В тот день, когда зажглась звезда

Вернувшись из больницы, мы никому не сказали о двойне. Не потому, что не хотели делиться радостью — просто время было неподходящее. Гарри, Рон и Гермиона исчезли, растворились в неизвестности, отправившись на поиски крестражей, и об этом знали только члены Ордена да наша семья. Молли, и без того измотанная, металась между заботой о тех, кто остался, и тревогой за тех, кто ушёл. Джинни готовилась к возвращению в Хогвартс, и никто не знал, что её ждёт в школе, которая больше не принадлежала Дамблдору. Новости, доходившие до нас, были одна страшнее другой, и Молли строго-настрого запретила мне читать «Ежедневный пророк». Но я всё равно слышала обрывки разговоров — про маглорождённых, которых теперь называли «выродками», про комиссию Амбридж, про сожжённые дома и замученные семьи. И даже этих обрывков хватало, чтобы волнение сжимало грудь холодными пальцами. Мир за окном рушился. Но у меня внутри росло нечто, что заставляло меня вставать по утрам, несмотря на тяжесть в ногах и ноющую поясницу. У меня появилось то, чего у меня самой никогда не было в детстве. Семья. Не та, в которую я родилась — проклятая фамилия Блэк-Лестрейндж, от которой у взрослых холодела кровь — а та, которую я нашла. Любящая мама Молли, которая варила мне имбирный чай и укрывала пледом, когда я задрёмывала на диване. Артур, который называл меня «дорогая» и интересовался моим мнением о магловских изобретениях. Братья и сёстры, пусть не по крови, но по чему-то гораздо более важному. И Фред. Тот, кто назвал меня женой в кабинете у целителя, даже без кольца и без официальной церемонии. Просто потому, что для него это было правдой. Я радовалась, что у моих детей будет большая семья. Даже если за окном смерть и опасность, даже если будущее туманно, как лондонский туман. Я хотела стать для них всем тем, чего у меня не было. Хотела, чтобы они никогда не просыпались в приюте, не гадали, почему носят две фамилии, от которых вздрагивают взрослые. Хотела, чтобы их первым домом стала Нора — кривая, старая, пахнущая дымом и пирогами, — а их первым воспоминанием — не страх, а тепло отцовских рук. Я лежала на кровати в своей комнате, прикрытая тонкой сорочкой, сквозь которую лунный свет проступал серебристыми разводами. Окно было распахнуто настежь, и в комнату залетал лёгкий ночной ветерок, пахнущий скошенной травой и поздними цветами. Мои руки лежали на животе — и он уже не был плоским. Я была миниатюрной от природы, маленькой и хрупкой, поэтому даже на раннем сроке округлость стала заметна. Сейчас, на одиннадцатой неделе с двойней, мой живот выделялся явным холмиком, который невозможно было скрыть под свободной тканью платьев. Раньше я пыталась прятать его под поясами и кардиганами, но теперь пришло время носить просторные вещи. Я поглаживала этот живот медленно, круговыми движениями, представляя, как внутри, в темноте и тепле, растут два маленьких человечка. Мои. Наши с Фредом. Я поднялась с кровати и бесшумно, босиком, прошла к двери, за которой виднелся слабый свет и прикрыла её. Моя комната была уютной для меня, с косым потолком и одним окном большим, выходящим в сад. И сейчас, в полумраке, я увидела, что Фред сидит за моим письменным столом — тем самым, за которым я когда-то писала письма ребятам и ему, а потом домашние задания для Хогвартса. Он перебрался сюда, чтобы не мешать Джорджу спать, а может, просто потому, что ему нравилось быть рядом с моими вещами. На спинке стула висела его привычный пиджак, а на столе царил организованный хаос. Он сидел ко мне боком, и луна освещала его профиль — сосредоточенный, уставший, но упрямый. Фред был полностью поглощён составлением списка. Перо быстро скользило по желтоватому пергаменту, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы обмакнуть его в чернильницу с тёмно-фиолетовыми чернилами. Рубашка Фреда была закатана по локоть, обнажая предплечья с напряжённо вздувшимися венами — видно было, сколько сил он вложил в последние дни: перенос товаров, упаковку запасов зелий и магических безделушек, подготовку «секретных ходов» магазина к консервации. Его рука, сжимающая перо, заметно дрожала от усталости, но он упорно продолжал писать — аккуратно, чётко, без единой помарки. Его обычно весёлое лицо сейчас было непривычно серьёзным: брови сведены к переносице, губы плотно сжаты, а взгляд предельно сосредоточен. Он не замечал ни сквозняка, шевелящего страницы раскрытой книги на краю стола, ни тиканья старинных напольных часов в углу, ни далёкого уханья сов за окном. Перед ним лежали стопки пергаментов с перечнями товаров, рассортированных по категориям — «шутки», «защитные артефакты», «сырьё для зелий» — потрёпанная книга учёта магазина «Зонко» с закладкой из яркой оранжевой ленты, которая когда-то служила шнурком для ботинок Джорджа, несколько запасных перьев и смятый клочок пергамента с черновиком письма поставщикам. В воздухе витал тонкий аромат свечного воска, старого пергамента и едва уловимый запах фейерверков — будто остатки недавних розыгрышей никак не хотели покидать помещение. Лунный свет, падая на страницу, придавал чернильным строкам едва заметное серебристое сияние. Я медленно подошла к Фреду со спины, стараясь не нарушить тишину, нарушаемую лишь скрипом пера по пергаменту. Мои босые ступни бесшумно ступали по половицам, и только одна из них, та самая, сломанная, которую он так и не починил, жалобно вздохнула под моей пяткой. Фред не услышал — он так глубоко погрузился в работу, что не заметил моего приближения, пока я не положила ладони на его плечи. Его напряжённые мышцы вздрогнули под моими руками, и он резко выдохнул — будто только сейчас вспомнил, что не один в этой комнате. Я почувствовала под пальцами жёсткие узлы в плечах, затвердевшие от долгого напряжения, и начала медленно разминать их круговыми движениями, осторожно, но уверенно. — Ты устал? — тихо спросила я, чуть склонившись к нему, так что мои губы почти касались его уха. Фред промолчал. Он замер на мгновение, перо повисло над пергаментом, а потом он медленно отложил его в сторону. Его плечи чуть опустились под моими руками — словно он наконец позволил себе немного расслабиться. Я продолжала массировать, чувствуя, как постепенно смягчаются затвердевшие мышцы. В тишине снова стало слышно тиканье часов и далёкое уханье сов за окном. Фред слегка откинул голову назад, почти касаясь моего плеча, и закрыл глаза на пару секунд. В этом движении было столько доверия, столько усталости, что у меня защемило сердце. Наконец он тихо произнёс, не открывая глаз: — Немного. Просто… слишком много всего нужно успеть. И так мало времени. Его голос звучал непривычно устало — без обычной озорной нотки, без шутки, которая всегда следовала за любым серьёзным замечанием. Он повернулся ко мне, и я увидела, как под глазами залегли тёмные тени, а в уголках рта — непривычные складки напряжения. Я сжала его плечо чуть сильнее, стараясь передать без слов: «Ты не один». Фред слабо улыбнулся в ответ — коротко, благодарно — и провёл рукой по своим рыжим волосам. — Спасибо, — добавил он уже чуть бодрее. — Иногда кажется, что если остановиться хоть на минуту, всё просто рассыплется. Он оглядел стол с разложенными пергаментами, перечнями и книгами, потом снова посмотрел на меня. В его глазах наконец мелькнула знакомая искра — не такая яркая, как обычно, но всё же она была там, в глубине, как уголёк, который не даёт огню погаснуть. — Но, может, пара минут отдыха не помешают, — сказал он, слегка поворачиваясь ко мне и кладя свою ладонь поверх моей. — Тем более если рядом есть кто-то, кто напоминает, что мир ещё не сошёл с ума окончательно. Лунный свет упал на наши руки, соединив их в серебристом отблеске, и на секунду всё вокруг показалось чуть менее тяжёлым, чуть более выносимым — будто сама ночь одобрительно кивнула, давая ему эту короткую передышку. Фред медленно встал из-за стола, отодвигая стул, и повернулся ко мне лицом. Я оказалась совсем близко — так близко, что чувствовала тепло его тела и слышала, как бьётся его сердце, всё ещё часто, будто он продолжал работать даже сейчас. Он поднял руку и кончиками пальцев взял выбившуюся из моей косы кучерявую прядь. Накрутил её на палец, медленно, задумчиво, и его взгляд скользнул по моему лицу — от глаз к губам, от губ к ключицам, открытым воротом сорочки, а потом ниже, к заметному животу, который выделялся даже под свободной тканью. Вторая его рука легла на мою талию и притянула меня к его груди — тёплой, надёжной, такой родной, что у меня перехватило дыхание. Я положила ладони ему на грудь, чувствуя под тканью рубашки его мышцы, его дыхание, его сердцебиение. Раньше, когда мы только начинали встречаться, я даже представить не могла, что этот человек — вечно подшучивающий, неугомонный, всегда готовый к очередной шалости — станет моим смыслом просыпаться по утрам. Что его улыбка будет тем, что я захочу видеть первой, а его голос — тем, что я захочу слышать последним перед сном. Я подняла голову и посмотрела снизу вверх на него. В лунном свете его черты казались мягче, серьёзнее, а веснушки на переносице — такими родными, что мне захотелось пересчитать их все по одной. Мой взгляд скользнул по его лицу, остановился на губах, и я тихо сказала: — Знаешь, каждый поцелуй с тобой — как первый. Фред улыбнулся — не широко, а как-то по-особенному, одними уголками губ, и в его глазах зажглось то самое тепло, от которого у меня внутри всё переворачивалось. — Как иронично, — ответил он так же тихо, склоняясь ко мне. — Наш первый поцелуй произошёл прямо на этом месте, под этим окном. Я оглянулась. И правда — мы стояли у того самого окна моей комнаты, в которое когда-то, я впервые поцеловала его, дрожа от страха и счастья. Тогда было холодно сидеть на полу, мои губы пахли корицей из-за кружки чая которую я выпила незадолго до этого. А сейчас — тёплая летняя ночь, лунный свет, и он, мой Фред, такой близкий, что я чувствую каждый его вдох. Его губы накрыли мои — сначала нежно, мягко, почти невесомо, как будто он боялся меня спугнуть. Я выдохнула в этот поцелуй, чувствуя, как его руки скользят с моей талии на спину, прижимая меня ещё ближе. Мои пальцы сами собой разжались на его груди и скользнули вверх, обхватив его шею. Я запустила их в его волосы на затылке — мягкие, чуть влажные после душа, — и притянула его к себе ещё сильнее. Поцелуй углубился, стал жарче, и я чувствовала, как его язык касается моих губ, прося разрешения, и я открылась ему, отвечая с той же страстью, что копилась во мне все эти дни тревоги и ожидания. Его руки сжались на моей талии, прижимая меня к его бёдрам, и сквозь тонкую ткань моей сорочки и его домашних брюк я чувствовала, как напряжено его тело. Но вдруг он отстранился, упёршись лбом в мой лоб, и его дыхание сбивалось, как после бега. — Эстра, — прошептал он, и в его голосе смешались желание и тревога. — Всё это может закончиться… относительно плохо для наших детей. Я улыбнулась, подняв руку и коснувшись его щеки. Кожа под моими пальцами была горячей, колючей от вечерней щетины. — Нам никто не запрещал, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ну, если быть аккуратным, то всё нормально. Фред поднял бровь — ту самую, левую, которую он всегда поднимал, когда сомневался или собирался что-то предпринять. В его глазах мелькнуло что-то хищное, мальчишеское, и я поняла, что он принял вызов. — Аккуратным, значит, — протянул он. И, не дожидаясь моего ответа, резко подхватил меня под колени и поднял на руки. Я выдохнула от неожиданности и оттого, что мир перевернулся. Мои руки сами собой обхватили его шею крепче, прижимаясь к нему всем телом, чтобы не упасть. Он держал меня легко, будто я ничего не весила и я сама чувствовала себя неуклюжей и тяжёлой. Но для него я всё ещё была той самой девушкой, которую он мог подхватить и кружить по комнате. — Фред! — выдохнула я, но это был не протест, а восторг. — Ты просила аккуратно, — усмехнулся он, делая шаг к кровати. — Я аккуратен. — Ты никогда не был аккуратен. — Для тебя буду. Он опустил меня на постель — медленно, бережно, будто я была хрупким сосудом, который он боялся разбить. Моя спина коснулась прохладной простыни, и я потянула его за собой вниз, не разжимая пальцев у него на шее. Он опустился рядом, нависнув надо мной, и я снова потянулась к его губам, не в силах терпеть даже секунду без его поцелуев. Он ответил — жадно, но не грубо, искусно сдерживая свою силу, чтобы не причинить мне боль. Его поцелуи скользили по моему подбородку, по шее, по ключицам, и обратно — заставляя меня выгибаться, искать его губы, теряться в этом танце. Его губы были везде и нигде одновременно, и я чувствовала каждое прикосновение, как удар тока, разбегающийся по телу. Его руки, такие внимательные, такие терпеливые, медленно путешествовали по моему телу. Сначала они легли на мои бёдра, согревая кожу через тонкую ткань сорочки, потом скользнули выше, поглаживая бока, живот твёрдый на ощупь, — не задерживаясь ни на одном месте слишком долго, будто изучая меня заново. Я слышала, как его дыхание сбивается, как он шепчет моё имя в мои губы, как его пальцы дрожат, когда он задирает подол моей сорочки, обнажая мои ноги, бёдра, живот, который при лунном свете казался ещё более выпуклым, чем днём. — Ты такая красивая, — прошептал он, отрываясь от моих губ и глядя на меня. В его глазах горел огонь, но в них же было столько нежности, что у меня защипало в носу. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. — Представляю, — ответила я, проводя ладонью по его щеке, по шее, по груди, расстёгивая пуговицы его рубашки одну за другой. Кожа под моими пальцами была горячей, и я чувствовала, как его сердце бьётся в такт моему. — Потому что я люблю тебя так же. Ночь обняла нас своей бархатной темнотой, и мы растворились друг в друге — в поцелуях, в прикосновениях, в шёпоте имён, которые стали молитвой. Близость и нежность перемешивались со страстью, а страсть — с аккуратностью, потому что каждый из нас помнил о тех двух маленьких жизнях, которые спали внутри меня, в моём уже заметном, круглом животе. Мы двигались медленно, чувствуя друг друга, каждый вздох, каждый стон, каждую дрожь. Его руки бережно поддерживали меня, его губы шептали слова, от которых у меня подкашивались колени, даже когда я лежала. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как он сдерживает себя, чтобы быть нежным, и эта его забота была слаще любых сладких слов. А потом была только тишина — нарушаемая лишь нашим дыханием, стуком сердец, далёким уханьем совы за окном и лёгким скрипом старой кровати, которая, казалось, одобрительно вздыхала вместе с нами. Лунный свет, пробивающийся сквозь занавески, рисовал на стенах причудливые узоры, а ветер колыхал шторы, словно сама ночь дышала в такт нам. Под утро, когда небо за окном начало сереть, предвещая рассвет, я лежала на боку, прижавшись к груди Фреда. Его рука лежала на моём животе — там, где под кожей, под мышцами, в тепле и темноте росли два чуда. Его пальцы медленно, едва касаясь, гладили округлившийся холмик, который был уже совсем не плоским, а заметным, упругим, и от этого прикосновения по моему телу разливалась такая сладкая истома, что я не могла пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Моё дыхание уже выровнялось, глаза слипались, и я тихо сопела, уткнувшись носом в его шею. От него пахло мятой — той самой, с его зубной пасты, — и дымом, который, казалось, въелся в его волосы навсегда, и мной, смешанной с ним, как будто мы стали одним целым не только в эту ночь, но и навсегда. — Спи, — прошептал он, и его голос был таким тихим, что я почти не услышала. — Спи, сокровище. Я рядом. И я спала за многие дни — спокойно, без снов, без тревоги, чувствуя только тепло его тела, лёгкое движение его пальцев на моём животе и то, как два маленьких сердечка, которых ещё нельзя было услышать, бились в унисон с нашими. За окном вставало солнце, и где-то в мире продолжалась война, но здесь, в этой маленькой комнате, в этих объятиях, царил мир. Тот самый, ради которого стоило жить, бороться и верить в завтрашний день. Дни после той лунной ночи тянулись медленно, как патока. Время словно застыло в напряжённом ожидании, и каждый новый рассвет приносил не облегчение, а новую порцию тревожных новостей. «Ежедневный пророк» пестрел заголовками о падении Министерства, о новой Комиссии по учёту магловских выродков, о том, что Хогвартс больше не является безопасным местом. Я сидела за старым деревянным столом в Норе, обхватив ладонями кружку с тёплым чаем. На блюдце лежало печенье с шоколадной крошкой — Молли пекла его, чтобы хоть как-то отвлечься от собственной тревоги. Сама она металась из комнаты в комнату, собирая Джинни в Хогвартс. Её руки дрожали, когда она складывала мантии и учебники в чемодан, и она говорила без остановки — сыпала напутствиями, наставлениями, предупреждениями, как будто слова могли защитить дочь там, где заклинания уже не помогали. — Не высовывайся, — повторяла Молли, перебирая свитера Джинни. — Не спорь с учителями. Если что-то покажется подозрительным — молчи и уходи. Ты поняла меня? — Мам, — пыталась возразить Джинни, но Молли её перебивала. — Я серьёзно! Я слышала, что этот Кэрроу творит на уроках. Он заставляет студентов применять Непростительные заклинания друг на друге. Если он хоть пальцем до тебя дотронется, я… — Молли, — мягко остановил её Артур, положив руку ей на плечо. — Джинни умная девочка. Она справится. — А если нет? — голос Молли сорвался на шёпот, и я увидела, как блестят её глаза. — Если с ней что-то случится? Если мы больше никогда… — Не говори так, — Артур обнял жену, и она уткнулась лицом в его плечо. — Не говори. Я смотрела на них, и внутри меня поднималась тяжёлая волна тревоги. Хогвартс, который когда-то был моим первым настоящим домом, теперь превратился в логово Пожирателей. Северус Снегг, убийца Дамблдора, стал директором. Кэрроу учили Тёмной магии так, что у меня стыла кровь. И Джинни должна была вернуться туда, в этот ад. Фред сидел рядом, его рука лежала на моей коленке, пальцы мягко поглаживали ткань платья. Он не говорил ни слова, но я чувствовала его поддержку — тёплую, надёжную, как этот старый дом. За несколько дней до отъезда мы получили письмо. Римус прислал сову из своего укрытия — короткое сообщение о том, что он связался с Минервой Макгонагалл и рассказал ей о моём положении. Макгонагалл, несмотря на весь хаос, царивший в школе, нашла возможность отправить ответ. Письмо пришло на следующий день — на пожелтевшем пергаменте, с аккуратным, твёрдым почерком, который я узнала бы из тысячи. «Мисс Блэк, — писала Макгонагалл. — Мне сообщили о вашем состоянии, и я, как заместитель директора, должна сказать вам следующее: ваше возвращение в Хогвартс в этом учебном году будет крайне нежелательным и опасным. Ваше происхождение и родословная — я имею в виду фамилию Лестрейндж — привлекут ненужное внимание Пожирателей, которые теперь контролируют школу. Они попытаются переманить вас на тёмную сторону, использовать вас, манипулировать вами. Я не могу этого допустить. Оставайтесь в безопасном месте. Позаботьтесь о себе и о ребёнке. С уважением, Минерва Макгонагалл». Я перечитывала это письмо несколько раз, и каждый раз внутри поднималась горечь. Хогвартс был моим домом, но теперь он стал для меня закрыт. Пожиратели, которые носили ту же фамилию, что и я, сделали так, что я не могла ступить на порог замка без риска быть схваченной, завербованной или убитой. Фред, увидев выражение моего лица, молча взял письмо, прочитал его и положил на стол. — Она права, — сказал он тихо. — Ты не поедешь. И я рад. — Я знаю, — ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Но мне всё равно грустно. Он обнял меня, прижал к себе, и мы сидели так долго, глядя в окно на серое небо, нависшее над Норой. Платформа 9¾, начало сентября Утро первого сентября выдалось пасмурным и ветреным. Мы собрались на платформе 9¾ всей семьёй — Молли, Артур, Билл и Флёр, Чарли, я, Фред, Джордж и, конечно, Джинни. Рон, Гарри и Гермиона уже были в своём опасном путешествии, и их отсутствие ощущалось как пустота, которую ничем нельзя заполнить. Я надела лёгкое платье цвета небесной лазури — с короткими рукавами и свободным подолом, который не давил на живот. Несмотря на раннюю осень, воздух был ещё тёплым, но ветер трепал края одежды, и я поёжилась. Фред, заметив это, снял с себя свой излюбленный пиджак — тот самый, коричневатый, мягкий от долгой носки — и накинул мне на плечи. — Не простудись, — сказал он, и его пальцы задержались на воротнике, поправляя ткань. — Ты теперь за четверых, если считать меня. — За четверых? — усмехнулась я, чувствуя, как тепло его пиджака окутывает меня. — Я требую к себе внимания, — серьёзно ответил Фред. — Я тоже расту и развиваюсь. Джордж, стоявший рядом, закатил глаза. — Ты развиваешься в сторону полного безумия, братец. — Это наша семейная черта. Платформа гудела, но в этом гуле не было прежней беззаботности. Родители обнимали детей не с радостными улыбками, а с тревогой в глазах. Кто-то шептался в сторонке, оглядываясь на фигуры в мантиях Министерства, которые дежурили у входов. Паровоз «Хогвартс-экспресса», сверкающий алыми колёсами, нетерпеливо выпускал клубы белого пара, но даже пар казался гуще, тяжелее, чем в прошлые годы. Небо над вокзалом было серым, и лёгкий ветер гнал по платформе обрывки газет и чужие невысказанные страхи. Я шла под руку с Фредом вдоль платформы, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь. Пиджак был мне велик, рукава пришлось закатать, но в нём я чувствовала себя защищённой — как за каменной стеной. Мой живот уже заметно округлился — я была миниатюрной, и двойня сделала своё дело. Даже под свободным платьем и пиджаком эта округлость бросалась в глаза, и я ловила на себе любопытные взгляды некоторых взрослых. Кто-то смотрел с недоумением, кто-то — с осуждением, а кто-то — с грустью, будто видел в моём животе напоминание о том, что жизнь продолжается, даже когда мир рушится. — Волнуешься за Джинни? — спросил Фред, наклоняясь к моему уху. — Очень, — честно ответила я, глядя на удаляющуюся фигуру девушки, которая что-то оживлённо обсуждала с Молли. — В Хогвартсе теперь так страшно… Снегг, эти Кэрроу, маглорождённых исключают. А Джинни — она не из тех, кто будет молчать. — Она выдержит, — сказал Фред, и в его голосе прозвучала уверенность, которой я не чувствовала. — Джинни сильная. Как и все Уизли. — Как и ты? — спросила я, поднимая на него глаза. — Ну, я исключительно сильный. — Он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Но давай не будем о грустном. Смотри, вон твои друзья. Я подняла голову и увидела их — знакомые лица, которые мелькали перед глазами на протяжении всей моей школьной жизни. Невилл Долгопупс, слегка ссутулившийся, но с решительным взглядом — война закаляла даже самых робких. Лаванда Браун, её золотистые локоны развевались на ветру, и она что-то увлечённо рассказывала Парвати Патил, которая кивала, но выглядела задумчивой. Дин Томас и Симус Финниган шли рядом, и Симус, как всегда, активно жестикулировал, хотя голос его был тише обычного. Кэти Белл, высокая и спокойная, замыкала компанию, поглядывая по сторонам с профессиональной настороженностью. Они увидели меня почти одновременно. Лаванда первой сорвалась с места и подбежала, обхватив меня руками так крепко, что я чуть не потеряла равновесие. — Эстра! — воскликнула она, отстраняясь и оглядывая меня с ног до головы. — Как же я рада тебя видеть! А ты тоже на поезд? Присоединишься к нам? Мы, наверное, займём то же купе, что и всегда. Будет весело, хоть обстановка и… Она запнулась, не договорив, но я поняла. Обстановка была ужасной, и «весело» — это последнее слово, которое можно было применить к предстоящему учебному году. Невилл подошёл следом, протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и чуть влажной, но пожатие — уверенным. — Привет, Эстра, — сказал он. — Ты хорошо выглядишь. — Спасибо, Невилл, — ответила я, чувствуя, как щёки начинают розоветь. Парвати, подойдя ближе, с любопытством оглядела мой живот, который уже нельзя было скрыть даже под пиджаком Фреда. Её глаза расширились, но она ничего не сказала — только перевела взгляд на Лаванду, которая уже открыла рот. — А ты чего? — спросила Лаванда, заметив, что я не спешу брать чемодан. — Ты же едешь с нами? Я покачала головой, и моя рука сама собой легла на живот — привычный жест, ставший почти инстинктивным. — Не в этот раз, — сказала я. Несколько секунд все молчали, разглядывая мой округлившийся живот. Потом Лаванда ахнула — тихо, почти беззвучно, но этот звук был полон значения. — Ой, — выдохнула она. — Ой, Эстра… ты… — Поздравляю, — быстро сказал Невилл, перебивая её. Он шагнул вперёд и пожал мне руку снова, на этот раз обеими. — Моя бабушка всегда говорит, что дети — это единственное, что не может отобрать даже… ну, вы понимаете. Вы очень смелые. Симус, прищурившись, перевёл взгляд с меня на Фреда, который стоял за моей спиной, положив руки мне на плечи. — Фред, — протянул Симус с ирландским акцентом, который становился заметнее, когда он волновался. — А ты, я смотрю, не терял времени даром. — Что поделать, — ответил Фред с наигранной скромностью, пожав плечами. — Мы, Уизли, всегда славились результативностью. — Результативность — это мягко сказано, — хмыкнул Дин Томас, качая головой. — Ты посмотри на неё — она светится вся. Я и правда чувствовала, что горю, но не от смущения, а от тёплой волны, которая разливалась внутри от этой неожиданной поддержки. — А когда? — спросила Кэти, подходя ближе. Её голос был спокойным, но в глазах читалось искреннее любопытство. — В начале весны, надеемся, — ответила я, и добавила: — Двойня. Тишина повисла на секунду, а потом Лаванда взвизгнула — негромко, чтобы не привлекать внимания, но очень эмоционально. — Двойня! — она схватила меня за руки, сжимая их. — Эстра, это же чудесно! Два малыша! Ты будешь самой счастливой мамой! — И самой уставшей, — вставил Симус, но тут же поднял руки в примирительном жесте: — Шучу, шучу! Я рад за вас, правда. Парвати, которая до этого молчала, вдруг спросила: — А вы поженитесь? Я имею в виду, это же… ну… в такой обстановке… Как у вас с этим? Я посмотрела на Фреда. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнула знакомая искра. — Всё будет, — сказал он серьёзно, без тени шутки. — Когда война кончится. Когда можно будет думать не о том, как выжить, а о том, как жить. Невилл кивнул, и на его обычно добром, немного неуклюжем лице появилось выражение мудрости, которому позавидовали бы многие взрослые. — Вы правильно делаете, — сказал он. — Дети — это самое важное. Моя бабушка всегда говорит, что пока есть дети, есть будущее. — Твоя бабушка — мудрая женщина, — ответил Фред, и на этот раз в его голосе не было иронии. Паровоз дал протяжный гудок, напоминая, что пора прощаться. Джинни, которая всё это время стояла чуть поодаль, наблюдая за нами, подхватила чемодан. — Ладно, мне пора, — сказала она, подходя ко мне и Фреду. — Эстра, береги себя. Фред, береги её. И постарайся не взорвать Нору к моему возвращению. — Я ничего не взрываю, — возразил Фред. — Это Джордж. — Сам ты взрываешься, — парировал Джордж, который тоже подошёл попрощаться. Джинни обняла меня — крепко, по-сестрински — и я почувствовала, как её плечи дрожат. Она не боялась, нет — она злилась. Злилась на мир, который отнимает у неё детство, нормальную школу, возможность просто учиться и смеяться. — Ты справишься, — прошептала я ей на ухо. — Ты сильная. — Знаю, — ответила она и, отстранившись, поцеловала меня в щёку. Потом она обняла Фреда и Джорджа, махнула рукой остальным и побежала к поезду, чемодан грохотал колёсами по платформе. Через минуту она скрылась в дверях вагона, и я потеряла её из виду. Ребята из Гриффиндора тоже начали прощаться. Лаванда снова обняла меня, и я почувствовала, как её сердце колотится так же быстро, как и моё. — Эстра, — сказала она, отстраняясь. — Когда родишь, дай знать. Мы с Парвати пришлём подарки. Может, зачарованные пелёнки или что-то такое. Моя тётя говорит, что они сами меняются и не пропускают влагу. — Я лучше сам что-нибудь изобрету, — вмешался Фред. — У нас с Джорджем уже есть пара идей. В конце концов, будущие Уизли должны расти на самых лучших шутках. — Только реально не взорвите дом вместе с малышами, — усмехнулся Дин, хлопая Фреда по плечу. — Не взорвём, — заверил Фред. — Мы теперь ответственные родители. Почти. Симус хохотнул и помахал нам рукой, а Кэти молча кивнула, и в её взгляде было что-то материнское, заботливое. Невилл, который задержался на несколько секунд, снова посмотрел мне в глаза. — Эстра, — сказал он. — Вы справитесь. Я знаю. — Спасибо, Невилл, — ответила я. Он ушёл последним, слегка ссутулившись, но уже не так неуверенно, как раньше. В его походке появилась твёрдость, которой я раньше не замечала. Паровоз тронулся. Гудок прозвучал снова — низкий, протяжный, полный тоски. Мы стояли на платформе, глядя, как красный состав набирает скорость, как окна вагонов сливаются в сплошную полосу света, как пар окутывает перрон и поднимается к серому небу. Платформа опустела. Остались только члены нашей семьи, несколько родителей, которые не торопились уходить, и министерские маги, которые смотрели на нас с подозрением. Фред приобнял меня за плечи, и мы пошли к выходу — туда, где за барьером нас ждал магловский мир. Я оглянулась на пустые рельсы, на клубы пара, которые медленно таяли в холодном воздухе, и почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Хогвартс остался позади. Моя школьная жизнь закончилась раньше, чем я успела это осознать. — Ну что, — сказал Фред, когда мы шагнули сквозь барьер на вокзал Кингс-Кросс. — Как тебе дебют в роли будущей мамы перед всей школой? — Они были милыми, — ответила я, прижимаясь к нему. — Милыми? — Фред притворно возмутился. — Я надеялся хотя бы на «восторженными». Лаванда чуть в обморок не упала. — Она всегда эмоциональная. — Да, — Фред поцеловал меня в макушку. — Но она права: ты будешь самой счастливой мамой. Я подняла на него глаза. — А ты — самым счастливым папой. Фред улыбнулся — той самой улыбкой, от которой я влюбилась в него когда-то. — Идём домой, — сказал он. — Нас там ждут. И мы пошли — по перрону вокзала, где смешивались волшебство и обычная жизнь. Внутри меня, в тепле и темноте, мои две маленькие девочки (я почему-то знала, что девочки) тихо спали, набираясь сил перед тем, как однажды войти в этот большой, страшный и прекрасный мир. Мы вышли с платформы 9¾, и холодный ветер ударил в лицо, разгоняя остатки вокзального тепла. Вокруг сновали маглы, не подозревающие, что несколько минут назад рядом с ними исчезал красный паровоз, уносящий детей в мир волшебства. Артур, держа в руках ключи от Форда, молча кивнул нам, и мы двинулись к машине, припаркованной в глухом переулке. Фред шёл рядом, его ладонь лежала на моей пояснице — тепло, уверенно, чуть придерживая, когда я спотыкалась о неровный асфальт. Джордж шагал чуть впереди, и я видела, как он вертит в руках блокнот, тот самый, потрёпанный, с выцветшей обложкой, куда они записывали все свои безумные идеи. Молли села на переднее пассажирское сиденье, поправила сумку и сразу же начала что-то тихо говорить Артуру. Я не слышала слов — только интонации: усталые, тревожные. Артур отвечал коротко, не поворачивая головы, и его руки уверенно лежали на руле, хотя он явно думал о чём-то другом. В салоне автомобиля пахло старой кожей, бензином и едва уловимым запахом магии — тем особенным ароматом, который сопровождал всё, к чему прикасался Артур Уизли. Я устроилась на заднем сиденье. Фред забрался следом и, не спрашивая разрешения, закинул руку мне за шею, притянул к себе, и моя голова удобно легла на его плечо. С другой стороны сел Джордж, развернул блокнот на коленях и принялся сосредоточенно что-то писать, изредка поднимая глаза и показывая нам очередной набросок. Форд оторвался от земли. Я чувствовала это по лёгкому толчку под днищем и по тому, как перестали вибрировать колёса. Мы плыли над крышами Лондона, а потом над лесами и полями, и за окном мелькали макушки деревьев, зелёные и рыжие, подсвеченные низким осенним солнцем. Где-то внизу, на земле, наверное, шла обычная жизнь — люди ехали в поездах, гуляли по паркам, не подозревая, что над ними, в зачарованном автомобиле, летит семья волшебников. Фред поцеловал меня в висок. Нежно, почти невесомо, так, что я почувствовала только тепло его губ на коже. А потом его свободная рука легла на мою щёку, и он провёл костяшками пальцев по моей скуле — медленно, задумчиво, как будто запоминал каждую чёрточку моего лица. Я подняла голову и встретила его взгляд. В его глазах была тихая, спокойная нежность, без привычной искры шутки. Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно, но эта улыбка была теплее любого солнца. — Что? — спросила я шёпотом, хотя знала ответ. — Ничего, — ответил он так же тихо. — Просто смотрю на тебя. И думаю, как мне повезло. Джордж, не поднимая головы от блокнота, хмыкнул. Я видела, как его пальцы выводили какие-то загогулины — наверное, чертёж очередной шутихи. — Вы тут, конечно, милые, — сказал он, не отрываясь от записей, — но можно мне украсть брата на полчасика? У меня есть пара идей по поводу наших… ну, ты понимаешь. — Он поднял глаза, и в них мелькнула та же искра, что и у Фреда. — Закрыли магазин, но это не значит, что жизнь закончена. Надо думать о будущем. О племянниках, например. Им понадобятся самые лучшие игрушки. Я улыбнулась. Даже сейчас, в атмосфере напряжения и вечного страха, они оставались собой — ходячим счастьем, которое не могло погасить ничто. — Можешь украсть, — сказала я. — Но не надолго. Он мне ещё нужен. — Вечно ты, — буркнул Фред, но беззлобно, и чмокнул меня в макушку, прежде чем повернуться к брату. — Давай, показывай свои гениальные идеи. Только быстро. Джордж подсел ближе, и они зашептались, склонившись над блокнотом. Их голоса переплетались, иногда повышаясь в споре, иногда становясь почти неслышными. Я снова отвернулась к окну, наблюдая, как за иллюминатором проплывает знакомый пейзаж. Мы уже летели над Девоном — я узнавала эти холмы, эти рощи, эту извилистую реку, которая текла недалеко от Норы. Нора встречает теплом Форд мягко опустился на лужайку перед домом. Вечер уже опустился на землю, и окна Норы светились тёплым жёлтым светом, обещая уют и покой. Из трубы вился дымок — Молли, наверное, затопила камин до отъезда на платформу, чтобы в доме было тепло. Я услышала, как удовлетворённо урчит двигатель, и Артур, выключая зажигание, похлопал панель приборов ладонью — жест, который я видела у него сотни раз. Внутри дома пахло пирогами, свежезаваренным чаем и чем-то травяным — может быть, мятой или мелиссой. Стены встретили меня тем самым уютом, который я научилась ценить больше всего на свете. Здесь, в Норе, я впервые почувствовала, что такое быть частью семьи. Не кровной, не по рождению, а настоящей — той, которая принимает тебя со всеми шрамами и страхами, которая не спрашивает, почему у тебя такая фамилия, а просто ставит перед тобой кружку с чаем и говорит: «Пей, милая». Молли сразу же засуетилась. Она скинула пальто, поправила фартук — тот самый, в мелкий цветочек, который я помнила с первого дня, как переступила порог Норы, — и направилась к плите, но сначала усадила меня за стол и поставила передо мной кружку с горячим чаем. — Пей, — сказала она властно, но мягко. Её руки, ещё дрожащие от усталости, поправили салфетку. — Ты сегодня устала. Иди потом отдохни, прими ванну. Я вещи подготовила. Я кивнула, послушно отпивая чай — с мятой и мёдом, как я любила. Молли всегда помнила, что мне нравится. Даже когда в мире творился хаос, она находила время для такой мелочи. Фред и Джордж вышли из машины последними — они всё обсуждали свою очередную идею, жестикулируя и перебивая друг друга. Артур подошёл к ним, положил руку на плечо Джорджу и что-то сказал — я не расслышала, но все трое кивнули и направились в сторону сарая, где у Артура была мастерская. — Мы ненадолго, — крикнул Фред через плечо. — Джорджу нужна помощь с деталями. Я махнула рукой и осталась на кухне. Молли ещё несколько минут возилась у плиты, переставляя кастрюли и помешивая что-то в горшочке. Потом вытерла руки о полотенце и посмотрела на меня. — Иди, — сказала она. — Отдохни, а я пока ужин доготовлю. Я поднялась к себе. Ступеньки лестницы скрипели — та самая, сломанная. Я перешагнула через неё, как всегда, и усмехнулась своим мыслям. В комнате было тихо, окно распущено настежь, и лёгкий ветер колыхал занавески. На подоконнике стоял горшок с геранью — Молли поставила его, чтобы в комнате было уютнее. Я взяла чистое полотенце — мягкое, с вышитыми инициалами «M.W.» — и сменное бельё, которое Молли оставила на кровати. Халат, лёгкий, ситцевый, с мелким цветочным узором, висел на двери. Я собрала баночки с шампунями и гелями — те, что Молли выделила мне, когда я только переехала, — и направилась в ванную. Ванна, пар и долгожданный покой Ванная была маленькой, с белым кафелем в трещинах, которые Молли замазывала зачарованной замазкой. Полотенца пахли лавандой, на деревянной полочке стояли баночки с травами, а на подоконнике — засохший букет, который я поставила туда ещё в прошлом месяце. Я повернула кран — горячая вода побежала сильной струёй, наполняя ванну и поднимая облака пара, которые закручивались под потолком и оседали на зеркале. Добавила пены — той самой, с запахом ромашки и мёда, которую я полюбила с первого раза. Платье упало на пол — уставшее, измятое после долгого дня, с чёрными горошками, которые казались каплями настоящего лета, уходящего куда-то навсегда. Я стянула бельё, распустила косы, и мои длинные волосы рассыпались по плечам, спутанные, тяжёлые, касаясь поясницы и на секунду замерла перед мутным зеркалом. За это время я перестала стесняться своего тела. Раньше, когда мы только начали встречаться, я пряталась под длинными футболками, выключала свет, отворачивалась. Моя кожа была слишком бледной, слишком худой, с синевой под глазами и шрамами — памятью о приютской жизни, о случайных падениях, о стычках с теми, кто был сильнее и злее. Я ненавидела своё отражение. Но Фред был терпеливым. Он никогда не давил, не требовал, не насмехался. Он просто каждый день смотрел на меня так, будто я была самым прекрасным созданием на земле, и целовал каждый шрам, каждую родинку, каждую неловкую косточку на моём теле. А потом я привыкла. Привыкла к его взгляду, в котором не было осуждения. Привыкла к тому, что моя худоба, бледность, тёмные круги под глазами были для него не недостатками, а частью меня. А теперь, когда живот округлился и я чувствовала себя неповоротливой и неуклюжей, он смотрел на меня так, будто я стала ещё красивее. И я верила ему.. Вода была горячей — почти обжигающей, и я сначала ахнула, но потом привыкла, погружаясь всё глубже, пока вода не коснулась моих плеч. Пена окружила меня, мягкая, пахнущая, успокаивающая. Я откинула голову на край ванны, закрыла глаза и выдохнула. Напряжение уходило вместе с теплом. Я чувствовала, как расслабляются мышцы спины, которые болели весь день — от долгого стояния на платформе, от волнения, от того, что я всё время держалась прямо, стараясь не показывать усталость. Как уходит тяжесть из ног. Как ровнее становится дыхание. Руки сами легли на живот — я поглаживала его медленно, круговыми движениями, представляя, как там, внутри, в темноте и тепле, мои две маленькие девочки спят или кувыркаются. Я ещё не чувствовала их шевелений — срок был слишком мал, — но я знала, что они там. Мои. Наши с Фредом. Где-то внизу хлопнула дверь — Артур и близнецы, наверное, вернулись из мастерской. Я слышала приглушённые голоса, шаги, смех Джорджа. Потом шаги поднялись на второй этаж — один, уверенный, с паузами. Фред бродил по коридору, заходя то в одну комнату, то в другую. Я слышала, как он бормочет что-то себе под нос — наверное, искал инструменты или бумаги, которые оставил в моей комнате. Я не окликнула его. Не стала звать. Просто сидела в воде и ждала. Шаги приблизились к ванной. Пауза. Потом тихий стук. — Эстра? — голос Фреда был удивлённым — он не ожидал застать меня здесь. — Входи, — сказала я спокойно. — Не заперто. Дверь скрипнула, и он вошёл. В одной руке у него был молоток, в другой — маленькая коробка с гвоздями. Рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, рукава закатаны до локтя, волосы растрёпаны, на щеке — чёрная полоса какой-то смазки. Он выглядел усталым и немного растерянным. — Я думал, ты в комнате, — сказал он, останавливаясь на пороге. Его взгляд скользнул по мне — по моим плечам, по пену, по лицу — и остановился на глазах. — Хотел доски подкрутить. Мама ворчит, что пол скрипит как старый упырь. — Я здесь, — ответила я, не двигаясь. Пена скрывала всё, что должно быть скрыто, но мне было всё равно. Я так устала, что стеснение казалось чем-то далёким и ненужным. — И ванна очень горячая. Ты бы знал, как это приятно. Он усмехнулся, положил молоток и гвозди на пол и закрыл за собой дверь — не до конца, но так, чтобы сквозняк не дул. — Ты не против, если я тут немножко похожу? Доски под ногами… — он указал на пол, и я увидела, что несколько половиц действительно отошли от основания. Одна из них, у самой стены, неприятно скрипела даже от лёгкого нажатия. — Не против, — ответила я, откидывая голову на край ванны и закрывая глаза. — Я тебя не стесняюсь. Ты меня видел и не в таком виде. Он быстро взглянул на меня — и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Потом опустился на корточки и принялся возиться с досками, подбивая их молотком и проверяя, не шатаются ли. Я слышала его тихое бормотание: «Эта плохо лежит», «Тут гвоздь надо поменять», «Вот чёрт, молоток скользит». Я смотрела на него сквозь полуприкрытые веки. На то, как напрягаются мышцы на его руках, когда он вколачивает гвозди. На то, как его рыжие волосы падают на лоб, и он смахивает их тыльной стороной ладони, оставляя на лбу новую полосу грязи. На то, как он морщится, когда молоток попадает не туда, и тихо ругается себе под нос. Влажный пар окутывал нас обоих, и в этой маленькой ванной, пахнущей ромашкой и мёдом, было уютно, как в другом мире — мире, где нет войны, нет Пожирателей, есть только скрип половиц и плеск воды. — Если бы я знал, что ты будешь тут красоваться, — сказал он, не оборачиваясь, — я бы пришёл сюда в первую очередь. А не возился с Джорджем в сарае. — Я не красуюсь, — ответила я с ленивой улыбкой. — Я отдыхаю. Это разные вещи. — Для меня это одно и то же, — он заколотил последний гвоздь и удовлетворённо вздохнул. — Готово. Теперь можно ходить, не боясь провалиться в подвал. Он отложил молоток и подошёл к ванне. Сел на край, на маленькую деревянную скамеечку, которую Молли держала для полотенец. Пена уже начала оседать, вода стала чуть мутной, но всё ещё была горячей и приятной. Его колено почти касалось моего плеча. — Помыть тебе спину? — спросил он тихо, беря мочалку, которая лежала на краю ванны. — Помой, — ответила я, не открывая глаз. Я почувствовала, как его руки — сильные, нежные, такие родные — касаются моих плеч. Мочалка была мягкой, и он водил ею медленно, осторожно обходя лопатки, позвоночник, поясницу. Его пальцы иногда касались моей кожи напрямую, и от этих прикосновений по телу разливалось тепло, не имеющее ничего общего с горячей водой. — У тебя узел здесь, — сказал он, надавливая большим пальцем на точку между лопатками. — Весь день сидела напряжённая. Плечи как каменные. — Весь день волновалась, — ответила я, почувствовав, как боль отступает под его нажимом. — За Джинни, за всех вас. За то, что будет дальше. — Знаю, — он поцеловал меня в плечо — туда, где кожа была влажной от воды и пены, и его губы оставили горячий след. — Но сейчас ты дома. И всё хорошо. Я ничего не ответила — только вздохнула и позволила теплу и его заботе унести меня в то место, где нет войны, нет страха, есть только мы и наши дети. Он помыл мне спину, потом плечи, потом руки — каждую, от пальцев до локтя, осторожно, словно я была хрупкой. Потом набрал в ладони шампуня и начал мыть мне волосы. Его пальцы массировали кожу головы, распутывали колтуны, и я мурлыкала от удовольствия, как сытая кошка. — Ты засыпаешь уже, — заметил он с улыбкой в голосе. — Это комплимент твоим рукам, — ответила я, не открывая глаз. — Я польщён. Буду знать, что моё истинное призвание — мыть головы беременным девушкам. — Не беременным, — поправила я, — а мне. Это большая разница. Он рассмеялся — тихо, грудью, и я почувствовала вибрацию его смеха через воду. Он сполоснул мои волосы, и вода, смешанная с пеной, потекла по спине, груди, животу. Я даже не пыталась прикрыться — он видел меня сотни раз, знал каждый изгиб, каждую родинку, каждый шрам. И ничего не изменилось. В его глазах не было ни осуждения, ни жалости, ни отвращения — только любовь и желание заботиться. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он, задержав взгляд на моём животе. В тусклом свете маленькой лампочки над зеркалом моя кожа казалась фарфоровой, а живот — мягкой горкой, под которой пряталось чудо. — Ты каждый день так говоришь, — ответила я, открывая глаза и глядя на него. — Потому что это правда каждый день. Я повернула голову и посмотрела на него. В его глазах не было шутки, только искренность. И лёгкая тень усталости под глазами — он тоже мало спал в последнее время, всё думал о том, как защитить всех нас. — Фред, — сказала я. — М-м-м? — Я люблю тебя. Он улыбнулся — тихо, по-особенному, той улыбкой, которая была только для меня. Не для Джорджа, не для мамы, не для шуток. Только для меня. — А я тебя. И наших маленьких. Даже тех, которые внутри. Особенно их. Он наклонился и поцеловал меня в лоб, потом в кончик носа, потом в уголок губ. — Вода остывает, — сказал он, касаясь рукой поверхности. — Давай вылезай, а то замёрзнешь. Я тебе полотенце подам. Я кивнула. Он встал, взял с вешалки большое махровое полотенце — жёлтое, с вышитым краем — и отвернулся, давая мне время вытереться. Я вылезла из ванны, чувствуя, как капли воды стекают по ногам и оставляют мокрые следы на кафеле. Завернулась в полотенце, потом накинула халат — лёгкий, ситцевый, пахнущий лавандой. — Можешь поворачиваться, — сказала я. Он повернулся, и его взгляд снова прошёлся по мне — снизу вверх, останавливаясь на животе, который даже под халатом был заметен. — Идём, — он взял меня за руку. — Я провожу тебя до комнаты. Мы вышли в коридор. Где-то внизу всё ещё гремела посудой Молли — значит, ужин ещё не готов. Артур, наверное, сидел в гостиной с газетой, которую приносила сова. А Джордж, скорее всего, уже ушёл к себе, перебирать свои записи. В моей комнате было тепло — Молли, наверное, зажгла камин. Фред помог мне лечь на кровать, подоткнул одеяло, поправил подушку. Потом поцеловал меня в щёку. — Я сейчас приду, — сказал он. — Только инструменты уберу и руки вымою. Ты не засыпай без меня. — Постараюсь, — ответила я, уже чувствуя, как веки тяжелеют. Он вышел, и я осталась одна. Где-то внизу часы пробили девять. За окном шумел ветер. А я лежала, прижав руки к животу, и думала о том, что даже в этом тёмном мире есть место для света. Для любви. Для дома. Фред вернулся через десять минут — тихо притворил дверь, скинул ботинки и лёг рядом. Его рука обняла меня за плечи, и я придвинулась ближе, уткнувшись носом в его шею. — Спи, — прошептал он. — Я рядом. *** Темные коридоры Хогвартса встречали холодным, липким сквозняком, который пробирался под мантию и заставлял даже самых смелых студентов ускорять шаг. В те времена, когда замок принадлежал Дамблдору, эти же самые каменные стены помнили смех, топот сотен ног и шепот заклинаний. Теперь они словно сжались, стали ниже, теснее. Факелы горели тускло, и их пламя вздрагивало от каждого дуновения, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. Портреты на стенах молчали. Даже те, кто когда-то любил позлословить, теперь притворялись спящими или пустыми. Лишь изредка какой-нибудь старый рыцарь открывал один глаз, провожал проходящего студента тяжёлым взглядом и снова замирал. В воздухе висела смесь воска, сырости и чего-то ещё — неуловимого, похожего на запах страха, въевшегося в каждый камень. На втором этаже, где когда-то находилась комната плача, теперь дежурили Пожиратели. Их тяжёлые ботинки оставляли следы на древних плитах, и их голоса, низкие и грубые, разносились по коридорам, заставляя первокурсников жалеть, что они не остались дома. Говорили, что Алекто Кэрро заставляла студентов наказывать друг друга за малейшую провинность, а её брат Амикус любил проверять заклинания на тех, кто не мог защититься. Но был в этом замке один кабинет, который внушал ужас даже Пожирателям. Кабинет директора. Он расположился на седьмом этаже, за горгульей, которая теперь не задавала паролей, а молча пропускала тех, кто знал слово «Морсмордре». Внутри царил сгусток мрака, словно сам воздух пропитался въевшимся страхом. Тяжёлые старинные шторы почти полностью закрывали высокие окна — лишь редкие полосы тусклого света пробивались сквозь плотную ткань, ложась на пол бледными, безжизненными полосами. Стены, некогда украшенные портретами прежних директоров, словно притихли: большинство из них притворялись спящими, избегая лишних разговоров. Те, кто не мог или не хотел притворяться, говорили шёпотом, бросая осторожные взгляды на стол в центре комнаты. Воздух был спёртым, с горьковатым привкусом — смесью застарелого дыма от камина, пыли на старых книгах и едва уловимого запаха зелий, которые Снейп варил для своих личных целей. По углам клубились тени, будто живые: казалось, они шевелятся, когда никто не смотрит прямо на них. Огромный письменный стол из тёмного дуба стоял на возвышении, словно трон в царстве страха. Его поверхность, отполированная веками, сейчас выглядела матовой — будто поглощала свет, а не отражала его. На столе — минимум предметов: чернильница с засохшими чернилами, несколько свитков с печатью Министерства магии и волшебная палочка, лежащая так, будто готова к мгновенному действию. За столом сидел Северус Снейп. Его чёрная мантия сливалась с сумраком кабинета, делая фигуру почти неотделимой от теней. Лицо было бледным, острым, с резкими чертами, подсвеченное снизу слабым светом от камина — из-за этого тени ложились глубоко под скулами и вокруг глаз, придавая ему ещё более суровый и непреклонный вид. Он сидел неподвижно, с прямой спиной, пальцы сцеплены в замок. Взгляд — холодный, пронизывающий — был направлен вперёд, будто он видел не стены кабинета, а что-то гораздо более далёкое и тревожное. В дверь постучались. Коротко. Глухо. — Войдите, — произнёс Снейп по слогам, и в этом слове не было приглашения — был приказ. В кабинет вошёл мужчина. Высокий, даже слишком высокий для обычного человека, он заполнил дверной проём своей массивной фигурой. На нём была потрёпанная кожаная куртка, застёгнутая криво, и грубые штаны из плотной ткани, покрытые пятнами, происхождение которых лучше было не выяснять. Ботинки — объёмные, с тяжёлой подошвой, оставляли на каменном полу звонкие шаги. Нижнюю половину лица скрывала маска — кожаная, поношенная, с прорезями для рта, из-за которой голос звучал приглушённо. Глаза егеря были маленькими, цепкими, бегающими. — Ты говоришь, видел её, — голос Снейпа был тихим, почти ласковым, но от этого становилось только холоднее. — Лестрейндж. Младшую. — Да, милорд, — егерь говорил быстро, стараясь не смотреть в глаза собеседнику. Он переминался с ноги на ногу, и его огромные ботинки издавали скрип. — В Лондоне. На платформе девять и три четверти. Но сначала позвольте сказать — она была в компании рыжих. Уизли, очевидно. И ещё ученики Гриффиндора — я опознал Долгопупса, Браун, Патил, нескольких других. Снейп наклонил голову, и чёрные волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. — Тебя наняли смотреть за Поттером, а не за девицей. Но ты пришёл ко мне именно с ней. Почему? Егерь замялся, провёл рукой по грубой куртке, будто ища опору. — Её положение, милорд… сомнительное. Очень сомнительное. Она… ждёт ребёнка. И судя по тому, как она двигалась, держалась за поясницу, как живот округлился — не первый месяц. Снейп замер. Его пальцы, сцепленные в замок, перестали двигаться. На лице не дрогнул ни один мускул, но внутри, где-то глубоко, словно дёрнулась струна. Лестрейндж. Дочь Беллатрисы. Беременна. В его памяти мгновенно всплыл образ той девочки, которая впервые появилась в Хогвартсе в конце четвёртого курса. Худую, бледную, с глазами, полными недоверия и настороженности. Тогда он смотрел на неё с особым вниманием — дочь Беллатрисы, племянница Сириуса. Кровь, которая должна была тянуть к тьме. Но он не увидел тьмы. Он увидел испуганного зверька, который оглядывался по сторонам и никому не верил. Увидел ненависть — да, ненависть была. Но не чёрная, не та, что питает пожирателей. А горькая, выстраданная, как та, что годами жила в нём самом. Ненависть к тем, кто бросил, к тем, чью фамилию она носила. И чем дольше он наблюдал за ней, тем больше убеждался: в этой девушке нет ни капли того, что сделало её родителей чудовищами. Ни капли безумной жестокости Беллатрисы. Ни капли холодного фанатизма Родольфуса. Только боль и желание быть другой. А теперь она носила под сердцем ребёнка. — Ты уверен? — спросил он, и в голосе появилась лёгкая заинтересованность, которую он даже не пытался скрыть. — Визуально подтверждается? — Я в этом деле не первый год, милорд, — обиженно ответил егерь. — Живот округлён, походка выдаёт. И она была под руку с одним из близнецов, кажется. Он ей пиджак свой отдал. Бережёт её. Значит, Уизли. Этот рыжий наглец, вечно изобретающий взрывоопасные шутки, чьё лицо Снейп помнил по сотням испорченных ингредиентов в котлах. И вот теперь этот мальчишка станет отцом. Отцом ребёнка Лестрейндж. Ирония судьбы. Снейп подумал о Беллатрисе. О её безумном хохоте, о том, как она мучила Невилла Долгопупса. О её преданности Тёмному Лорду, переходящей в фанатизм. Если она узнает, что её дочь беременна от кровного предателя… Ему даже не пришлось представлять. Он знал. Ярость. Уничтожение. Беллатриса не пощадит родную кровь. Материнская любовь для неё — пустой звук. Она видит в дочери только продолжение рода, инструмент. И если инструмент пошёл против воли хозяйки… Эта новость для Беллатрисы не станет шоком. Она станет приговором. — Кто ещё знает? — спросил Снейп, поднимая взгляд на егеря. — Никто, милорд. Я сразу к вам. Подумал, вы заинтересуетесь, — егерь говорил слишком бодро, чувствуя, что информация стоит денег. — Лестрейндж — это же тёмная кровь. А тут такое… Пожиратели бы захотели узнать. Снейп усмехнулся уголком губ. «Тёмная кровь». Этот дурак понятия не имеет, о ком говорит. Он видел Эстру Блэк-Лестрейндж в коридорах Хогвартса. Видел, как она помогала первокурсникам, потерявшим дорогу. Видел, как она заступалась за маглорождённых, когда её никто не просил. Видел, как она смотрела на факультетскую табличку Слизерина — с таким отвращением, какое не снилось и самому Снейпу. Она ненавидела свою кровь. И эта ненависть была единственным, что она унаследовала от родителей. Но даже эта ненависть была не чёрной. Она была горькой, выстраданной, выношенной в одиночестве. — Пожиратели, — Снейп повторил слово с лёгким пренебрежением. Он встал, медленно обошёл стол и остановился напротив информатора, глядя сверху вниз на его высокую, но ссутулившуюся фигуру. — Пожирателям не нужно знать всё. Особенно то, что может их рассердить. Егерь сглотнул, его кадык дёрнулся. — Вы хотите сказать, милорд, что эта новость… их рассердит? — Эта новость, — медленно произнёс Снейп, — может привести к смерти нескольких человек. Возможно, даже к войне внутри войны. Ты хочешь быть тем, кто развязал её? — Нет, милорд, — быстро ответил егерь. — Я просто подумал, что вы… ну… — Ты подумал о золоте, — перебил Снейп. — И это правильно. Деньги любят тишину. Он достал из кармана мантии кожаный мешочек — увесистый, затянутый шнурком — и бросил его на стол. Золото глухо звякнуло, и в тишине кабинета этот звук прозвучал почти оглушительно. — Это за молчание. Ты забудешь, что видел эту девушку. Ты не упоминаешь её в разговорах с Пожирателями. Ты не упоминаешь её в докладах. Она тебя не интересует. Понял? Егерь не сразу взял мешочек. Пальцы его дрожали, и эта дрожь выдавала жадность и страх одновременно. — А что мне говорить, если спросят? Если кто-то из тёмных видел то же самое? — проговорил он, не поднимая глаз. — Скажешь, что ничего не заметил. Что ошибся. Что тебе показалось. — Снейп наклонился ближе, и его голос упал до шёпота, в котором слышалась сталь, готовая пронзить. — Или ты предпочтёшь объяснять, почему шпионишь за ними по моему заданию, а не по заданию Тёмного Лорда? Егерь быстро схватил мешочек и сунул в карман куртки, заскорузлой, пропахшей дорожной пылью и потом. — Понял, милорд. Всё понял. — Кроме того, — Снейп вернулся на своё место, откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, — ты продолжишь следить за Уизли. Всеми, кто имеет отношение к семейству. И за этой девушкой — особенно. Но очень осторожно. Если узнаешь ещё что-то — докладывай только мне. Никому больше. За это получишь вдвое. — Следить за Уизли? — егерь нахмурился под маской. — Их много, милорд. И все они под чарами. — Не так много, как тебе кажется, — Снейп перебирал перья на столе, не глядя на собеседника, и каждое его движение казалось отточенным, почти ритуальным. — И за одним из них — особенно. За тем, который носит коричневый пиджак. Он теперь… заинтересовал меня. Егерь кивнул, не понимая, о чём речь, но не смея переспрашивать. — Если ты попытаешься продать эту информацию кому-то ещё, — добавил Снейп будто невзначай, но в этом будничном тоне было больше угрозы, чем в любом крике, — я узнаю. И тогда мешочек с золотом покажется тебе лучшим подарком в твоей жизни по сравнению с тем, что я сделаю. — Я понял, милорд. — Егерь попятился к двери, тяжело ступая. — Никому ни слова. А проверять в больнице? У меня есть связи в Мунго, я мог бы… — Не надо. — Снейп поднял руку, останавливая его. — Не тревожь её. Пока. Просто смотри. И молчи. — Слушаюсь. Дверь закрылась за егерем, и тишина вернулась в кабинет — тяжёлая, гнетущая, нарушаемая только потрескиванием дров в камине и мерным тиканьем часов на каминной полке. Снейп долго сидел неподвижно, глядя на пламя, которое вздымалось и опадало, отбрасывая на лицо красноватые блики. Он следил за ней не потому, что велел Тёмный Лорд. Сначала из любопытства — что вырастет из дочери сумасшедшей Беллатрисы. А потом — чтобы убедиться. Убедиться, что она не станет такой, как её родители. И она не стала. В ней не было ни капли тёмного. Ни капли той безумной преданности, что сжирала Беллатрису. Ни капли той холодной жестокости, которой славился Родольфус. В его голове созрело решение. Снейп взял чистый пергамент, окунул перо в чернильницу и написал всего несколько слов. Крупно, чётко: «К северу от Лондона. Семья в опасности. Смотрите за девушкой в Норе». Он не подписал письмо. Не вызвал сову из школьной рощи, чтобы не привлекать внимания. Просто сложил пергамент, запечатал воском с оттиском — обычным, не отличимым от десятка других школьных писем. С минуту он сидел с конвертом в руках, глядя на него. А потом сунул его в карман мантии. Может, отправит завтра. Может, не отправит вовсе. В то же время, пока в Хогвартсе директор размышлял о чужих судьбах, в старом доме на окраине Девоншира было тихо и тепло. Нора спала. Её кривые стены, помнившие столько поколений Уизли, сейчас укрывали тех, кто остался. Ветер за окном шевелил ветви яблонь, где-то далеко ухала сова. На втором этаже, в маленькой комнате с косым потолком, Эстра лежала на боку, прижавшись спиной к груди Фреда. Его рука покоилась на любимом месте, и даже во сне его пальцы иногда чуть двигались, поглаживая твёрдый холмик. Она не знала, что её видели на платформе. Не знала, что за ней уже следят. Не знала, что человек, которого многие считали предателем и убийцей, только что заплатил золотом за её секрет и жизнь. Она знала только то, что засыпает в доме, который стал для неё первым настоящим домом. Рядом с мужчиной, который стал её семьёй. И внутри неё растут две маленькие девочки, которые никогда не узнают, что такое быть не нужными. Тихо скрипнула половица. Где-то внизу Молли, не спавшая в эту тревожную ночь, заварила себе чай. В саду прошуршало — может, ёжик, может, ветер. И только луна, равнодушная ко всему, освещала два здания: старый дом, где жила надежда, и мрачный замок, где одиночество плело сеть защиты .