В прошлое по воле смерти

Гостиная Слизерина. Тот же вечер. Подземелья встретили Тома привычным полумраком и зеленоватым светом из окон под озером. Обычно эта атмосфера успокаивала — влажный холод камня, тихий шелест воды, мерное потрескивание камина. Сегодня ничто не могло заглушить боль. Она стала острее. После дуэли, после того как Гарри касался его лица, после того как нависал над ним, заставляя запрокидывать голову, — боль пульсировала в груди, отдавала в горло, в зубы, в кончики пальцев. Том почти физически ощущал, как его рваная душа скребётся изнутри, пытаясь дотянуться до целой, сильной, спокойной души Гарри. Он сел в кресло у камина, сжав подлокотники так, что дерево жалобно скрипнуло. — Том. — Абраксас опустился на соседний диван, лицо бледное, глаза слишком яркие. — Выпей. Он протянул бокал с огневиски. Том молча взял, опрокинул в себя залпом. Жидкость обожгла горло, но боль не утихла. — Не помогает, — глухо сказал Том. — Ничего не помогает. Абраксас подвинулся ближе. Его пальцы легли на колено Тома — осторожно, почти робко. Он всегда боялся прикасаться к Тому без разрешения. — Том, послушай. Ты сильный. Ты можешь подавить это. Ты не должен подчиняться какому-то... преподавателю, который выше тебя ростом и играет в загадки. — Ты не понимаешь, — Том отбросил его руку. Резко. — Это не влечение. Это связь. Истинная. Я не могу её подавить. Она растёт с каждым часом. Каждым касанием. В глазах Абраксаса вспыхнуло что-то болезненное. Он отодвинулся, вжался в спинку дивана. — Значит, ты всё-таки подчинишься? Станешь его... парой? — Я не знаю, — Том закрыл глаза. Его ресницы дрожали. — Но если боль не прекратится, я готов на всё. В гостиной повисла тишина. Только огонь трещал в камине, отбрасывая пляшущие тени на стены. А потом появился патронус. Серебряный олень — высокий, ветвисторогий — выпрыгнул из камина, обдав Тома знакомым запахом озона и жжёного сахарного тростника. Голос Гарри, низкий и спокойный, разнёсся под сводами: — «Том. Приходи. Третий этаж, северная башня. Сейчас. Я сниму боль». Олень растворился. Том поднялся, пошатываясь. — Не ходи, — прошептал Абраксас. — Том, прошу. Но Том уже шёл к выходу, не оглядываясь. --- Северная башня. Покои Гарри Певерелла. Дверь открылась до того, как Том успел постучать. Гарри стоял на пороге — в одних брюках и расстёгнутой рубашке, босиком. Его волосы были взлохмачены, словно он только что вставал, но глаза смотрели ясно и остро. Он был выше. Том снова напомнил себе об этом, когда Гарри сделал шаг назад, пропуская его внутрь. — Раздевайся, — сказал Гарри, закрывая дверь. Том замер. — Что? — Не полностью. Сними мантию и рубашку. Я хочу видеть, где болит. Том колебался секунду. Потом стянул зелёную мантию, бросил на стул. Рубашка последовала за ней. Он стоял перед Гарри, обнажённый по пояс — бледная кожа, узкие бёдра, выступающие ключицы. Гарри шагнул вперёд. Его ладонь легла на грудь Тома — чуть левее центра, туда, где боль пульсировала ярче всего. Ладонь была горячей, чуть шершавой. Том выдохнул — судорожно, почти всхлипнув. — Здесь? — спросил Гарри. Том кивнул. Голос не слушался. Гарри не убрал руку. Придвинулся ближе, и Том упёрся спиной в дверь. Теперь разница в росте стала почти комичной — Том едва доставал макушкой до подбородка профессора. — Я могу убрать боль, — сказал Гарри, глядя сверху вниз. — Но для этого придётся принять связь. Хотя бы частично. Ты готов? Том закрыл глаза. Его тело дрожало — от боли, от холода, от чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Делай, — выдохнул он. Гарри обхватил его лицо обеими ладонями — широкие, тёплые, пахнущие магией. Потом наклонился и прижался лбом к лбу Тома. Их дыхание смешалось. — Откройся мне, — прошептал Гарри. — Всего на мгновение. И Том открылся. Это было похоже на падение. Не в воду — в небо. Магия Гарри хлынула в него — мощная, древняя, чистая, как горный воздух. Она прошла сквозь рваные края души, склеивая их, затягивая трещины, успокаивая боль. Том вскрикнул — коротко, сквозь зубы — и у него подкосились ноги. Гарри подхватил его, прижимая к себе, и Том повис на нём, уткнувшись лицом в смуглую шею. — Тише, — голос Гарри гудел в груди. — Я держу. Они стояли так долго. Минуту. Пять. Десять. Гарри гладил Тома по спине — широкими кругами, сильно и нежно одновременно. Том чувствовал жар тела энигмы, слышал ровное биение его сердца. И впервые в жизни он не контролировал своё тело — оно слушалось кого-то другого. Когда боль отступила до терпимого уровня, Гарри осторожно отстранился. Посмотрел на Тома сверху вниз. На щеках Тома блестели дорожки слёз — он не заметил, когда это случилось. Гарри провёл большим пальцем по его скуле, стирая влагу. В зелёных глазах мелькнуло что-то — удивление? жалость? — и сразу исчезло. — Лучше? — Да, — голос Тома сел. — Что это было? — Я дал тебе часть своей магии. Временную заплатку для души. Дневник всё ещё нужно уничтожить, но теперь тебе не будет так больно. Том посмотрел на свои руки — они больше не дрожали. Поднял взгляд на Гарри. Хотел сказать что-то колкое, защитное — но не нашёл слов. — Почему ты так добр ко мне? Я не заслужил. — спросил он вместо этого. — Никто не заслуживает, — Гарри провёл пальцами по его щеке, оставляя горячий след. — Потому что ты — мой, — сказал он спокойно. — А я не бросаю своё в агонии. Он подошёл к шкафу, достал чистую рубашку — явно свою, большую — и протянул Тому. — Надень. Оставайся здесь сегодня. Не хочу, чтобы ты шатался по замку в таком состоянии. Том взял рубашку. Ткань пахла Гарри — озоном и сахарным тростником. Он натянул её, и она упала до середины бедра. — Ты спишь на кровати, — Гарри указал на широкую постель под палдахином. — Я на диване. — Но это ваша комната… — Наша, — поправил Гарри. — На время. Том лёг в постель, укрылся одеялом, пахнувшим профессором. Гарри устроился на диване, повернувшись к нему спиной. Но через несколько минут Том услышал, как он поднялся. — Что такое? — Больно? — Гарри подошёл к кровати, сел на край. — Твоя душа всё ещё зовёт. — Немного, — признал Том. — Но меньше, чем раньше. Гарри помолчал. Потом лёг рядом — поверх одеяла. Положил руку на грудь Тома, туда, где пульсировала боль. Ладонь была тяжёлой и горячей. — Спи, — сказал он. — Я посторожу. Том закрыл глаза. Впервые за много лет он почувствовал не холод, а тепло рядом. Не одиночество. --- Кабинет Дамблдора. Тем же вечером. Альбус Дамблдор сидел за столом, перебирая струны магического детектора. Прибор показывал странные колебания — мощную вспышку неизвестной магии в северной башне. Рядом с ней пульсировала тёмная метка, которую Дамблдор научился распознавать ещё год назад — след магии Тома Риддла. — Интересно, — пробормотал Дамблдор, снимая очки. — Очень интересно. Он поднялся и подошёл к клетке с фениксом. Фоукс спал, свернувшись в клубок. — Что ты думаешь о новом профессоре Певерелле, друг мой? — спросил Дамблдор у птицы. Фоукс открыл один глаз и снова закрыл. —Вот и я о том же, — вздохнул Дамблдор. — Слишком много совпадений. И слишком большая сила. Нужно будет присмотреться. Дамблдор достал из стола небольшое серебряное зеркальце и прошептал в него имя. Через секунду в зеркале появилось лицо — бледное, с острыми чертами и светлыми волосами. — Мистер Малфой, — позвал Дамблдор мягко. — Нам нужно поговорить о профессоре Певерелле. И о Томе. Ты знаешь, где они сейчас? Пауза. Абраксас отвел взгляд. — В башне. Вместе. Он… — юноша запнулся. — Он его истинный, профессор. Энигма. Том теряет контроль. Дамблдор улыбнулся — холодно, задумчиво. — Благодарю вас, Абраксас. Вы поступили правильно, что сказали. Он прервал связь и вернулся к креслу, поглаживая бороду. — Вот как. Значит, всё идёт по плану. — Он посмотрел на клетку с фениксом. Фоукс спал, свернувшись клубком. — Энигма в Хогвартсе. Истинная пара Тома. Это может быть опасно… или очень полезно.