Одеяло

Четверг выдался тяжёлым. Низкие свинцовые тучи хмурили небо над Порту с самого утра, а к обеду разразился дождь — не летний, ласковый, а осенний, пронизывающий, словно вгоняющий занозы в самые кости. К вечеру ветер с Дору разогнал облака, но воздух остался липким и сырым, как старая, заплесневелая тряпка. Район под мостом Луиша I в такую погоду выглядел особенно безрадостно. Гранитные стены блестели от влаги, фонари отбрасывали тусклый, болезненный свет, а тени от арок, словно искажённые пальцы неведомого чудовища, тянулись по мостовой. Воздух же пропитался тяжёлым смешением запахов реки, мочи и жареной рыбы из придорожных заведений. Тьяго готовился весь день. Это место под мостом не было простой норой. Прямо под самой опорой, в углублении, где когда-то давно покоились забытые лодки, Тьяго устроил нечто вроде штаба. Бетонные стены, грубый деревянный пол, низкий потолок, который заставлял бы высоких гостей пригибаться. В центре — длинный стол из необработанной сосны, несколько стульев, а на стенах — пара старых карт Порту и вырезанная из журнала фотография Марадоны. Освещение — переносные лампы на аккумуляторах, развешанные по углам. Уют здесь искали напрасно, да и не это было нужно. Здесь царила власть. Его власть. За час до прихода Жуана Тьяго расставил людей. Паулу — у входа, за колонной, чтобы принять гостя и мгновенно доложить. Жорже — внутри, у стены, скрестив руки на груди, как немой укор. Мигель и ещё трое — снаружи, на подходах, следить за обстановкой и пресекать любые попытки проникновения. Оружие Тьяго запретил. Никаких стволов. Это было его условие. Если Жуан приходит в гости — то он гость, а не противник на поле боя. К тому же Тьяго хотел показать, что он не боится. Что он готов встретить врага с пустыми руками и быть уверенным в победе. — Никто не стреляет, — сказал он своим людям. — Никто не угрожает. Вы — мебель. Красивая, устрашающая, но мебель. Я говорю — вы молчите. Я делаю жест — вы делаете. Поняли? Поняли. Но по их глазам было видно — нервничают. Жуан Альварес — это не братья Силва из Фару. Это имя, заставлявшее трепетать даже видавших виды полицейских. Он пришёл. Без пятнадцати восемь к мосту подкатила машина. Жёлто-зелёное такси, с потрёпанным логотипом на двери. Из него вышел Жуан — в одиночестве, без охраны, без водителя, без оружия. На нём был темно-серый пиджак поверх чёрной водолазки, на ногах — туфли, которым не были страшны лужи. В руке — пакет из коричневой бумаги, перевязанный бечёвкой. Паулу, дежуривший у входа, напрягся. — Добрый вечер, — сказал Жуан, кивнув Паулу. Тот не ответил, лишь отступил в сторону, пропуская гостя. Жуан вошёл в штаб так, словно заходил сюда каждый день. Огляделся. Кивнул стенам, столу, картам. Посмотрел на Жорже, застывшего у стены со сжатыми кулаками. Улыбнулся — не ему, скорее самой ситуации. — Уютно, — сказал Жуан, повесил пиджак на спинку стула и сел за стол. — Тесно, конечно. Но уютно. Как в гробу. Тьяго сидел напротив. Он хотел встать при входе гостя — это было бы вежливо, по-хозяйски. Но он заставил себя остаться на месте. Он хозяин. Хозяин не встаёт. — Рад, что ты пришёл, — сказал Тьяго, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Врёшь, — ответил Жуан. — Ты не рад. Ты нервничаешь. И правильно делаешь. Он положил пакет на стол. Развязал бечёвку. Достал бутылку — «Тейлорс» 1994 года. Поставил на стол. — Я принёс вино. Твоё, как я понял, пить невозможно. Так что будем пить моё. — Это моя территория, — сказал Тьяго, чувствуя, как его загоняют в угол. — Здесь я решаю, что пить. — Тогда выпей своё, — пожал плечами Жуан. — А я выпью своё. У каждого свой вкус. У тебя — дешёвый, у меня — дорогой. Ничего личного. Он достал из внутреннего кармана штопор. Тьяго не знал, что у него есть штопор — при входе не проверили. Жуан ловко откупорил бутылку, разлил вино по двум бокалам (Тьяго поставил их на стол заранее, по всем правилам гостеприимства), отодвинул один бокал к Тьяго, второй взял себе. — За знакомство, — сказал Жуан и сделал глоток. Тьяго сидел, не притрагиваясь к бокалу. Он чувствовал, что проигрывает. С первой секунды. С первого слова. Он пригласил Жуана на свою территорию, чтобы показать силу, а Жуан вёл себя так, будто это он здесь хозяин. — Ты хотел поговорить, — сказал Жуан, ставя бокал на стол. — Говори. Я слушаю. Но только без этого… как его… пафоса. Без «я будущее, ты прошлое». Просто по делу. — По делу так по делу, — Тьяго подался вперёд, положив локти на стол. — Вокзал — мой. Ты его не получишь обратно. Я пришёл не торговаться. Я пришёл сказать: мы можем не мешать друг другу. Ты остаёшься в старом городе. Я работаю на вокзале и под мостом. Граница — улица 31 de Janeiro. Всё, что к западу — твоё. Всё, что к востоку — моё. Жуан слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. — Это всё? — спросил он, когда Тьяго закончил. — Всё. — Тогда слушай меня, мальчик. Я не делю город с теми, кто не заработал право его делить. Ты здесь две недели. Я — двадцать лет. Ты разбил один бар. Я построил целую сеть. Ты привёл семерых оборванцев. У меня — полсотни человек, которые готовы умереть за меня. Не потому, что я им плачу, а потому, что я их не бросаю. Жуан откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. — Ты ничего мне не предлагаешь, мальчик. Ты требуешь. А требовать может только тот, у кого есть что-то, кроме наглости. Что у тебя есть? Вокзал? Я могу забрать его за неделю. Твои люди? Я могу купить их за час. Твоя жизнь? Я могу взять её прямо сейчас, и никто не скажет ни слова. Он замолчал. В штабе повисла тишина, которую нарушало только тяжёлое дыхание Тьяго. — Но ты не забрал, — сказал Тьяго тихо. — Ты здесь. Ты слушаешь. Значит, тебе что-то нужно от меня. Жуан посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В серых глазах мелькнуло что-то — уважение или усталость. — Ты не глуп, — сказал он наконец. — Это хорошо. Глупых я убиваю. С умными — разговариваю. Он взял бутылку, налил себе ещё вина. Тьяго протянул свой бокал — молча, без просьбы. Жуан наполнил и его. — Вот что я тебе скажу, — Жуан поставил бутылку на стол. — Ты остаёшься на вокзале. Но ты платишь мне десять процентов от дохода. Не за крышу — за то, что я не мешаю тебе работать. Это первое. Второе: твои люди не появляются в старом городе без моего разрешения. Третье: если у тебя проблемы с кем-то ещё — ты решаешь их сам. Я не твой адвокат и не твоя армия. Тьяго сжал зубы. Десять процентов. Это было унизительно. Это было напоминанием о том, кто здесь хозяин. Но это было и признанием — Жуан не собирался выбивать его силой. По крайней мере, сейчас. — А если я откажусь? — спросил Тьяго. — Ты не откажешься, — ответил Жуан спокойно. — Потому что ты умный. А умные понимают, что десять процентов — это дёшево за жизнь. Твою и твоих людей. Тьяго молчал. Минуту. Две. Потом кивнул. — Десять процентов, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от злости. — Но только с вокзала. Всё, что под мостом — моё, без твоей доли. — Под мостом нет денег, — усмехнулся Жуан. — Только твои амбиции. А они пока не облагаются налогом. Он поднял бокал. — За сделку, мальчик. И за то, чтобы ты не делал глупостей. Тьяго поднял свой бокал. Чокнулся. Выпил. Вино было горьким — или это была просто горечь во рту.