В прошлое по воле смерти

Пять дней спустя. Хогсмид, выходной. Гарри не хотел отпускать Тома одного, но ученикам седьмого курса разрешали посещать деревню в выходные, а Том настоял, что ему нужно купить новые пергаменты и забрать заказ из «Сладкого королевства» — слабость к шоколадным лягушкам у него сохранилась даже после исцеления души. — Я не ребёнок, — сказал Том, застёгивая мантию. — И я не могу всё время прятаться за твоей спиной. Это вызовет подозрения. Гарри нехотя согласился. Но перед выходом вложил в ладонь Тома маленький серебряный амулет — холодный, гладкий, с едва заметной руной на обороте. — Если почувствуешь опасность — сожми его. Я буду рядом через секунду. Том хотел возразить, но увидел выражение зелёных глаз и промолчал. Амулет надел на шею, спрятав под рубашку. Металл быстро нагрелся от тела и перестал напоминать о себе. --- Хогсмид. Переулок. Том не успел даже крикнуть. Абраксас наложил Петрификус Тоталус раньше, чем пальцы Тома коснулись палочки. Тело одеревенело — руки прилипли к бокам, ноги слиплись в одну неподвижную колонну. Только глаза остались живыми. Они смотрели на Абраксаса с ненавистью и растущим, липким ужасом. Абраксас огляделся. Улица была пуста — выходной день, все в «Трёх мётлах» или «Сладком королевстве». Он схватил Тома за плечо, развернул к себе и пихнул его в сторону какой-то подворотни между улицами. Абраксас подошёл медленно. Мантия расстёгнута, глаза блестят — холодной, расчётливой похотью. — Ты так долго играл со мной, Том, — прошептал он, проводя пальцем по щеке окаменевшего старосты. — Дразнил. Позволял надеяться. А потом бросил ради этого выскочки. Он щёлкнул пальцами. Фините — на нижнюю половину тела Тома. Ноги обрели подвижность, но руки и корпус остались скованными. Том пошатнулся, но Абраксас подхватил его, толкнул к стене. Шершавый камень впился в спину через тонкую ткань рубашки. — Раздеться я тебе помогу, — усмехнулся Малфой. Мантия упала на землю. Пуговицы рубашки разлетелись по грязной мостовой — тихий, жалобный звон. Холодный воздух коснулся груди, живота. Том сжал зубы так, что челюсть свело. Абраксас принялся за брюки — ремень, пуговица, молния. Ткань поползла вниз, обнажая бёдра. — Абраксас, — выдавил Том сквозь окаменение. Голос был чужим, сдавленным. — Если ты это сделаешь, я убью тебя. Не он. Я. — Не убьёшь, — Абраксас стянул с него брюки и бельё одним движением. — Ты будешь молчать, потому что тебе будет стыдно. Ты — гордый Том Риддл, которого трахают в грязном переулке, как никчёмную шлюху. Он схватил Тома за волосы, рванул вниз. Том упал на колени — острые камни впились в кожу, разрезали. Тёплая кровь потекла по голени. Абраксас встал перед ним. Расстегнул ширинку. — Открой рот. Том сжал губы. Абраксас сжал его челюсть пальцами — больно, до хруста — и разжал насильно. — Не усложняй. Том почувствовал, как его голова дёрнулась вперёд. Горячее, грубое ворвалось в рот, перекрывая дыхание. Он захлебнулся, закашлялся, но Абраксас держал крепко, не давая отстраниться. Слюна потекла по подбородку. Слёзы выступили на глазах — не от боли, от унижения. Такого с ним не делал никто. Никогда. — Хороший мальчик, — прошептал Абраксас, двигая бёдрами. — А говорил, что не омега. Том зажмурился. В голове стучала только одна мысль: амулет. Где амулет. Он помнил, что повесил его на шею перед выходом. Сейчас амулет болтался где-то на груди, придавленный телом. Но руки не двигались. Пальцы не слушались. Абраксас отстранился. Вытер губы Тома тыльной стороной ладони. Том сплюнул кровь — он прокусил себе щёку, чтобы не закричать. — Теперь второе, — Малфой повалил его на землю, перевернул на живот. Щекой в грязь. Запах сырой земли, мочи и ржавчины ударил в ноздри. — Будешь лежать смирно — я сделаю быстро. Том почувствовал, как его раздвигают. Как что-то твёрдое упирается туда, куда не должно. А потом — резкая, рвущая боль, от которой потемнело в глазах. Абраксас вошёл в него одним толчком. Ни смазки. Ни подготовки. Том вскрикнул — хрипло, надрывно, впервые за всё время. Голос разбился о стену переулка и рассыпался. — Тише, тише, — Абраксас навалился сверху, тяжело дыша в ухо. Дыхание было горячим, воняло потом и табаком. — Терпи. Ты же сильный. Боль была невыносимой. Том чувствовал, как что-то рвётся внутри. Как горячая влага стекает по бёдрам, смешиваясь с кровью из разбитых коленей. Но сквозь боль, сквозь тошноту и унижение, он понял: его левая рука, прижатая к груди, чуть-чуть согнулась. Окаменение ослабевало. Может, от шока. Может, от того, что Абраксас был плохим магом и держал заклинание на честном слове. Том сжал пальцы. Дотянулся до амулета. Обхватил его — маленький серебряный кружок. И нажал. Металл нагрелся, обжёг кожу — и в ту же секунду где-то далеко, в замке, Гарри услышал беззвучный крик. Абраксас ничего не заметил. Он двигался внутри Тома — тяжело, грязно, что-то шепча про любовь и месть. Том лежал неподвижно, считая секунды. Три. Два. Один. --- Треск аппарации. Гарри появился в переулке, как чёрная молния. Он не сказал ни слова. Его руки дрожали — от ярости, от ужаса. В глазах потемнело на секунду. Он просто схватил Абраксаса за затылок и швырнул в стену с такой силой, что камень треснул. Малфой рухнул на землю, обмякший, без сознания. Гарри даже не посмотрел, жив ли он. Он опустился на колени рядом с Томом. Грязь и кровь пропитали брюки. Том лежал на боку, обнажённый, сжавшийся в комок. Его губы шевелились, но звука не было. — Не смотри, — прошептал Гарри, накидывая на него свою мантию. Ткань пахла озоном и домом. — Не смотри на меня. Закрой глаза. Том закрыл. Его тело трясло крупной дрожью. Зубы стучали. Он не плакал — слёзы кончились. Гарри осторожно приподнял его, прижал к себе. Одной рукой достал палочку — пальцы не слушались, пришлось перехватить дважды — и наложил очищающие чары, заживляющие. Насколько это было возможно в переулке, среди грязи и запаха крови. Том шипел от боли, но не открывал глаз. Только вцепился пальцами в рукав Гарри — так сильно, что побелели костяшки. — Я здесь, — повторял Гарри, гладя его по спине. — Я здесь. Всё кончено. Я тебя заберу. Он аппарировал прямо в свои покои, не выпуская Тома из рук. --- Покои профессора Певерелла. Гарри уложил Тома на кровать. Простыни были чистыми, пахли лавандой. Том лежал неподвижно, глядя в потолок. Одеяло он сжимал пальцами — побелевшие суставы, тонкая кожа натянута. Гарри не задавал вопросов. Он молча накладывал целительские заклинания — одно за другим. Останавливая кровь. Затягивая разрывы. Убирая боль. Том вздрагивал при каждом прикосновении палочки, но не отстранялся. — Ты будешь в порядке, — сказал Гарри наконец. Голос сел. — Физически — да. Всё заживёт. — А морально? — голос Тома был чужим. Пустым. Словно говорил не он, а кто-то изнутри. — И морально, — Гарри взял его за руку. Ладонь Тома была ледяной. — Со временем. Я помогу. Том молчал долго. Потом повернул голову, посмотрел на Гарри. В его глазах не было слёз. Только пустота. И тихая, ледяная ярость, припорошенная шоком. — Я хочу, чтобы он умер, — сказал Том. Губы почти не двигались. — Не в Азкабане. Не от чужой руки. Я сам. Позже. Когда смогу встать. Гарри кивнул. — Тогда я сохраню его для тебя. Он наклонился и поцеловал Тома в лоб — бережно. Долгим, сухим поцелуем. Губы коснулись холодной, влажной кожи. — А сейчас — отдыхай. Я буду рядом. Том закрыл глаза. Гарри сел на пол у кровати, положив голову на край. Не смыкал век всю ночь, слушая, как Том мечется в кошмарах. Слушая его сбитое дыхание, приглушённые стоны, скрип зубов.