В тот день, когда зажглась звезда

Осень в этом году пришла рано. Я помню, как ещё в начале сентября, когда мы провожали Джинни, листья только начинали желтеть, робко, краешками, будто пробуя себя в новой роли. А теперь они уже не просто желтели — они горели, полыхали, а потом опадали, устилая землю пёстрым, шуршащим ковром. Я полюбила гулять по тропинкам вокруг Норы. Молли сначала волновалась, говорила, что мне нельзя переутомляться, но потом сдалась — слишком часто я возвращалась с румянцем на щеках и счастливыми глазами. Она только просила одеваться теплее и не уходить далеко. Воздух с каждым днём становился прозрачнее, холоднее, и в нём уже чувствовалось то особенное дыхание, которое предвещает зиму. По утрам лужицы на дорожках затягивались тонкой коркой льда, которая хрустела под моими сапогами, и я каждый раз останавливалась, чтобы послушать этот хруст — он напоминал мне детство, хотя в детстве у меня не было причин для радости. Трава по краям тропинок покрывалась серебристой изморозью, и когда солнце только начинало подниматься, эта изморозь сверкала тысячью крошечных бриллиантов. Краски постепенно тускнели. Рыжие и багряные тона, которые ещё недавно радовали глаз, сменялись приглушёнными, серо-коричневыми. Деревья стояли почти голые, только кое-где на ветках трепетали последние листья, не желая расставаться с летом. Птиц в небе становилось всё меньше — они улетали на юг, и я часто задирала голову, провожая их взглядом, и думала о том, что даже они знают, когда надо уходить, чтобы выжить. А потом однажды ночью выпал снег. Я проснулась от странного света — белого, ровного, не похожего на утренний или лунный. Выглянула в окно и замерла. Вся земля, все крыши, все ветки деревьев были покрыты мягким, пушистым покрывалом. Первый снег падал крупными хлопьями, кружась в свете уличного фонаря, который Артур повесил специально для меня. Я смотрела на это чудо и чувствовала, как внутри, под сердцем, что-то отзывается — две маленькие жизни, которым ещё только предстояло увидеть эту красоту. Мои прогулки по тропинкам, усыпанным золотыми листьями, сменились осторожными шагами по тонкому слою снега, который скрипел под ногами особенно приятно, когда было очень тихо. Я заворачивалась в тёплый шарф, который связала мне Молли — мягкий, шерстяной, нежно-синего цвета, — и выходила на улицу, дышала холодным воздухом и чувствовала, как он бодрит, прогоняя остатки сна. Молли, заметив, что я начала мёрзнуть по утрам, связала мне ещё и варежки — тёплые, с узором в виде маленьких снежинок. А потом, глядя на мой растущий живот, задумчиво сказала: — Девочке нужны чепчики. И носочки. И пинетки. Она села в кресло у камина, достала спицы и клубок мягкой пряжи — сначала белой, потом розовой, потом нежно-жёлтой — и начала вязать. Я смотрела на её руки — быстрые, уверенные, знающие своё дело. Спицы мелькали, и через час на свет появлялся крошечный чепчик с пушистым помпоном или пара носочков с забавными ушками. — Научите меня, — попросила я однажды вечером. — Хочу сделать что-то для них сама. Молли улыбнулась, пододвинула мне стул и вручила запасные спицы. — Смотри, милая. Сначала набираем петли. Вот так. Не слишком туго, иначе вязать будет тяжело. И не слишком свободно, иначе полотно будет дырявым. Её руки накрыли мои, направляя, показывая. Я училась вязать лёгкими, почти магическими махинациями — на самом деле не было в этом ничего магического, только терпение и усидчивость. За всё время я связала мягкую игрушку для Фреда. С тех пор столько времени прошло, а игрушка зайчика все еще висит в квартире близнецов. Первые несколько рядов получились кривыми, петли прыгали разного размера, и я уже хотела распустить всё, но Молли остановила меня. — Так у всех, — сказала она. — Моя первая вещь была похожа на тряпку для пола. Но я не сдалась. И ты не сдавайся. Я не сдалась. Через несколько дней у меня получился ровный, аккуратный прямоугольник. Ещё через неделю — целый носочек. Я держала его на ладони и чувствовала, как внутри поднимается такое тепло, такое счастье, что слёзы сами наворачивались на глаза. — Это для кого? — спросила Молли, кивая на носочек. — Для них, — ответила я, поглаживая живот. — Для обеих. Молли понимающе кивнула. Она, наверное, догадалась задолго до того, как я попросила её делать всё в двойном количестве. Она просто ждала, когда я сама скажу. Материнская интуиция — штука удивительная. — Двойня, значит, — сказала она тогда, не уточняя вопросом. — Девочки. — Девочки, — подтвердила я, и её глаза наполнились слезами радости. Она обняла меня — осторожно, чтобы не придавить живот, — и прошептала: — Я так рада. Так рада за вас. С тех пор в её корзине для вязания появилось два клубка каждого цвета, а на полке — два комплекта маленьких чепчиков, носочков и пинеток. Она вязала с утра до вечера, и я часто сидела рядом, помогая, как могла, или просто наблюдая за её руками и слушая треск дров в камине. Фред и Джордж тоже не сидели без дела. Всё чаще их голоса доносились с третьего этажа, где они устроили свою временную мастерскую — туда, где раньше хранились старые вещи и пыльные книги. Я поднималась иногда наверх, чтобы принести им чай или просто побыть рядом, и каждый раз видела, как комната преображается. На столе лежали чертежи — наброски каких-то механизмов, схемы, формулы. На полках стояли банки с разноцветными порошками и флаконы с жидкостями, которые переливались в тусклом свете. С потолка свисали колокольчики, и Джордж объяснил, что это не простые колокольчики, а «первые прототипы погремушек, которые сами знают, когда надо греметь, а когда — молчать». — Чтобы вы могли спать спокойно, — добавил Фред, — пока они трясут погремушками сами себя. — А если они захотят греметь в три часа ночи? — спросила я. — Тогда погремушка будет греметь, — серьёзно ответил Джордж. — Но мы сделаем так, чтобы звук был тихим, нежным, как шепот. Или как мамина колыбельная. Последние слова он произнёс с особой гордостью, будто изобрёл средство от всех бед. Я часто ловила себя на том, что стою в дверях, облокотившись на косяк, и слушаю их споры. Где лучше прикрепить погремушку? Как безопаснее сделать игрушки, чтобы малышки не поранились, даже если начнут их грызть? Как зачаровать плюшевого дракона, чтобы он не дымил, а только уютно урчал, как кот? Они спорили, кричали, иногда даже кидали друг в друга какими-то мягкими предметами, но я видела — они делают это с любовью. С любовью к своим будущим племянницам и дочерям. — Они готовятся, — сказала я однажды Фреду, когда мы остались одни. — Мы все готовимся, — ответил он, обнимая меня за плечи. — Ты, я, они, мама. Даже папа втихую строит что-то в сарае. Говорит, что это сюрприз. — Для девочек? — удивилась я. — Для тебя, — Фред поцеловал меня в висок. — Но не спрашивай, что это. Я поклялся хранить тайну. Я улыбнулась и не стала спрашивать. Почти каждый вечер мы с Молли сидели на кухне и слушали радио. «Поттеровский дозор» — единственная станция, которая после прихода Волан-де-Морта сохранила объективность и не подчинилась новому режиму. Голос Ли Джордана, наш сокурсник из Гриффиндора, звучал из старого радиоприёмника, который Артур настроил на нужную волну. — Добрый вечер, слушатели. Сегодня в эфире… — начинал он, и я замирала. Они называли имена пропавших волшебников. Предупреждали о рейдах егерей и действиях Пожирателей смерти. Давали советы, как скрываться и защищаться. Поддерживали моральный дух сопротивления. Я боялась каждого выпуска. Боялась услышать знакомое имя. Джинни. Гермиона. Гарри. Рон. Невилл. Лаванда. Люпин. Тонкс. Все те, кто остался в школе или ушёл в подполье, сражаться. Особенно я боялась услышать имя Джинни. Она была в Хогвартсе, в самом сердце врага. Среди Снегга, среди Кэрроу, среди тех, кто мог причинить ей боль. Артур уже говорил, что, возможно, заберёт её после Рождества. Не отпустит обратно. Но до Рождества ещё надо было дожить. — Не волнуйся, — говорила Молли, видя, как я сжимаю край стола. — Джинни умная. Она выкрутится. — Я знаю, — отвечала я, но в груди всё равно сжимался холодный ком. В такие вечера я благодарила судьбу за то, что Макгонагалл отговорила меня от возвращения в школу. Если бы я поехала, если бы оказалась там, с моей фамилией, с моим положением… Пожиратели бы не оставили меня в покое. Они бы попытались переманить, использовать, заставить работать на тёмную сторону. А может, и хуже. Я провела ладонью по животу — живот был уже заметным, твёрдым, и я чувствовала, как внутри, глубоко, переворачивается что-то маленькое и живое. — Вы в безопасности, — шептала я. — Пока мы здесь, вы в безопасности. Тем более выходить в город становилось всё страшнее. Мы с Молли ездили в Косой переулок только по необходимости — за продуктами, за пряжей, за зельями, которые целительница прописала мне для укрепления иммунитета. И каждый раз я чувствовала на себе взгляды. Косые, престольные, полные презрения и любопытства. «Уизли. Предатели крови». Я знала, почему за нами наблюдают. Почему семью Уизли поставили под контроль. Причин было несколько, и о них говорили шёпотом, оглядываясь. Уизли открыто симпатизировали магглам и маглорождённым. Артур коллекционировал маггловские вещи, изучал их, восхищался ими. Это вызывало презрение у сторонников чистоты крови. Их называли «предателями крови» — теми, кто ставит интересы магглов выше интересов магического сообщества. В глазах Пожирателей это было худшее из преступлений. Потом была связь с Орденом Феникса. Артур и Молли были активными членами Ордена с самого его возрождения. Они рисковали своими жизнями, своей безопасностью ради борьбы с Тёмным Лордом. И за это их ненавидели ещё больше. И конечно, близость к Гарри Поттеру. Рон был его лучшим другом. Джинни — его девушкой. Гарри был главной целью Волан-де-Морта, и наблюдение за семьёй Уизли давало шанс отследить его контакты и перемещения. Даже сейчас, когда Гарри исчез, где-то там, в неизвестности с Роном и Гермионой, его связь с Уизли не была забыта. Члены семьи Уизли открыто не принимали идеологию нового Министерства. Фред и Джордж, когда ещё работали в магазине, не скрывали своего отношения к Пожирателям. Молли в разговорах с соседками не боялась высказывать своё мнение. Артур, даже после захвата Министерства, продолжал тихо помогать Ордену, насколько мог. Они были опасны. И за ними следили. И ещё одна причина была — лично моя. Мои биологические родители. Беллатриса Лестрейндж и Родольфус Лестрейндж. Два имени, от которых взрослые холодели кровью. И одно из этих имён носила я. Пожиратели, наверное, знали. Знали, где я живу. Знали, что ношу под сердцем детей от Уизли. И это делало ситуацию ещё более взрывоопасной. — Боишься? — спросил меня однажды Фред, когда мы сидели на кухне и я выглянула в окно, за которым мелькнула чья-то тень. — Боюсь, — честно ответила я. — Не за себя. За них. За девочек. — Я не дам их в обиду, — сказал он, и в его голосе не было обычной шутливости. — И тебя не дам. Клянусь. — Я знаю, — ответила я, прижимаясь к нему. — Я знаю. Но страх оставался. Он жил где-то под рёбрами, как холодный ком, который не рассасывался даже в самые тёплые вечера у камина. Он уменьшался, когда я слышала голоса близнецов наверху, или когда Молли ставила передо мной кружку с чаем, или когда Фред обнимал меня перед сном. Но не исчезал совсем. Я смотрела в окно на падающий снег, на белое покрывало, укутавшее сад, и думала о том, что скоро Рождество. Джинни вернётся домой. Артур, может быть, сможет её оставить. Мы будем вместе — вся семья, кроме тех, кто в бегах. И это будет счастье — маленькое, хрупкое, но настоящее. А потом снова наступит утро, и снова будут новости, и снова страх, и снова надежда. И я буду жить ради них. Ради двух маленьких принцесс, которые ещё не родились, но уже изменили мою жизнь навсегда. Я погладила живот, чувствуя под ладонями тёплую округлость, и прошептала в тишину: — Я жду вас. Мы все ждём. Пожалуйста, будьте здоровы. И пусть мир станет безопасным к тому времени, когда вы откроете глаза. Ходить стало тяжело. Это не то чтобы неожиданно — но когда ты каждый день просыпаешься и понимаешь, что мир вокруг тебя сузился до размеров твоего собственного тела, это всё равно каждый раз вызывает лёгкий шок. Я смотрю вниз и не вижу своих ног. Вообще. Только огромный, твёрдый, круглый живот, обтянутый тканью платья, которое Молли перешила из своей старой блузы — потому что мои старые вещи уже давно не сходились на талии. Я хожу, переваливаясь с боку на бок, и Фред, глядя на меня, однажды не выдержал и сказал: — Ты похожа на колобка. Милого, румяного колобка, который укатился от бабушки и дедушки. — Я тебя укачу, — пообещала я, но беззлобно. Потому что он был прав. Я и правда ходила как колобок. Даже отдышка началась — только встану с кровати, пройду до ванной, а уже чувствую, что сердце колотится, дыхание сбивается, и в груди будто кто‑то сидит тяжёлый и не хочет вылезать. А ходить ещё столько же — до конца беременности почти два месяца или больше. Фред бегал около меня как курица‑наседка. Это было и забавно, и трогательно, и иногда немного раздражающе — особенно когда я пыталась дотянуться до чашки на верхней полке, а он подлетал и отодвигал меня в сторону со словами: «Ай‑яй‑яй, беременным нельзя тянуться!» Он не давал никому подходить ко мне ближе чем на метр. Даже Молли. Особенно Молли, потому что она любила обниматься. Джордж дразнил его, говорил, что он «собака на сене», а Фред только отмахивался и продолжал стоять на страже. — Они могут случайно толкнуть, — объяснял он мне серьёзно, когда я пыталась спорить. — Ты теперь очень ценная. — Не ценная, — поправляла я. — Беременная. — Одно и то же, — отрезал он и снова подтыкал за меня одеяло, которое я только что скинула, потому что мне было жарко. Внутри живота кто‑то жил своей бурной жизнью. Девчонки оказались буйными, с характером — они толкались и пинались с таким энтузиазмом, что иногда у меня перехватывало дыхание. Одна предпочитала лежать справа, ближе к рёбрам, и время от времени вытягивала ножку, заставляя меня охнуть и схватиться за бок. Другая, левая, была более спокойной, но тоже любила напомнить о себе резким движением, когда я сидела слишком долго или неудобно наклонялась. Я сидела на мягком диване в гостиной, облокотившись о подлокотник, и поглаживала большой живот. Ладонь чувствовала, как под кожей что‑то перекатывается — то ли пяточка, то ли коленка, то ли маленькая головка. Я уже знала их ритм: утром тихо, днём активность, вечером — настоящие соревнования по плаванию. Фред стоял за спинкой дивана, и я чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное. Он массировал мне плечи и шею — медленно, уверенно, разминая узлы, которые накопились от долгого сидения и переживаний. Его пальцы нажимали на нужные точки, и я, закрывая глаза, позволяла себе расслабиться. — Как они? — спросил он тихо, кивая на мой живот. — Буйные, — ответила я. — Кажется, устраивают внутри соревнования. Кто дальше пнёт. — Понятно, — усмехнулся он. — Мои гены. Джордж в детстве тоже пинался. — Ты в том числе, — добавила Молли, сидевшая в кресле напротив с вязанием. — Вы оба были невыносимы. Артур до сих пор вспоминает, как я стонала от ваших толчков. Фред сделал вид, что не расслышал, и продолжил массировать мне плечи. В гостиной, помимо нас, сидели члены Ордена. Они прибыли незаметно — под покровом ночи, через зачарованные камины, и теперь расположились кто на стульях, кто на полу, кто стоя у стены. Римус Люпин, бледный, с новыми седыми прядями в волосах, держал в руках свёрток с последними новостями. Кингсли Бруствер, высокий и мрачный, стоял у окна, следя за улицей. Тонкс, с её вызывающе розовыми волосами, сидела на подлокотнике кресла мужа и перебирала платок — нервно, но сдержанно. — Обстановка хуже некуда, — сказал Римус, разворачивая карту с мерцающими метками. — Активность Пожирателей на улицах выросла втрое. Они патрулируют не только Косой переулок, но и магловские районы. Ищут. Спрашивают. Пугают. — И находят, — добавил Кингсли. — Ещё одного волшебника нашли мёртвым сегодня утром. Маглорождённый. Убит на пороге собственного дома. В комнате повисла тяжёлая тишина. Молли отложила вязание, её руки замерли на коленях. Артур, стоя в дверях, сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Есть и похищения, — продолжил Римус. — Оливандер пропал. Прямо из своей мастерской. Никто не видел, никто не слышал. Пришли утром — двери открыты, никого нет. Оливандер. Я закрыла глаза и увидела его. Пожилого мужчину с большими, бледно‑серебристыми глазами, которые сияли, как луны. Он был добрым — по‑своему, по‑стариковски, с лёгкой отрешённостью человека, который видел слишком много волшебников, выбирающих палочки, и запомнил каждую. Я помнила, как он брал мою палочку — тонкую, тёмного дерева, с причудливым узором, — и держал её так, будто она была живая. Он сказал тогда, глядя на меня своими светящимися глазами. — Необычный выбор. Очень сильная. Возможно, сильнее многих. Но вам только предстоит понять, насколько. — Сильнее многих? — переспросила я, ещё не понимая, о чём он говорит. — Сила палочки зависит от волшебника, мисс Блэк‑Лестрейндж. — Он почти не вздрогнул, произнося мою двойную фамилию, как будто привык к любым именам. — Эта палочка выбрала вас. Не вашу мать, не вашего отца. Вас. А значит, в вас есть что‑то, чего нет в них. Что‑то, что эта палочка почувствовала. Я тогда не поняла. Думала, старик просто говорит красивые слова, чтобы успокоить девочку с плохой репутацией. Но теперь, вспоминая его светящиеся глаза и его лёгкую, знающую улыбку, я понимала — он что‑то знал. Он всегда знал больше, чем говорил. А теперь его похитили. Старого, мудрого, беззащитного Оливандера. Зачем? Зачем Пожирателям старый мастер палочек? Может, хотели выведать секреты, может, заставить работать на них, может — просто наказать за то, что когда‑то продал палочку Гарри Поттеру. Я открыла глаза и посмотрела на Римуса. — А кто ещё? — спросила я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Луна Лавгуд, — ответил Римус, и у меня кольнуло в груди. — Странная,но хорошая девушка. Её отец в отчаянии. Луна. Я вспомнила, как она помогала мне в библиотеке на пятом курсе, когда я искала книги по защите. Она молча положила на стопку нужных мне фолиантов тонкую брошюру о фестралах и сказала: «Ты сможешь их видеть. Не бойся». Я тогда ещё не понимала, что она имеет в виду. Теперь понимала. — Дирк Крессвелл, — продолжил Римус. — И гоблины из «Гринготтса». Кровняк, Кровник. Тед Тонкс — отец Доры. Он в бегах, пока жив, но его ищут. — Есть убитые, — тихо добавил Кингсли. — Чарити Бербидж. Преподавательница. Её… Он замолчал, и я поняла, что не нужно договаривать. Я слышала. Все слышали. Чарити Бербидж была убита прямо в доме у Малфоев. И я не хотела знать подробности. — Батильда Бэгшот, — закончил Римус. — Старуха. Долго жила в Годриковой Впадине. Мертва. В гостиной стало очень тихо. Только дрова трещали в камине да где‑то внизу плакал младенец — это Виктуар, дочка Флёр и Билла, почувствовала напряжение взрослых и заплакала в своей колыбели. — Спасибо, — прошептал я, поглаживая живот, успокаивая не только девочек, но и себя. Фред, стоявший за моей спиной, сжал мои плечи чуть сильнее. Я подняла руку и накрыла его ладонь своей. — Это не всё, — сказал Римус, убирая карту. — Пожиратели ведь знают о том, что Рон помогал Гарри, об этом и вы наверное в курсе. Они знают о связи Уизли с Поттером. Знают, что вы их укрывали, помогали, снабжали. Знают, что вы — члены Ордена. — Он обвёл взглядом комнату. — И знают, где вы живёте. Молли побелела, потом покраснела. Она хотела что‑то сказать, но Артур опередил её. — Что ты предлагаешь, Римус? — спросил он. — Вариант есть, — ответил тот. — Дом тётушки Мюриэль. Он защищён чарами Фиделиуса. Хранитель — старый друг Ордена, которому можно доверять. Если вы переедете туда, Пожиратели не смогут вас найти. — Переехать? — Молли вскочила. — Посреди зимы? С беременной девушкой, с детьми, со всем этим… — Мама, — тихо сказал Фред. — Он прав. Если они нас найдут… — Они уже нас нашли, — закончила я. — Поэтому мы до сих пор живы, потому что пока не захотели убивать. Римус, ты сам говорил: они ищут Гарри. Когда поймут, что мы не знаем, где он, или что не скажем, — придут. Со всем, что у них есть. Римус посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. — Да, Эстра. Придут. Рождество в тот год выдалось странным — не таким, как раньше. Я помнила прошлый год, когда Нора гудела от гостей, когда пахло елкой и имбирным печеньем, когда близнецы взрывали хлопушки, а Молли, счастливая и раскрасневшаяся, раздавала свитера с буквами. Теперь всё было иначе. Тише. Осторожнее. Мы не могли поехать за Джинни вместе. Я — не могла. Живот стал таким большим, что втиснуться в зачарованный Форд было бы целым приключением, а аппарировать мне запретили ещё на прошлом приёме. «Никакой трансгрессии, мисс Блэк», — сказала целительница строго, глядя поверх очков. «Даже короткой?» — попыталась спросить я. «Даже мысли не допускайте». Молли и Артур поехали за Джинни в Хогвартс вдвоём. Я осталась дома с близнецами и с Фредом, который с тех пор, как мой живот перешагнул невидимую границу «огромный», взял надо мной шефство. Он подавал мне тапочки, приносил чай, поправлял подушку, не давал вставать со стула без его разрешения. — Фред, я беременная, а не инвалид, — ворчала я, когда он в сотый раз перехватывал меня на полпути к кухне. — Ты — мой инвалид. — отвечал он с такой серьёзностью, что я не могла злиться. — Значит, у меня должны быть хоть какие-то привилегии. Или у тебя? Я запутался. — У меня, — поправляла я. — У меня должны быть привилегии. Например, право самой дойти до чайника. — Чайник уже здесь, — он ставил чайник на стол, который каким-то чудом оказывался рядом. — Что ещё? Может, массаж ног? Ужин в постель? Смена белья? — Ты же уже всё это делаешь, — вздыхала я, но беззлобно. — Значит, я молодец. Я кивала, он улыбался, и мы оба знали, что это такая наша игра — в заботу и сопротивление, в то, чтобы не сойти с ума от страха, который жил где-то там, за стенами Норы, в темноте зимних вечеров. Когда Джинни вошла в дверь — раскрасневшаяся, с белыми снежинками в рыжих волосах, — я сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги (насколько это вообще было возможно с моим животом). Она посмотрела на меня, на мой огромный круглый живот, потом снова на меня, потом на живот. — Эстра! — закричала она и кинулась не ко мне в объятия — к моему животу. Она опустилась на колени, обхватила его руками, прижалась щекой к тугой ткани платья и замерла. Я смотрела на её макушку, на её вздрагивающие плечи и чувствовала, как внутри, под сердцем, девчонки завозились, будто почувствовали тепло. — Привет, — сказала я тихо. — Они тебя тоже рады видеть. — Они пинаются? — спросила Джинни, не поднимая головы. — Постоянно. — Хорошие девочки, — прошептала она в мой живот. — Бейте их там. Сильнее. Чтобы знали, кто тут главный. Фред, стоявший в дверях, усмехнулся. — Джинни, отойди от моей девушки. Ты её пугаешь. — Я не её, я их, — ответила Джинни, наконец поднимаясь и обнимая меня по-настоящему — осторожно, бочком, чтобы не давить. — Ты как? — Как шарик ходячий, — сказала я с улыбкой. — Но относительно живая. — Живая — это главное. Рождество мы отметили быстро, почти без обычной суеты. Молли, несмотря на тревоги, сохранила традицию — вручала вязаные подарки. Я получила огромную коробку, до краёв наполненную маленькими чепчиками, носочками, пинетками. Белыми, розовыми, нежно-жёлтыми. Я перебирала их, ощупывала мягкую шерсть и не могла поверить, что совсем скоро в эту крошечную одежду войдут мои дочери. — Спасибо, Молли, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Не за что, милая, — ответила она, вытирая глаза краем фартука. — Я же их бабушка. Имею право баловать. Фред получил шапку с помпоном — ярко-синюю, с вышитой буквой «F». Джордж — такую же, зелёную. Они надели их, повертели головами, и помпоны смешно подпрыгивали. — Мы похожи на двух балбесов, — сказал Джордж. — Ты — на балбеса, я — на элегантного балбеса, — поправил Фред. — Разницы нет. — Есть, но ты её не видишь из-за недостатка уха. Джордж замер на секунду, а потом расхохотался. Все засмеялись — облегчённо, с надрывом, потому что шутка была на грани, но выдержала. Джордж потрогал левую сторону головы, там, где не было уха, и улыбнулся. — Ладно, брат. Сдаюсь. Я получила ещё один подарок — шарф, связанный самой Молли, с моими инициалами: «Э. Б.-Л.» Синий, мягкий, невероятно тёплый. Я замоталась в него и чувствовала себя укутанной в облако. Время рядом с семьёй пролетело незаметно. Мы не могли встречаться большими компаниями, не могли звать гостей, не могли шуметь. Но мы были вместе. Сидели по вечерам у камина, слушали радио, вязали, шутили. Близнецы что-то мастерили наверху, Молли готовила, Артур чинил то, что можно было починить, и вздыхал над тем, что нельзя. Вот и конец каникул. Вот Джинни не уезжает — остаётся. Артур сказал: «Хватит. Не пущу. Опасности слишком велики». И Джинни не спорила. Я видела в её глазах облегчение пополам с тоской по школе, но она была умной девочкой, понимала, что дом — безопаснее. Январь почти пролетел незаметно. Снег за окном то тает, превращаясь в лужи, то снова чуть выпадает. Мои ноги в сапогах не видны, живот кажется огромным, как арбуз, и девчонки внутри уже не просто пинаются — они устраивают настоящие танцы. Я ложусь на бок, встаю с кровати, ложусь снова — и каждый раз это целое приключение. Срок бьёт в колокольчик. Какой-то месяц — и всё. Или чуть больше, или чуть меньше. Целительница сказала: «Двойня часто появляется раньше, будьте готовы». Готова ли я? Я понятия не имею. Да и тем более целитель подгадала дату примерных родов, это будет начало апреля где-то или конец марта. Но есть кое-что, что меня насторожило сильнее, чем приближающиеся роды. Следы. Я заметила их впервые неделю назад. Выглянула в окно утром и увидела — на грязном снегу, под окном гостиной, чёткие отпечатки ботинок. Большие. Грубые. Не наши. Я позвала Фреда, и он долго стоял, глядя на них, потом вышел, обошёл дом, вернулся хмурым. — Кто-то лазил, — сказал он. — Не сегодня. Но свежие. С тех пор следы появлялись снова. То под одним окном, то под другим. Будто кто-то обходил дом, изучал, искал вход. И следов было много — не один человек. Двое, трое, может больше. Фред строго-настрого запретил мне выходить из дома. Даже на крыльцо. Он сам проверял по утрам — надевал свою тёмно-синюю мантию, брал палочку и обходил участок. Возвращался молчаливым, но ничего не говорил. Только обнимал меня крепче обычного. — Не бойся, — шептал он. — Мы их не пустим. Я не боялась. За себя — нет. За девочек — да. За эту семью, ставшую моей, — всегда. Но один день перевернул всё. Это случилось в последних числах января. Дома никого не осталось — Молли и Артур уехали по делам Ордена (тихо, через камин, чтобы никто не видел), Джинни с Джорджем отправились в сарай за дровами, Фред пошёл проверять дальнюю границу участка, туда, где мы заметили вчера свежие следы. Я осталась одна в большом, тихом доме. Сидела в гостиной, вязала (уже получалось почти ровно), слушала, как потрескивает камин. Девчонки внутри толкались — одна била ножкой в правое ребро, вторая крутилась где-то внизу, давя на мочевой пузырь. — Тише, — прошептала я. — Скоро уже. Потерпите. Холод проник в комнату от распахнутого окна — да, я открыла, чтобы проветрить, потому что Молли всегда говорила, что свежий воздух полезен. Потом я вспомнила, что оставила варежки на лавочке около дома. Те самые, синие, вязаные, что Молли подарила мне на прошлое Рождество. Я так любила их — мягкие, тёплые, с вывязанными оленятами. Мне стало жалко. Снег начнёт таять, они промокнут, испортятся. А деньги сейчас каждая на счету. Я посмотрела на дверь. Фред строго-настрого запретил выходить… но его нет. Джинни с Джорджем нет. Молли и Артура нет. Я просто выйду и сразу вернусь. Два шага до лавочки, взять варежки — и обратно. Что может случиться за минуту? Я тяжело поднялась с кресла, опираясь на подлокотник. Живот тянул вниз, ноги болели, но я справилась. Накинула ту же самую синюю шаль Молли, сунула ноги в сапоги — застегнуть смогла только наполовину, пусть так — и вышла на крыльцо. Холод ударил в лицо. Холодный воздух был прозрачным, колючим, и я вдохнула его полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются свежестью. Снег клочьями блестел под солнцем — белый, ослепительный, с виднеющимися участками земли. Через недельки две снег вообще спадёт и будет потихоньку расцветать цветы. А там и мое с близнецами день рождения на подходе. Варежки лежали на лавочке — вот они, синие оленята на белом фоне. Я спустилась на две ступени, протянула руку… И замерла. Следы. Свежие следы ботинок вели от угла дома прямо к лавочке. Большие, глубокие, ещё не запорошенные снегом. И следы были недавние — может, час назад, может, полчаса. Кто-то стоял здесь, под окном гостиной. Смотрел внутрь. Видел меня. Моё сердце ухнуло вниз, и девчонки внутри замерли, будто почувствовали страх. Я схватила варежки, развернулась и, переваливаясь, как тот самый колобок, бросилась к двери. Но дверь была заперта. Я замерла с рукой на ручке. Я не запирала дверь. Я точно не запирала дверь. Я вышла на секунду, зачем мне ключ? Ключ лежал в кармане. Я сунула руку в карман шали — пусто. Потом в другой — пусто. Ключа не было. Где-то за углом хрустнул снег. Я не стала кричать. Не стала стучать. Я просто нажала на ручку — дверь не поддавалась. Кто-то запер её снаружи. Теперь я слышала шаги. Тяжёлые, медленные, они шли от сарая, обходили дом. Или не от сарая? Со стороны леса? Я не понимала. Я только чувствовала, как колотится сердце, как девчонки внутри затихли в испуге, как холод поднимается от сапог к коленям, к животу, к груди. Я правда не знала, что делать. Не понимала, куда бежать и смогу ли я вообще. Живот тянул к земле, ноги подкашивались, и единственное, что работало в моём теле — это сердце. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые сжимали синие варежки с оленятами. А потом из-за угла вышли двое. Я не слышала, как они появились — только хруст снега, стихающий, когда они остановились, и тяжёлое, прерывистое дыхание. Грубая одежда, кожаные куртки с поднятыми воротниками, лица наполовину скрыты тканью — но не глаза. Глаза я запомню навсегда. Хищные, скользкие, оценивающие. Они смотрели на меня, как волки на загнанную лань, и я чувствовала, как внутри всё обрывается. Они медленно, почти небрежно, начали подходить. Я попятилась — назад, к двери, но дверь была заперта, и я упёрлась боком в деревянные перила крыльца. Дальше некуда. — Вот это да, — сказал первый, высокий, с грубым голосом, который сочился издевкой. — Вот что скрывали Уизли… Такую очаровательную девочку. Второй, пониже, но шире в плечах, противно засмеялся — гортанно, влажно, как будто поперхнулся собственной слюной. — Беллатриса ведь благодарна нам будет, — сказал он, облизнув губы. — Если мы приведём к ней предательницу. Что она сделает со своим выродком, узнав о том, что та предала чистую кровь? — Тем более, — продолжил первый, делая шаг ко мне, — когда этот выродок снюхался с рыжим отбросом. С одним из тех, кто помогает Поттеру. Малфои оценят. Я прижала варежки к груди, чувствуя, как под рёбрами девчонки замерли — ни толчка, ни движения. Как будто они тоже боялись. — Проваливайте отсюда, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем я сама ожидала. — Вы не имеете права. Это частная территория. — Ой, какая грозная, — усмехнулся первый. — Слышал, Грегори? У неё тут права. — Права у тех, кто служит Тёмному Лорду, — ответил второй, и его глаза сузились. — А ты — никто. Даже не Лестрейндж теперь. Просто пузо с ногами. Я хотела ответить, но слова застряли в горле, потому что они рванули одновременно. Схватили меня под обе руки — больно, грубо, пальцы впились в плечи, в предплечья, почти ломая кости. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но с моим животом, с моей тяжестью это было смешно — они даже не пошатнулись. — Отпустите! — закричала я. — Отпустите, ублюдки! И в этот момент мир вокруг сжался, сложился, закрутился в тугую спираль. Крик вырвался из горла — не от боли, от ужаса, от того, что воздух застрял в лёгких и перестал двигаться. Я забыла, каково это — перемещаться таким образом. В прошлый раз, когда меня трансгрессировали, я была готова к этому, и меня держала за руку. Теперь меня тащили враги, сжимали так, что трещали кости, и единственное, что я чувствовала — это вакуум, пустота, ледяной ветер, который бил по лицу, раздирал кожу. А потом земля ударила в колени. Я не поняла, как оказалась на полу. Глаза не сразу сфокусировались. Первое, что я увидела — высокий железный забор, возвышающийся в серое небо, а за ним — поместье. Чёрное, мрачное, с острыми шпилями и окнами, похожими на глаза мертвеца. Малфой-мэнор. Я узнала его по картинкам в «Ежедневном пророке» и по рассказам Ордена. Место, где страх обретает плоть. Меня тащили. Мои сапоги волочились по утрамбованному снегу, оставляя две неровные полосы. Ноги не слушались — то ли от холода, то ли от трансгрессии, то ли от дикого, первобытного страха, который сдавил всё тело. — Иди быстрее, — прорычал один из егерей, дёрнув меня за руку вверх. — Не смей командовать мной, — ответила я, пытаясь вырваться. — Руки убери! Он не убрал. Наоборот, рванул меня в сторону, так что я чуть не упала, и резкая боль пронзила бок — там, где девчонки внутри забились, испуганные, сжатые чужими грубыми руками через моё тело. — Ещё слово, и мы тебя потащим волоком, — прошипел второй. — Беременность не помеха. Я замолчала. Заставила себя дышать ровно, глубоко, хотя лёгкие горели, а в глазах темнело. Ради них. Ради двух маленьких жизней, которые сейчас затихли, прижались друг к другу где-то в темноте моего тела. Я должна была оставаться спокойной. Должна была думать. Должна была выжить. Нас вели по многочисленным коридорам — длинным, холодным, с высокими потолками и чёрными портретами на стенах. Люди на портретах следили за мной, шевелили губами, но я не слышала их голосов. Мраморный пол скользил под ногами, и я то и дело спотыкалась, но меня удерживали за локти, не давая упасть. Потом огромный зал. Высокие стрельчатые окна, тёмный паркет, камин, в котором не горел огонь. Пусто, холодно, тихо. Егеря остановились в центре, и я, пошатываясь, встала между ними. Из-за угла вышла женщина. Я узнала её сразу. Нарцисса Малфой — мать Драко, жена Люциуса. Высокая, тонкая, в строгом тёмном платье с длинными рукавами, которые доходили до самых пальцев. Тёмные волосы с белыми прядями, гладко зачёсаны назад, и цепкий, изучающий взгляд, который скользнул по егерям, потом по мне. Она рассматривала меня открыто, без стеснения — и я чувствовала себя жуком, пришпиленным к доске. Её взгляд опустился ниже, на мой огромный живот, который даже широкий шарф не мог скрыть, и я увидела, как её глаза округлились. Только на секунду. Только на миг. А потом снова стали холодными, непроницаемыми. — Для какой цели вы привели эту девчонку? — спросила она. Голос тихий, спокойный, но в нём было столько стали, что егеря поёжились. — Это дочь Беллатрисы, миссис Малфой, — ответил тот, что повыше. — Мы схватили её у Норы. Думали, вам будет интересно. Нарцисса помолчала несколько секунд, глядя на меня. Потом медленно, очень медленно, сказала: — Отпустите её. Егеря переглянулись, но послушались. Их пальцы разжались, и я, лишённая опоры, рухнула на колени. Удар о холодный кафель — резкая боль в костях, в позвоночнике, в боку. Я вскрикнула сквозь зубы, но не заплакала. Только подтянула руки к животу, закрывая его, защищая. Егеря мгновенно растворились — хлопнула трансгрессия, и они исчезли, оставив меня одну с хозяйкой этого мрачного дома. Нарцисса опустилась на корточки передо мной. Я подняла голову и встретила её взгляд. Внутри меня бушевала ярость — такая горячая, что, казалось, могла растопить снег за окнами. За их выходки, за угрозу опасности для меня и моих детей, за то, что меня втащили в этот ледяной зал, как мешок с картошкой. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Нарцисса. В её голосе не было насмешки. Даже, кажется, было что-то похожее на беспокойство. — Не сильно обременит ли тебя временное нахождение в гостях у родственников? «Родственников». Я усмехнулась. Уголки губ дрогнули в горькой, злой усмешке. — Такие родственники мне в зарницу не упёрлись ни каким боком, — сказала я сквозь зубы. Голос дрожал, но я держалась. — Ни вы, ни ваш муж, ни ваш сын. Я здесь чужая. И хочу уйти. Нарцисса не изменила выражения лица. Только чуть наклонила голову, разглядывая меня. — За такие высказывания любой другой язык бы вырвал, — сказала она спокойно. — Но для этого есть твоя мать. Беллатриса. Она приедет позже. Я почувствовала, как внутри всё переворачивается — от смеси страха и отвращения. Глаза защипало, но я не отвела взгляда. — Эта женщина мне не мать, — сказала я. Каждое слово било наотмашь, как заклинание. Как маленькая победа в этом аду. — Она никогда не была ею. Она родила меня, но не воспитала. Она не кормила меня, не укрывала, не ждала с работы. Она не знает, чего я боюсь, что люблю, во что верю. А я на неё плюю. И ей, и её чистоте крови, и её безумию. Нарцисса смотрела на меня долго, неподвижно. А потом её губы чуть дрогнули — не улыбка, нет, скорее тень понимания. — Ты смелая, — сказала она. — Или глупая. Но Беллатриса… она не прощает предательства. Даже если предатель — её собственная дочь. — Я не предатель, — я упрямо подняла подбородок. — Я просто не стала такой, как она. И это самое лучшее, что я сделала в жизни. Нарцисса выпрямилась. Я осталась сидеть на корточках, прикрывая живот шарфом, свисающим с шеи. Мне было холодно, страшно и дико хотелось, чтобы Фред был рядом. Или Молли. Или кто-то, кто мог бы меня защитить. В зал вошли двое — и я сразу узнала их. Люциус Малфой, высокий, бледный, с длинными светлыми волосами и тростью с серебряным набалдашником. В пальцах он крутил что-то маленькое, похожее на колпачок от флакона. За ним, чуть поодаль, шёл Драко. Он был бледнее, чем я помнила, осунувшийся, со следами усталости под глазами. Он смотрел на меня — и в его взгляде было что-то похожее на замешательство, почти испуг. — Что эта нечисть бестактная делает в моём доме? — голос Люциуса был как лёд. Холодный, высокомерный, брезгливый. Я подняла на него глаза. Дрожь в коленях не прошла, но голос не дрогнул. — Ваши же головорезы меня притащили, — сказала я. — Сами спросите у них, если не знаете. Люциус усмехнулся — уголком губ, беззвучно. — Язык без костей, — заметил он, подходя ближе. — Уизли тебя не научили уважению к старшим. — А вы меня не учили ничего, — ответила я. — Поэтому не ждите уважения. Уизли дали мне дом. Вы дали своей семье — страх и имя, которое ненавидят все. Так что не вам меня учить. Люциус остановился в паре шагов, разглядывая меня так, будто я была чем-то липким, что принесли на ботинке. Он снова усмехнулся и повернулся к жене. — Зачем она здесь? — спросил он. — И что нам с ней делать? Нарцисса бросила быстрый взгляд на мужа, потом на меня. — Её привели егеря. Думали угодить Беллатрисе. — Беллатриса будет в ярости, — заметил Люциус. — Или в восторге. Я уже не разбираюсь в её настроениях. — Меня не волнует её настроение, — сказала я. — Я здесь не по своей воле. Отпустите меня, и я уйду. Никто ничего не узнает. А если нет — Орден найдёт меня. И тогда Малфой-мэнор превратится в руины. Драко, который всё это время молчал, вдруг шагнул вперёд. Его глаза расширились — он узнал меня, наверное. Мы были на одном курсе, виделись в Хогвартсе. Я помнила его надменным мальчишкой, который боялся своего отца. Теперь он выглядел как тень себя прошлого. — Ты та девушка… — начал он. — Из Гриффиндора. Которая носила фамилию… Люциус хмыкнул, постукивая колпачком по ладони. — Смелость — это хорошо, — сказал он. — Но не когда она переходит в наглость. Ты в моём доме. Ты — пленница. И от твоего поведения зависит, как долго ты здесь пробудешь и в каком состоянии. — Я не пленница, — я попыталась встать, но ноги не слушались, и я осталась на полу, опираясь на руку. — Я — гостья, которую пригласили против воли. И если вы думаете, что я буду наслаждаться вашим гостеприимством, ошибаетесь. Люциус посмотрел на жену. Та едва заметно покачала головой — не агрессивно, скорее предупреждающе. — Оставь её, — сказала Нарцисса тихо. — Пока. Беллатриса сама решит. Люциус ещё раз окинул меня взглядом, полным презрения, и развернулся. — В подвал её, — бросил он через плечо. — В ту самую комнату. — Нет, — Нарцисса остановила его жестом. — Комнату для гостей. Она беременна. Люциус обернулся, удивлённый. Посмотрел на мой живот, потом на жену. — Ты с ума сошла? — Она носит детей, — твёрдо сказала Нарцисса. — И если они пострадают в нашем доме, это будет пятно на чести рода. Тем более перед Беллатрисой. — Перед Беллатрисой, — повторил Люциус, как заклинание, и усмехнулся. — Будь по-твоему. Он вышел. Драко задержался на секунду, глядя на меня так, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Только дёрнул плечом и последовал за отцом. Я осталась на полу, с Нарциссой, которая не двигалась, просто смотрела на меня сверху вниз. Её лицо было непроницаемым, как маска, но в глазах — в этих холодных серых глазах — мне почудилось что-то похожее на усталость. Или на жалость. Или на то и другое вместе. — Вставай, — сказала она наконец. — Я провожу тебя в комнату. Я не успела ответить. Потому что на периферии сознания, где-то в глубине коридоров, в самом сердце этого проклятого дома, родился звук, от которого кровь застыла в жилах. Смех. Не тот смех, который я слышала раньше — не громкий, не истерический, не предупреждающий. Этот был другим. Тихим. Медленным. Начинался где-то в груди, поднимался по горлу и вырывался наружу с каким-то влажным, чавкающим звуком, будто человек давился собственной радостью. Он нарастал, приближался, и в нём не было ничего человеческого — только безумие, чистое, незамутнённое, первобытное. Нарцисса побледнела. Я увидела, как её пальцы, лежавшие на поясе, сжались в кулак. — Беллатриса, — прошептала она, и в этом имени прозвучал не страх, а тяжёлое, многовековое принятие неизбежного. Я не успела опомниться. Не успела подняться, не успела отползти, не успела даже закрыть глаза. Двери в зал распахнулись с такой силой, что с петель сорвалась тяжёлая гардина, и мраморный пол вздрогнул. Она влетела внутрь — не вошла, именно влетела, как ураган, как стихийное бедствие, которого невозможно избежать. Её чёрные волосы разметались в стороны, платье развевалось, хотя в зале не было ветра, и глаза — эти чёрные, безумные, горящие глаза — сразу нашли меня. — Доченька, — пропела Беллатриса, и в этом пении слышалось торжество хищника, настигшего добычу. — А я искала тебя. Искала. И нашла. Я хотела что-то сказать. Хотела встать. Хотела убежать. Но её палочка уже описала в воздухе дугу, и проклятие слетело с губ раньше, чем я успела вздохнуть. — Круцио. Мир взорвался болью. Она узнала раньше всех обо мне. Я не знала, что так может быть. Я слышала рассказы, читала в книгах, знала, что Круциатус — одно из трёх Непростительных заклятий, что оно причиняет невыносимые страдания, что его невозможно блокировать щитами. Но знать и чувствовать — это разные вещи. Это как читать о пламени и стоять в горящем доме. Боль прошила каждую клетку моего тела. Она началась где-то в позвоночнике, ударила в рёбра, разлилась по рукам, по ногам, по голове. Я почувствовала, как горят внутренности, как ломаются кости, как кровь превращается в расплавленное железо. Я рухнула на карачки — руки подкосились, и я упала лицом вниз, только чудом успев подставить ладони, чтобы не разбить нос. Я не кричала. Пыталась не кричать. Закусила губу до крови, сжала зубы, но звуки всё равно вырывались — хриплые, сдавленные стоны, которые я ненавидела, потому что они показывали ей мою слабость. Но когда боль стала невыносимой, когда мир вокруг потемнел и остались только искры перед глазами, я закричала. Не так, как в кино. Не громко, не надрывно. А тихо, скупо, выплёвывая звуки вместе с дыханием, потому что на громкий крик уже не было сил. Я посмотрела на бок — потому что держаться прямо было невозможно, потому что живот тянул к полу, потому что внутри, там, где жили мои девочки, что-то дрогнуло. Сжалось. Ударило в ответ. Сильный толчок. Самый сильный за всю беременность. Я почувствовала, как они обе дёрнулись одновременно — будто их тоже пронзила эта боль. И это было страшнее, чем собственные мучения. — Нет, — прошептала я, обращаясь к ним. — Нет, девочки, нет, мама рядом, всё будет… Беллатриса оказалась рядом мгновенно. Я не слышала её шагов — она просто возникла надо мной, как тень, как смерть. И прежде чем я успела понять, её нога ударила меня в плечо, опрокидывая на бок. Я покатилась по холодному мрамору, безуспешно пытаясь прикрыть живот, и остановилась только у ног Нарциссы, которая стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на сестру с выражением, которое я не могла прочитать. Беллатриса нависла надо мной. Она опустилась на корточки, схватила мои запястья и прижала их к полу — так сильно, что кости захрустели. Её лицо было в сантиметре от моего, и я видела каждую морщину, каждый безумный огонёк в чёрных глазах, каждую капельку слюны на губах, когда она говорила. — Ты, — прошипела она, и её дыхание обжигало щёку, — ты посмела. Посмела осквернить чистую кровь. Нашу кровь. Мою кровь. Я не могла говорить. Не могла дышать. Боль от Круцио ещё пульсировала в теле, отдаваясь в каждом суставе, но она отступала, уступая место новому ужасу — тянущей, ноющей боли внизу живота, которая была страшнее любого проклятия. — Ты снюхалась с этими рыжими отребьями, — продолжала Беллатриса, и её голос становился всё громче, всё истеричнее. — С теми, кто помогает Поттеру. С теми, кто предал Тёмного Лорда. Ты носишь под сердцем его щенков. Его! Рыжего ничтожества, который смеёт улыбаться, когда вокруг смерть. Она отпустила одно моё запястье и схватила меня за подбородок, сжимая так, что я не могла отвернуться. — Где они, доченька? Где Поттер? Где эти трое? Где прячете их? Я молчала. Зубы стучали, слёзы текли по щекам, но я молчала. — Не знаю, — выдохнула я наконец. И это было правдой. Я правда не знала, где Гарри, где Рон, где Гермиона. Беллатриса ударила меня — наотмашь, не заклинанием, просто рукой. Пощёчина обожгла щёку, в ухе зазвенело. — Лжёшь! — Я не лгу, — я с трудом повернула голову и посмотрела ей в глаза. — Я никогда не была в вашем совете. Я никогда не была пожирательницей. Я просто хотела жить. И любить. И иметь семью. Чего ты никогда не поймёшь, потому что у тебя нет ничего, кроме ненависти. Беллатриса замерла. На секунду мне показалось, что она ударит меня снова. Но вместо этого она рассмеялась — тем самым жутким, истерическим смехом, который раскатился по залу и заставил портреты на стенах вздрогнуть. — Семью! — выкрикнула она сквозь смех. — Она хочет семью! У неё есть семья.... Я — твоя семья! Тёмный Лорд — твоя семья! А этих рыжих крыс ты выкинешь из головы, или я выкину их сама! — Ты очень дорого заплатишь за это, — прошептала я Беллатрисе, когда Нарцисса подошла ко мне сто бы помочь встать. Беллатриса улыбнулась — мило, почти нежно, и погладила меня по щеке тыльной стороной ладони. — Уже плачу, доченька, — сказала она. — Уже плачу. Каждый день, с того самого момента, как ты исчезла. Но теперь ты вернулась. И мы вместе. Навсегда. Она отступила на шаг и посмотрела на меня сверху вниз — на моё распухшее лицо, на мой дрожащий живот, на мои руки, которые я поджала под себя, чтобы прикрыть детей. — Поедатели, — сказала она, и в её голосе прозвучало такое бесконечное презрение, что мне стало холодно. — Все эти предатели крови. Они испортили всё. Весь мир. Всю магию. И ты стала одной из них. Она обернулась к Нарциссе, которая всё это время стояла молча. — Отведите её в комнату, — приказала Беллатриса. — И пусть кто-нибудь принесёт зелье. Чтобы она не скинула этих щенков раньше времени. Мне нужно, чтобы они родились. Чтобы Тёмный Лорд увидел, какое отродье произвела на свет моя собственная дочь. Нарцисса кивнула и подошла ко мне. Её руки — холодные, но не грубые — подхватили меня под локти, помогая подняться. — Вставай, — сказала она тихо. — И не спорь. Я встала. Ноги дрожали, живот болел, голова кружилась. Но я встала. Я не хотела, чтобы они видели меня на полу. Нарцисса взяла меня под локоть, и мы сделали несколько шагов мимо Беллатрисы. Я чувствовала её взгляд — горячий, безумный, направленный мне в затылок. И когда мы поравнялись с ней, я не сдержалась. — Ты… — прошептала я, едва шевеля разбитыми губами. — Ты просто безумная фанатка Волан-де-Морта. Жалкая, пустая фанатка. Слова вырвались сами. Я не думала о последствиях. Во мне кипела такая злоба, такая боль, такое отчаяние, что они переполнили чашу. Я хотела ударить её — не рукой, нет, словом. Хотела, чтобы эта игла вошла в её безумное сердце и хоть на секунду заставила её задуматься. Беллатриса замерла. Я не видела её лица — только боковым зрением заметила, как напряглась её фигура, как сжались кулаки. На секунду в зале воцарилась мёртвая тишина. Даже портреты перестали шевелиться. А потом она двинулась. Я не успела моргнуть. Её нога — острая, в чёрной туфле на высоком каблуке — врезалась мне под колени с такой силой, что я сложилась пополам и рухнула на пол. Пятая точка, копчик, позвоночник — всё взорвалось болью. Я ударилась затылком о мраморную плиту, и перед глазами поплыли чёрные круги. — Ты, — прошипела Беллатриса, нависая надо мной. — Ты смеешь? Смеешь так говорить со мной? С родной матерью? Она не ударила меня снова — хуже. Она подняла палочку и, даже не произнося заклинание вслух (я видела только движение её губ), послала в меня новую волну Круциатуса. Боль вернулась. Она не уходила. Она просто притаилась где-то в глубине, ожидая своего часа. И теперь, когда заклинание ударило снова, она обрушилась на меня с удвоенной силой — как лавина, как цунами, как конец света. Я не кричала. Я не могла кричать. Лёгкие свело судорогой, голосовые связки отказали. Мир сузился до одной единственной точки — белой, пульсирующей, невыносимой. Я почувствовала, как мои пальцы царапают мрамор, как под ногтями появляется кровь, как спина выгибается дугой. Но самое страшное было не в этом. Девчонки внутри меня забились. Не толчками — конвульсиями. Они сжались, дёрнулись, и я физически ощутила, как им больно. Как проклятие проходит сквозь меня и достаёт их. Как их маленькие сердца колотятся в унисон с моим, как они пытаются спрятаться, забиться в самый дальний уголок моего тела, чтобы спастись. — Нет, — прохрипела я, обращаясь к ним, к себе, к этой безумной женщине. — Не надо… им больно… Мои глаза закатились. Я почувствовала, как всё тело немеет, как сознание начинает отслаиваться от реальности, как звуки становятся далёкими, как картинка расплывается. Боль была повсюду. В каждом миллиметре кожи, в каждой косточке, в каждой мышце. И внизу живота — особенно там. Тупая, тянущая, рвущая. Я боялась, что они не выдержат. Что мои девочки не выдержат. — Пожалуйста, — прошептала я, уже не понимая, кому адресую мольбу. — Пожалуйста… не трогайте их… делайте со мной что хотите, только не… Я не договорила. Сознание улетело — не постепенно, не плавно, а резко, как если бы кто-то выбил из-под меня землю. Последнее, что я помнила — торжествующее лицо Беллатрисы, склонённое надо мной, её смех, который становился всё тише, всё дальше, и тишину. Белую, пустую, болезненную тишину, в которой не было ничего, кроме эха собственного ужаса. А потом — ни боли, ни страха, ни даже мыслей. Только темнота. И где-то внутри — слабый, едва уловимый стук двух маленьких сердец. Они бились. Пока бились. И это было единственное, за что я цеплялась, когда проваливалась в пустоту.