В прошлое по воле смерти

--- Следующий день. Класс Защиты от тёмных искусств. Утро началось с тумана. Шотландский сентябрь обволакивал замок сыростью, и даже магические факелы не могли разогнать промозглую серость. Том Риддл сидел на второй парте — достаточно близко, чтобы учуять профессора первым, и достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания. Абраксас занял место справа, молчаливый и бледный от напряжения. Вокруг шептались слизеринцы: новый преподаватель был красив, молод и явно не из тех, кто позволяет себя игнорировать. Дверь открылась без стука. Гарри Певерелл вошёл в класс так, как будто владел этим местом веками — плавно, бесшумно, с той лёгкой грацией хищника, которая заставляла инстинкты альф и бет в зале напрячься. Сегодня на нём была простая чёрная мантия без вышивки, рубашка с расстёгнутым верхним воротом, открывающая смуглую шею и ключицы. Том заметил тонкий белый шрам в форме молнии — едва заметный, но если присмотреться… Он присмотрелся. И его пальцы сжали перо. — Уберите учебники, — голос Гарри был спокойным, почти ленивым. — Защита от тёмных искусств не выучивается по бумажкам. Сегодня практикуемся. Он прошёл между партами, и запах озона и жжёного сахарного тростника потянулся за ним, как невидимый шлейф. Когда он поравнялся с Томом, то на секунду остановился. Опустил взгляд на идеально ровный пергамент. — Мистер Риддл, — произнёс тихо, так, чтобы слышали только двое. — Вы так напряжены, что готовы треснуть. Я пока не кусаюсь. И ушёл дальше. Том выдохнул — он не заметил, что не дышал. Абраксас бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. --- Занятие шло своим чередом. Гарри показывал щитовые чары, заставляя учеников отражать ослабленные заклинания. Его магия была странной: Том, обладавший острым чутьём, чувствовал, как она пульсирует под кожей профессора — неистовая, древняя, почти живая. Когда Гарри подошёл поправить положение палочки Тома, их пальцы соприкоснулись. Искра. Настоящая, голубая искра проскочила между ними — и кто-то на задней парте ахнул. Гарри не отдёрнул руку. Он замер на три удара сердца, и Том вдруг заметил: ресницы профессора дрогнули, а зрачки расширились, поглотив почти всю зелень. — Вот так, — голос Гарри стал ниже, почти мурлыкающим. — Чувствуете разницу? Том чувствовал. Не разницу в заклинании. Он чувствовал тепло чужой ладони, жар, который проникал сквозь кожу, до кости. Боль в груди, мучившая его со вчерашнего вечера, отступила — и он едва не застонал от облегчения. Его внутренний альфа затих, как побитый пёс, положивший голову на лапу хозяина. — Да, профессор, — ответил он с трудом. Гарри убрал руку первым. Слишком быстро. Том успел заметить, как дрогнули его пальцы. И боль вернулась — резкая, ноющая, как свежая рана. Том стиснул зубы. --- После ужина. Кабинет профессора Певерелла. Кабинет находился в северной башне, где редко гуляли ветра. Том поднялся по винтовой лестнице ровно в девять. Он не взял Абраксаса — как и просил Гарри. Задержался перед дверью с медной табличкой, прислушиваясь к себе. Боль внутри стала почти невыносимой. За день она усилилась, превратившись в острую, как будто кто-то вбивал иглу в солнечное сплетение каждый раз, когда Гарри проходил мимо. Том знал: это плата за сопротивление связи. Но он не был готов подчиниться. Он постучал. — Войдите. Камин пылал, отбрасывая оранжевые блики на стены, заставленные книгами. Гарри сидел в кресле у огня, с бокалом в руке. Не поднялся. Кивнул на соседнее кресло. — Садись. Выпьешь? — Я несовершеннолетний, профессор, — машинально ответил Том, но сел. Гарри усмехнулся — устало, без насмешки. — Ты создал крестраж в шестнадцать. Не думаю, что огневиски тебя испортит. Том промолчал. Он смотрел на Гарри, изучая каждую черту: шрам на лбу, зелёные глаза с золотыми искорками от камина, сильные руки, сжимающие бокал. Вблизи запах энигмы был ошеломляющим. Он чувствовал, как его зрачки расширяются, как дыхание становится чаще. Но он держал лицо. — Кто вы? — спросил он. — Настоящий вопрос: кто вы на самом деле? Вы не преподаватель. Вы слишком… властны для этого. Гарри допил огневиски, поставил бокал на столик и подался вперёд. Теперь их разделяла лишь скамья для ног. Он протянул руку и взял Тома за подбородок — двумя пальцами, приподнимая лицо. — Я тот, кто знает, кем ты станешь, — произнёс Гарри тихо. — Ты создашь крестражи. Потеряешь лицо. Станешь тем, кого будут бояться даже твои сторонники. Он провёл большим пальцем по скуле Тома, и альфа вздрогнул — больше, чем от любого заклинания. — Я видел этот путь. И знаешь, что в нём самое страшное, Том? Не смерть. Не поражение. А то, что в конце не останется никого, кому ты был бы небезразличен. Пустота. Гарри замолчал. В камине щёлкнуло полено. — Но сейчас у тебя есть я. И если ты позволишь, я не дам тебе дойти до этого. Том сглотнул. Его горло двигалось под пальцами Гарри. — А если не позволю? Гарри улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти нежной — и от этого ещё более пугающей. — Тогда я сломаю тебя сам. И соберу заново. Потому что ты — мой, Том Риддл. И никому, даже тебе, не позволено тебя уничтожать. Он отпустил подбородок и откинулся в кресле, давая воздуху между ними остыть. — А теперь говори. Вопросы. Сомнения. Угрозы. Я слушаю. --- Коридор снаружи. Абраксас Малфой. Он не послушался Тома. Конечно, нет. Стоял за дверью, прижавшись спиной к холодному камню, и слушал. Когда Гарри произнёс «мой, Том Риддл», Абраксас замер. Потом медленно, очень медленно сжал палочку. Он помнил первый курс. Тома в мантии, которая была ему велика. Того, кто не знал ни отца, ни матери, но смотрел на мир так, будто весь этот мир был должен ему по гроб жизни. Абраксас тогда подошёл первым. Предложил дружбу. Том принял — как принимают полезный инструмент. Шли годы, и Абраксас понял: он не инструмент. Он влюблён. Глупо, безнадёжно, без всякой надежды на ответ. Но Том никого не подпускал близко — и это было утешением. Хотя бы не только его отвергали. А теперь появился этот. Он отступил на шаг. Потом ещё на один. — Я не сдамся, — прошептал он одними губами. — Не тебе. Не ему. И растворился в темноте коридора, оставив за спиной закрытую дверь.