно, просто ветер переменился, или облако закрыло солнце, или я слишком много времени провела на ногах. Но потом я увидела, как замерли старые яблони за шатром — их листья перестали дрожать, будто время остановилось, будто кто-то нажал на паузу. Музыканты сыграли ещё несколько нот, но их инструменты вдруг зазвучали глухо, как через толщу воды. Кто-то из гостей перестал смеяться — резко, на полуслове, и этот оборванный звук повис в воздухе, как сломанная струна. Я услышала, как чашка упала на траву и покатилась, издавая глухой, обречённый стук. А потом в воздухе возникло свечение. Серебряное. Яркое. Ослепительное, как утреннее солнце, прорвавшееся сквозь шторм. Оно появилось из пустоты — прямо над центром шатра, там, где только что кружились Билл и Флёр, не замечая никого вокруг. Все замерли. Я замерла. Даже музыка оборвалась, и тишина стала такой плотной, что можно было порезаться. Из серебряного света сложилась фигура. Лиса. Величественная, грациозная, с пушистым хвостом и острыми, настороженными ушами. Она зависла над нами, и её пустые, сотканные из магии глаза смотрели на каждого, и ни на кого одновременно. В её облике было что-то древнее, что-то неумолимое, и я поняла, что эта вестница не приносит ничего хорошего. Внутри меня всё оборвалось. Страшное. Я не знала, что именно, но знала, что оно пришло. Оно стояло в этом серебряном свете, в этой лисе, в этом тихом небе, которое вдруг перестало быть мирным и безопасным. — Это Патронус, — прошептал кто-то рядом, и я узнала голос Люпина, хотя он находился далеко, у входа в шатёр, и я не видела его лица. Лиса открыла рот, и из него зазвучал голос — громкий, чёткий, лишённый всяких эмоций, как диктор, зачитывающий приговор. Я узнала его: это был голос Кингсли Бруствера, аврора, которого я видела всего несколько раз, но чей низкий тембр запомнила навсегда. «Министерство пало. Скримджер убит. Они идут». На одну короткую секунду в шатре воцарилась мёртвая тишина — та особенная тишина, которая бывает только между ударом молнии и громом. В этой тишине я слышала, как бьётся моё сердце, как бьётся сердце Фреда, который стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. А потом хаос обрушился на нас, как лавина. Кто-то вскрикнул — я не знаю кто, женщина или мужчина, но крик был высоким, режущим, полным такого животного ужаса, что у меня заложило уши. Загремели стулья, опрокинутые теми, кто вскакивал с мест. Бокалы посыпались на землю, разбиваясь с резким, хрустальным звоном. Кто-то закричал: «Аппарируйте, аппарируйте быстро!» — и я не поняла, кто именно, потому что все кричали одновременно, и слова сливались в один сплошной, неразборчивый гул. Музыка оборвалась на полуноте — скрипка издала последний, предсмертный звук, похожий на стон, и замолкла навсегда. Молли оказалась рядом со мной быстрее, чем я успела осознать это. Она прижала к себе меня и Джинни — одной рукой меня, другой Джинни, — и я почувствовала, как её сердце колотится так же бешено, как моё, и как её пальцы впиваются в моё плечо, не желая отпускать. — Детки, идите в дом, — сказала она, и её голос дрожал, но в нём была сталь, которую я узнавала в ней всё чаще в последние месяцы. — Мама, мы можем помочь, — начала Джинни, пытаясь высвободиться. — Нет, — перебил Артур, оказавшийся рядом. В его руке уже была палочка, и он смотрел на край сада, где в сумерках уже мелькали первые вспышки — зелёные, чёрные, злые, как змеиные языки. — Не спорить сейчас. Идите в дом и запритесь. Первый крик боли раздался со стороны дороги — короткий, отчаянный, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Я не знала, кто это — гость, который не успел трансгрессировать, или один из наших, кто решил остаться и сражаться. Но этот крик разорвал вечернее небо, и я почувстрила, как внутри всё обрывается следом за ним. Флер, бледная как полотно, но с удивительно спокойным лицом, схватила Билла за руку. Её тиара сверкнула в последних лучах заката, словно прощаясь со светом, и она что-то крикнула по-французски — я не поняла слов, но мадам Делакур тут же бросилась к Габриэль, прижала девочку к себе так крепко, будто хотела срастить их тела. Месье Делакур выхватил палочку — откуда у него палочка? — и встал рядом с Артуром, и я увидела, как его седая голова склонилась к уху мужа Молли, и они обменялись короткими фразами. Я оглянулась на то место, где только что стояли Гарри, Рон и Гермиона. Их не было. Я успела заметить только, как Гарри схватил Гермиону за руку, Рон схватил Гарри за рукав, и они — не сговариваясь, словно репетировали это сотни раз — одновременно шагнули в пустоту. Трансгрессия хлопнула, и воздух на их месте ещё секунду колыхался, а потом их не стало. Они исчезли в тот самый момент, когда первая зелёная вспышка ударила в шатёр — где-то справа, у самого входа, и я слышала, как лопнула ткань, как кто-то закричал снова, и как голос Люпина, низкий и твёрдый, перекрыл шум: «Щиты! Ставьте щиты, не толпитесь у выхода!» — Эстра! — Джордж вырос передо мной, заслоняя меня собой, и я заметила, что его тёмно-зелёный костюм уже испачкан чем-то — не кровью, к счастью, а землёй и пыльцой с цветов. — Иди в Нору. Бегом. И закрой дверь в своей комнате. Поняла? — А Фред? — я пыталась найти его глазами, но толпа гостей металась вокруг, и я видела только спины, мантии, чьи-то испуганные лица, искажённые паникой. — Фред остаётся с нами, — сказал Джордж, и в его голосе не было шутки. — А ты — в дом. Иди, не стой. Я буду рядом. В этот момент сквозь толпу я увидела Фреда. Он стоял в проходе между столами, оттесняя какую-то пожилую ведьму к выходу, и его палочка была наготове, направленная в сторону входа, откуда доносились первые звуки сражения. Он оглядывался по сторонам — быстро, отрывисто, как человек, который ищет самое важное. Искал меня. Наши взгляды встретились, и он замер на одно мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы я прочитала по его губам то, что он не мог крикнуть через весь этот хаос. Он шевелил губами медленно, чтобы я точно поняла каждое слово: «Жди меня». Я кивнула. Он видел это — я знаю, потому что его плечи чуть опустились, будто он выдохнул. И тут же он отвернулся и побежал туда, где уже слышались хлопки заклятий и чьи-то крики. Я побежала к дому. Джинни схватила меня за руку, и вместе мы ринулись к выходу из шатра. Кто-то преградил нам дорогу — я не разобрала кто, — но Джинни, не замедляясь, обогнула его, и мы выскочили на траву. Нора стояла перед нами — старая, кривая, с облупившейся краской на рамах, но родная до боли. Её окна горели жёлтым светом, и мне казалось, что дом дышит, ждёт, манит к себе, как единственное безопасное место во всём этом безумии. Вокруг гремело. Я не смотрела по сторонам — я бежала, чувствуя только, как босоножки скользят по мокрой от росы траве, как холодный воздух обжигает лёгкие, как сердце колотится где-то в горле. Где-то слева, за кустами Трепетуньи, мелькнула тень, и я услышала, как Артур крикнул чьё-то имя — кажется, Билла. Но я не останавливалась. — Сюда! — Джинни дёрнула меня за руку, и мы влетели в открытую дверь Норы. Захлопнули её, и Джинни наложила замок — дрожащими руками, но заклинание сработало с первого раза, и дверь загудела, запечатываясь. Лестница встретила нас привычным скрипом. Та самая, сломанная ступенька, которую Фред всё обещал починить, жалобно застонала под моей ногой, и я мысленно пообещала себе, что если мы все останемся живы, я припомню ему это обещание. Комната моя была на втором этаже, в конце коридора, и я бежала, не чувствуя ног. Дверь захлопнулась за нами, и Джинни наложила ещё одно заклинание — запечатывающее, которое она, наверное, выучила специально для таких случаев, хотя раньше я не знала, что она умеет колдовать так быстро и точно. — Сядь, — сказала она, и голос её дрожал, но она старалась говорить ровно. — Сядь, Эстра. Не стой. Я опустилась на кровать, и только тогда поняла, что мои колени трясутся. И руки трясутся. И всё тело дрожит мелкой, противной дрожью, которую я не могла остановить. — Он сказал ждать, — прошептала я, глядя на дверь, за которой ничего не было видно, но слышно было — да, слышно было всё. Гул голосов, хлопки трансгрессии, взрывы заклятий, чей-то отчаянный крик. — Он сказал ждать. — Фред всегда возвращается, — ответила Джинни, садясь рядом и обнимая меня за плечи. — Ты же знаешь его. Он как тот самый фейерверк, который нельзя потушить. Он вернётся. За окном вспыхнула зелёная вспышка, потом красная, потом снова зелёная, и я зажмурилась, потому что зелёный цвет в магических битвах всегда означал смерть. Где-то внизу хлопнула дверь — Молли, наверное, или Артур, или кто-то из гостей, кто решил укрыться в доме. Я слышала шаги, быстрые, тяжёлые, потом чей-то голос — кажется, Чарли крикнул: «На кухню! Все на кухню, там подвал!» — и снова топот, снова крики, и снова взрывы, теперь уже ближе, почти у самого крыльца. Я сидела, вцепившись в подол своего бежевого платья, которое ещё пару часов назад казалось мне самым красивым в мире. Теперь на нём была земля, капли чьего-то шампанского и, кажется, чья-то кровь — я не знала чья, и боялась смотреть. — Джинни, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, как из-под воды. — М-м-м? — Они говорили про Министерство. Оно пало. Скримджер убит. Это значит… — Не думай об этом сейчас, — перебила она, и её рука на моём плече сжалась чуть сильнее. — Сейчас просто жди. Как он сказал. Я закрыла глаза и прислушалась к себе. К тому, что происходило внутри. Там, глубоко, где мир и покой, которых я не знала раньше, было тихо. Спокойно. Будто этот маленький мир внутри меня не знал о войне, не знал о страхе, не знал о том, что его отец сейчас сражается там, в саду, где ещё недавно цвели цветы и гремела музыка. За окном что-то взорвалось — громко, оглушительно, и я почувствовала, как задрожали стёкла. Джинни напряглась, но не отпустила меня. — Всё будет хорошо, — сказала она, и это было не утверждение, а молитва. — Всё будет хорошо. Мы сидели так, прижавшись друг к другу, в маленькой комнате, которая вдруг стала самым большим и самым ненадёжным убежищем в мире. За стенами бушевала битва, и я не знала, кто победит, кто выживет и увижу ли я Фреда снова. Каждый звук — хлопок трансгрессии, крик, взрыв — заставлял меня вздрагивать, и Джинни, чувствуя это, сжимала мою руку всё крепче, будто пыталась передать мне часть своей силы. Сначала шум был оглушительным — голоса, заклятия, топот множества ног. Потом он стал затихать, превращаясь в отдельные выкрики и шаги, которые приближались к дому. Я услышала, как хлопнула входная дверь, и внутри меня всё оборвалось. — Они в доме, — прошептала Джинни, и её лицо в полумраке стало белым как мел. Мы не двигались. Не дышали почти. Я прижала ладонь ко рту, чтобы случайный звук не выдал нас. Где-то внизу, на первом этаже, гремели шаги — тяжёлые, уверенные, хозяйские. Чужие. Потом голоса — низкие, грубые, они что-то спрашивали, и я слышала, как Молли отвечала им дрожащим, но твёрдым голосом. — Где Поттер? — донёсся до меня обрывок фразы. — Не знаю, о ком вы говорите, — ответила Молли, и я восхитилась её мужеством, потому что сама бы, наверное, уже разрыдалась. Шаги поднимались по лестнице. Я замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле и этот стук, наверное, слышат все. Джинни обняла меня, и мы затаились на кровати, не смея шелохнуться. Коридор. Шаги совсем близко. Я слышала, как скрипнула дверь в комнату Джорджа, как кто-то что-то пробормотал, как зашуршали мантии по полу. Потом шаги остановились прямо напротив нашей стены — там, где дверь в мою комнату была запечатана так хорошо, что для постороннего взгляда она превратилась в обычную стену с обоями в цветочек. — Пусто, — сказал чей-то голос, и я мысленно поблагодарила Джинни за её заклинания. Шаги удалились. Голоса стихли. Ещё какое-то время внизу продолжались расспросы, потом хлопнула входная дверь, и наступила тишина — такая густая, что она давила на уши. Я не знала, сколько мы просидели в этой тишине. Может, час. Может, всю ночь. Луна за окном проплыла по небу и скрылась за деревьями, небо начало сереть, и первые птицы подали голос — осторожно, вопросительно, будто спрашивая, можно ли уже петь. А потом в дверь постучали. Тихо. Три раза. Коротко. Моё сердце, которое только начало успокаиваться, снова ухнуло вниз. Джинни напряглась, её палочка оказалась в руке быстрее, чем я успела моргнуть. — Кто там? — спросила она, и голос её прозвучал удивительно спокойно для человека, который всю ночь ждал смерти. — Это я, Флёр, — донёсся приглушённый голос. — Всё кончилось. Открывайте. Джинни посмотрела на меня, я кивнула. Она прошептала контрзаклинание, и дверь, которая казалась неразрывной стеной, снова стала дверью. Джинни приоткрыла её, выглянула в щёлку, а потом распахнула полностью. На пороге стояла Флёр. Я никогда не видела её такой. Всегда высокомерная, всегда безупречная, с идеальной причёской и лёгкой улыбкой превосходства на губах — сейчас она казалась совсем другим человеком. Её серебряное платье было измято и покрыто пятнами, тиара сидела набекрень, несколько прядей выбились из сложной укладки и падали на лицо. Глаза её — огромные, тёмные от усталости и пережитого ужаса — были на мокром месте, и я увидела, как дрожат её губы. Она была так же напугана, как и я. И почему-то этот страх сделал её не слабой, а настоящей — той, кого хотелось обнять и утешить. Я не думала, что делаю. Я просто встала с кровати, подошла к ней и обняла. Флёр была намного выше меня — я уткнулась в её плечо, чувствуя, как её тело напряглось от неожиданности. На секунду мне показалось, что она отстранится, что она не из тех, кто принимает объятия от почти незнакомых девушек. Но потом её руки легли на мою спину, и она обняла меня в ответ — крепко, по-настоящему, так, как обнимают люди, которые только что пережили одно и то же. — Ты в порядке? — спросила я в её плечо, и голос мой дрожал. — Я не поранена, — ответила она, и я почувствовала, как её подбородок коснулся моей макушки. — А вы? Вы целы? — Да, — ответила Джинни, подходя ближе. — Мы сидели здесь и ничего не слышали, кроме… — Не надо, — перебила Флёр, — не надо говорить о том, что было. Это уже прошло. Она отстранилась от меня, но не отпустила моих плеч. Её руки скользнули выше, и вдруг она начала гладить меня по голове — медленно, успокаивающе, перебирая мои длинные, спутанные за ночь волосы. Её пальцы были мягкими, прохладными, и каждое движение отзывалось в моей голове теплом, которое разгоняло остатки страха. — Твои волосы прекрасны, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Такие длинные. Моя сестра тоже хотела бы такие. Я не знала, что ответить. Слёзы, которые я сдерживала всю ночь, наконец прорвались, и я заплакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в её плечо. Флёр не сказала ни слова, не стала утешать банальными фразами. Она просто продолжала гладить меня по голове, и её спокойствие передавалось мне, как тепло от камина в холодный день. — Как там все? — спросила Джинни. В её голосе слышалась та же дрожь, что и у меня, но она держалась лучше. — Артур, Молли, Билл, Фред… Все живы? Флёр кивнула, и я почувствовала, как её подбородок коснулся моей головы. — Все живы, — сказала она. — Никто не погиб. Пожиратели искали Гарри. Они обыскали дом, нашли упыря на чердаке, который притворялся больным, и им этого хватило. Они ушли. — А раненые? — спросила я, поднимая голову. — У некоторых синяки и царапины, — ответила Флёр, вытирая мои щёки большим пальцем — жест такой материнский, такой неожиданный, что у меня снова защипало в носу. — Люпин получил удар по голове, но он в порядке. Тонкс порезала руку. Ничего серьёзного. — А Фред? — спросила Джинни, и я мысленно поблагодарила её за то, что она спросила, потому что сама я боялась произнести его имя. Флёр улыбнулась — устало, но искренне. — Фред в порядке. Он всё время спрашивал о тебе, — она посмотрела на меня. — Он хотел бежать наверх, но мы его не пустили. Он мог привлечь их внимание. Я выдохнула так глубоко, как будто не дышала всю ночь. — Они внизу? — спросила Джинни. — Да. Все собрались в гостиной. Молли разливает чай, даже когда война. — Флёр покачала головой, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала нотка удивления. — У неё всегда чай. Я посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене. Платье мятое, волосы спутаны, под глазами тёмные круги. Но мне было всё равно. — Пойдём, — сказала я, беря Джинни за руку. — Пойдём вниз. Лестница скрипела под нашими ногами — та самая, сломанная ступенька, которая теперь казалась не раздражающей мелочью, а чем-то родным, домашним, живым. На первом этаже пахло дымом, чем-то горелым и почему-то мятой — как будто кто-то разлил зубную пасту или заварил чай с необычными травами. Гостиная была заполнена. Все сидели где придётся — на диванах, на стульях, на полу. Молли, в заляпанном чем-то фартуке, разливала чай из большого фарфорового чайника, и её руки уже не дрожали — она делала то, что умела лучше всех: заботилась о своих. Артур сидел рядом, положив ладонь ей на колено, и его лицо было серым от усталости, но он старался улыбаться тем, кто на него смотрел. Я увидела Билла — он стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу. Флёр, войдя следом, сразу направилась к нему, и он обнял её, спрятав лицо в её растрёпанных волосах. Потом я увидела Фреда. Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и Джордж стоял рядом, положив руку ему на плечо. Костюм Фреда был в пыли, рукав порван, на щеке — чёрная полоса копоти. Но он был цел. И он уже смотрел на меня. В ту секунду, когда наши глаза встретились, мир перестал существовать. Я не помнила, как пересекла комнату. Не помнила, как обошла стулья, как отодвинула чью-то руку, которая тянулась ко мне. Я просто оказалась рядом с ним, и он спрыгнул с подоконника и заключил меня в свои объятия — крепко, до хруста, до боли, так, что я почти не могла дышать. Но мне не нужно было дышать. Мне нужно было только чувствовать его — его руки, обхватившие мою спину, его подбородок на моей макушке, его дыхание, которое сбивалось и никак не могло выровняться. Он пах дымом — горьким, едким, въевшимся в волосы и одежду. Он пах мятой — той самой, которую я учуяла ещё в коридоре. Откуда мята? Может, какое-то зелье, которым он обработал царапину, может, просто показалось. Но я вдыхала этот запах, смешанный с его собственным — с запахом Фреда, который я знала наизусть, — и чувствовала, как страх, сидевший во мне всю ночь, начинает отпускать, таять, рассыпаться на мелкие кусочки. — Ты здесь, — прошептал он мне в волосы. — Ты здесь, ты не пострадала. — Я в порядке, — ответила я, и мои слёзы промочили его рубашку на плече. — А ты? Ты цел? — Цел. Я цел. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза — серые, с зелёными крапинками — были красными, опухшими, будто он тоже плакал, хотя я никогда не видела Фреда плачущим. Его ладони легли на мои щёки, и он стирал большими пальцами мои слёзы, как только что это делала Флёр. — Не плачь, сокровище, — сказал он, и голос его сорвался. — Не плачь, всё кончилось. — Я боялась, — выдохнула я. — Я так боялась, что ты не вернёшься. — Я всегда возвращаюсь, — он улыбнулся — криво, устало, но это была его улыбка, та самая, ради которой я готова была ждать вечность. — Ты же знаешь. Я слишком упрямый, чтобы умереть. Я уткнулась лицом в его грудь, слушая, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. И под этот стук, под запах дыма и мяты, под его руки, которые обнимали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть, я наконец-то перестала дрожать. Вокруг нас текла жизнь. Молли подала чашку чая Артуру, Билл поцеловал Флёр в висок, Джордж тихо шутил о том, что «они, конечно, милые, но могли бы уже и расцепиться, потому что всем неловко». Но я ничего этого не слышала — только его сердце и своё собственное, бьющееся в унисон с ним. Мы стояли так долго — может, минуту, может, час. И я молилась — впервые в жизни по-настоящему, не зная, кому адресована эта молитва, — чтобы этот день никогда не кончался. Чтобы Фред всегда был рядом. Чтобы вся семья, собравшаяся в этой гостиной, осталась целой и невредимой. Война начиналась, и мы это знали. Но в этот момент, в этом маленьком доме, который выстоял против Пожирателей, пахло чаем, мятой и надеждой. И этого было достаточно, чтобы жить дальше. После той ночи Нора изменилась. Не внешне — стены остались теми же, кривыми и старыми, сад понемногу заживал после нападения, кусты Трепетуньи, потоптанные, но живые, снова тянули свои дрожащие листья к солнцу. Изменилось что-то в воздухе, в том, как мы переглядывались, как запирали двери на лишние замки, как вздрагивали от каждого неожиданного звука. Министерство магии, теперь полностью подконтрольное Волан-де-Морту, установило за семьёй Уизли постоянное наблюдение. Это означало, что каждый наш шаг, каждое письмо, каждый визит могут быть отслежены. Мы не могли аппарировать — могли только делать вид, что живём обычной жизнью, хотя обычной она не была уже давно. Именно поэтому, когда подошло время второго визита к целительнице, мы решили не рисковать с трансгрессией. Трансфигурация, которая могла бы изменить мою внешность и помочь остаться неузнанной, была под запретом — никто не знал, как она может повлиять на маленькую жизнь внутри меня, а проверять на себе я не собиралась. Артур, узнав о наших планах, понимающе кивнул и вручил Фреду ключи от своего самого любимого и самого незаконного изобретения. Форд «Англия» цвета бледно-голубой аквамарин стоял в сарае, накрытый брезентом, как спящий зверь. Когда Фред откинул ткань, я увидела автомобиль — старый, с округлыми формами, с хромированными деталями, которые поблёскивали даже в полумраке. Он казался живым — капот чуть подрагивал, будто машина принюхивалась к нам, фары моргнули раз, другой, приветствуя знакомого человека. — Здравствуй, старина, — сказал Фред, похлопав по крылу. — Соскучился? Автомобиль фыркнул выхлопной трубой, и я невольно отшатнулась. — Не бойся, — усмехнулся Фред. — Он просто характер показывает. Папа говорит, что у Фордика гордый нрав. Обидчивый, но верный. Как хороший пёс. Я забралась на переднее сиденье, и кожа подо мной оказалась удивительно мягкой, почти живой. Салон внутри был гораздо просторнее, чем казалось снаружи — Артур постарался на славу. Фред устроился за рулём, по-хозяйски положил руки на баранку, и автомобиль довольно заурчал. — Пристегнись, — сказал он, и в его голосе появилась та самая мальчишеская нотка, которая всегда появлялась, когда он садился за руль этой машины. — Мы полетим. Выехав за пределы охранных чар Норы, Форд оторвался от земли так плавно, что я не сразу это заметила. Только когда внизу, под нами, поплыли макушки деревьев, покрытых вечерней дымкой, я поняла, что мы уже в небе. Фред вёл машину уверенно, одной рукой держась за руль, и поглядывал на приборную панель, где стрелки прыгали не как у нормальных магловских автомобилей, а как-то нервно, отслеживая магические потоки вокруг. Солнце садилось, окрашивая облака в розовые и персиковые тона, и в этом свете чёрное платье в крупный белый горошек, которое я надела сегодня, казалось почти праздничным. Ткань была лёгкой, струящейся, без рукавов, с глубоким вырезом, открывавшим ключицы — я до сих пор не знала, откуда Джинни его достала, но оно мне очень нравилось. Волосы я убрала в две объёмные косы, чтобы они не путались на ветру, и теперь они тяжело лежали на плечах, перетянутые чёрными лентами. Фред был сегодня другим. Не шутил, не подкалывал, не рассказывал истории про очередных пожирателей, превращённых в ёжиков. Он молчал, его челюсть была сжата, и взгляд устремлён куда-то вперёд, сквозь лобовое стекло, в сгущающиеся сумерки. Его правая рука опустилась на моё колено, пальцы — длинные, веснушчатые — чуть сжались, и это пожатие было тёплым, успокаивающим, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты молчишь, — сказала я, накрывая его руку своей. — Думаю, — ответил он, и в его голосе не было привычной лёгкости. — О чём? — О том, как нам теперь быть. Министерство нас пасёт. Каждый наш шаг под колпаком. А нам нужно… ну, ты понимаешь. Регулярно ездить к врачу, потом рожать, потом растить. А они следят. И если узнают… — Фред не договорил, но я знала, что он хотел сказать. Пожиратели смерти, дорвавшиеся до власти, не обрадуются, узнав, что в семье Уизли, которая прятала Гарри Поттера, скоро появится пополнение. Особенно если учесть, кто отец ребёнка — один из самых активных членов Ордена Феникса, который не боится говорить то, что думает, даже когда его могут услышать враги. — Мне нужно придумать способ уйти из-под наблюдения, — продолжил Фред, и его пальцы на моём колене забарабанили нервную дробь. — Не знаю как. Может, зачаровать кого-то, чтобы он изображал нас, пока мы будем в больнице. Или найти место, где их чары не работают. Или… — Всё возможно сделать, если ты знаешь как, — тихо сказала я, и моя ладонь легла поверх его, успокаивая, останавливая эту дрожь. — Мы что-нибудь придумаем. Ты же гений по части прорыва систем безопасности. Вспомни, сколько раз вы с Джорджем проникали в коридоры Хогвартса после отбоя, когда Филч и Снейп были на ушах. — Это другое, — Фред покачал головой, но уголки его губ чуть дрогнули. — Тогда нас ждала максимум отработка. А теперь… — А теперь нас ждёт наша семья, — закончила я за него. — И мы справимся. Фред замолчал на несколько секунд, а потом выдохнул сквозь зубы то, что, видимо, копилось в нём всю дорогу. — Пожиратели эти долбаные, — сказал он, и его голос стал жёстким, злым, таким, каким я слышала его очень редко. — Власть им подавай, контроль, страх. Министерство захватили, людей пытают, Гарри по всей стране ищут. И теперь ещё в моём доме шастают, в моей комнате, вещи мои перебирают, на маму мою руками махают. Я бы им… я бы каждому глотку перегрыз своими руками, если бы не вы. Он перевёл дух, и его рука под моей дрожала уже не от страха — от ярости. — Фред, — тихо сказала я, поглаживая его пальцы. — Всё будет хорошо. Слышишь? — Я хочу в это верить, — ответил он. — Честно, сокровище. Очень хочу. Форд тем временем снижался, и внизу показались знакомые очертания Лондона — серые крыши, огни, которые зажигались один за другим, длинные ленты улиц, по которым ползли магловские машины, не подозревающие, что над ними, невидимый для обычных глаз, пролетает зачарованный автомобиль с двумя волшебниками. Мы приземлились на той же безлюдной улочке, что и в прошлый раз. Фред заглушил двигатель, и автомобиль довольно чихнул, выпустив облачко пара. — Папа говорил, если мы его не поцарапаем, он даст нам покататься ещё, — сказал Фред, выбираясь наружу. — А если поцарапаем? — спросила я, поправляя платье. — Тогда он сделает вид, что не заметил, и подарит нам его на свадьбу, — усмехнулся Фред. — У папы с этой машиной свои отношения. Здание больницы встретило нас всё той же пыльной витриной и табличкой «Закрыто на ремонт». Манекены за стеклом, увидев нас, чуть повернули головы, но в этот раз я не вздрогнула — привыкла. Фред взял меня за руку, и мы шагнули сквозь стекло, как сквозь прохладную водную гладь. В холле было тихо. Привет-ведьма, та самая, в лимонно-жёлтой мантии, узнала нас и молча кивнула на камины. Шестой этаж, знакомая дверь с табличкой «Целительница Миранда Бранстоун» — на этот раз она была приоткрыта, будто нас ждали. Я постучала. — Войдите, — раздался из-за двери тот же мягкий, успокаивающий голос. В кабинете пахло травами и чем-то сладковатым, как в прошлый раз, но сейчас к этим запахам примешивалась нотка тревоги — моей собственной, наверное, потому что обстановка снаружи не могла не отражаться на том, что происходило внутри. Целительница Миранда сидела за своим столом, перебирая какие-то бумаги. Увидев нас, она улыбнулась — не дежурно, а по-настоящему тепло, и эта улыбка немного разогнала моё беспокойство. — Здравствуйте, — сказал Фред, первым переступив порог. Он подошёл к столу и протянул руку для рукопожатия. — Фред Уизли. Мы с женой на приём. Я заметила, как он сказал «с женой», и внутри что-то приятно кольнуло. Мы не были женаты — не официально, — но для него это слово уже значило то, чем мы были друг для друга. — Очень приятно, — целительница пожала его руку, потом повернулась ко мне. — Эстра, дорогая, проходите, садитесь. Как вы себя чувствуете? Я опустилась на стул рядом с её столом, а Фред встал за моей спиной, положив руку мне на плечо. — На удивление хорошо, — ответила я. — Тошноты почти нет, это радует. Но поясница побаливает, и иногда появляется слабость. Не так сильно, как раньше, но всё равно… чувствуется. — Это нормально, — кивнула целительница, делая пометку в своих записях. — На одиннадцатой неделе состояние многих женщин улучшается по сравнению с первым триместром. Организм адаптируется к беременности, гормональный фон стабилизируется. Конечно, всё зависит от индивидуальных особенностей, но, судя по вашим словам, процесс идёт хорошо. Она отложила перо и пододвинулась ближе. — Вы принесли тот снимок, который я давала в прошлый раз? Я хочу сравнить. Я повернулась к Фреду. Он уже доставал из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный пергамент — тот самый, с маленьким кругляшком, который теперь был частью нашей жизни. Он развернул его и протянул целительнице. — Всегда ношу с собой, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая нежность, что у меня перехватило дыхание. Целительница взяла пергамент, посмотрела на него, потом на меня, потом на Фреда. — Это очень мило, — сказала она с мягкой улыбкой. — Когда муж заботится и помнит о состоянии жены — это дорогого стоит, особенно в такие времена. Фред улыбнулся в ответ — не своей обычной шутливой улыбкой, а другой, глубокой, и сказал: — Она для меня целый мир. Я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливаются краской. Мои пальцы сами нашли его руку и сжали её. Фред ответил тем же, и этот маленький, незаметный для посторонних жест был громче любых слов. — Давайте теперь посмотрим, что у нас изменилось, — сказала целительница, вставая. — Прилягте на кушетку, дорогая. Я послушно перешла к узкой, но удобной кушетке у окна и легла на спину, положив руки на живот. Фред остался стоять рядом, и я чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное, как стена. Целительница подошла ко мне и начала осмотр — сначала просто прощупала живот, мягко, не больно, потом приложила ту самую странную трубочку с мерцающим наконечником. — Дышите ровно, — сказала она. — Рассказывайте, что беспокоит. Головные боли бывают? — Иногда, — ответила я. — Не сильно, но бывают. — А боли внизу живота? — Побаливает всё, — призналась я. — Не могу сказать точно, где именно. Просто… иногда тянет. — Изменения в груди замечали? Я кивнула, чувствуя, как снова краснею. — Чувствительность сильнее стала. И… ну, размер немного увеличился. — Это нормально, — успокоила меня целительница. — А настроение? Как с ним? — Настроения особо нет, — ответила я честно. — В связи с тем, что происходит вокруг и с нынешней ситуацией в целом… трудно радоваться. Целительница понимающе кивнула, убрала трубочку и взяла со стола пергамент — новый, чистый. — А теперь посмотрите вот сюда, — сказала она, водя палочкой по пергаменту. — Помните ваш первый снимок? Там был один эмбрион, и он был почти разделён надвое. Я тогда сказала, что это нормально на таком маленьком сроке. — Помню, — ответила я, и голос мой стал тише. — Меня тогда удивило, почему он такой неровный, будто распадается. — Да, вы были обеспокоены, — кивнула целительница. — И я объяснила, что это нормально. Но оказалось, что природа готовила вам сюрприз. Тот эмбрион не просто имел неровные края — в нём зарождались двое. Первый снимок зафиксировал момент, когда разделение только начиналось. А теперь… Она пододвинула ко мне готовое изображение. На пергаменте проявились два чётких овала, соединённых тонкой перемычкой, но уже не слитных, а отдельных. Внутри каждого угадывались очертания — маленькие головки, крошечные ручки и ножки, уже различимые, уже похожие на человечков. — Сейчас это уже два отдельных малыша, — сказала целительница, и в её голосе звучала торжественность. — У вас двойня. Я смотрела на пергамент, видела две головки, две пары ручек и ножек, и мои мысли никак не могли сложиться в одну ясную картину. — Двойня, — тихо повторила я, пробуя слово на вкус. — То есть в прошлый раз он был один, но разделялся, а теперь… их двое? — Именно так, — подтвердила целительница. — На очень ранних сроках разделение не всегда видно чётко. Но сейчас сомнений нет: два эмбриона, оба развиваются хорошо. Сердечки бьются ровно. Вы на одиннадцатой неделе, и всё идёт как надо. Фред, стоявший рядом со мной, замер. Я не видела его лица, но чувствовала, как его рука на моём плече напряглась, пальцы чуть сжались. А потом я повернула голову и посмотрела на него. Что я увидела в его глазах? Сначала шок — чистое, незамутнённое изумление, от которого у него даже губы приоткрылись и брови взлетели вверх. Потом, через секунду, в этот шок ворвалась радость — ослепительная, яркая, как та вспышка золотых фейерверков, которую они с Джорджем планировали для свадебного торта. Глаза Фреда засветились, и на его губах появилась улыбка — не та, которую я привыкла видеть каждый день, а новая, какой-то взрослая, глубокая, будто он вдруг стал старше на десять лет. А потом я увидела страх. Он пришёл следом, холодный и тяжёлый, и омрачил эту радость, как облако, набежавшее на солнце. Фред смотрел на меня, и я читала в его взгляде вопросы, на которые у нас не было ответов: где мы будем растить двоих детей в мире, который рушится? Сможем ли защитить их? Справимся ли? Я чуть заметно кивнула ему — без слов, но он понял. Я кивнула и одними губами сказала: «Мы справимся». Фред выдохнул. Его рука, лежавшая на моём плече, скользнула вниз, взяла мою ладонь и сжала её — крепко, до лёгкой боли, будто он боялся, что я исчезну. — Двойня, — тихо повторил он, пробуя слово на вкус. — Два маленьких… проказника. — Или проказницы, — добавила целительница с лёгкой улыбкой. — Или один проказник и одна проказница, — продолжил Фред, и в его глазах снова зажглись озорные искры, пробившиеся сквозь страх. — Ну что ж… нам точно не придётся скучать. Я села на кушетке, и он, не отпуская моей руки, притянул меня к себе и поцеловал в лоб — нежно, почти благоговейно. — Два, — шепнул он мне в волосы. — Ты представляешь? У нас их двое. Тот первый снимок… я тогда ещё подумал, что кругляшок какой-то странный, будто их два, но не поверил себе. — А надо было верить, — ответила я, и мой голос дрожал, но внутри, глубоко, разливалось тепло, которое не могли уничтожить никакие тёмные времена. Целительница тактично кашлянула, давая нам время прийти в себя, а потом сказала: — Я пришлю вам брошюру с рекомендациями для будущих родителей в условиях нестабильной магической обстановки. Там и про питание, и про режим, и про то, как снизить риски при многоплодной беременности. И помните: в самые тёмные времена свет семьи — самое сильное волшебство. Фред снова посмотрел на меня. В его глазах уже не было паники — только решимость и та же несокрушимая вера в наш союз, которая появилась в ту ночь, когда я сказала ему: «Ты станешь папой». Я кивнула ему ещё раз, и он кивнул в ответ. Это было наше обещание. Негласное, но твёрже стали. Что бы ни случилось, мы будем рядом. С нашими двумя маленькими чудесами, которые ещё даже не родились, но уже стали целым миром.