Одеяло

В квартиру Тьяго Жуан вошёл без приглашения — потому что Тьяго сам открыл дверь и молча отступил в сторону. Не пожали рук. Не сказали «здравствуй». Просто посмотрели друг на друга — и оба поняли, что этот вечер не будет похож на предыдущий. — Я думал, ты откажешься, — сказал Жуан, оглядывая спартанскую квартиру. Чистые стены, минимум мебели, огромная кровать посреди комнаты. Никаких фотографий, никаких безделушек. Жилище человека, который не планирует задерживаться. — Я думал, ты не придёшь, — ответил Тьяго. — Оба ошиблись. Жуан прошёл к столу, поставил принесённую с собой бутылку — новую. Тьяго достал бокалы, они сели друг напротив друга, как в ресторане, но без зелёных ламп и нейтральной территории. Только стены, только они, только тишина, нарушаемая стуком дождя по окнам. — Зачем ты пришёл? — спросил Тьяго, не притрагиваясь к бокалу. Жуан пожал плечами. — Может быть, я хочу понять, кто ты на самом деле. Не тот мальчишка, который разбивает бары и требует невозможного. А тот, кто остаётся, когда никто не смотрит. — А может быть, тебе просто скучно? — усмехнулся Тьяго. — Возможно, — Жуан сделал глоток. — Или, может быть, я устал быть королём. И мне захотелось побыть… никем. Хотя бы на час. Тьяго посмотрел на него долгим взглядом. Впервые за всё время их знакомства он увидел не homem do leme, не ледяного стратега, а просто мужчину с усталыми глазами. И в этом взгляде мелькнуло что-то, не имеющее отношения к деньгам, территории или власти. Он взял бокал, чокнулся с Жуаном. — На час, — сказал Тьяго. — А потом ты уйдёшь, и мы снова враги. — Договорились, — кивнул Жуан. Они пили молча. Говорили ни о чём. Смеялись над чем-то, что не требовало объяснений. И где-то между вторым и третьим бокалом расстояние между ними исчезло. Не потому, что они забыли, кто они. А потому, что решили забыть. Хотя бы на один вечер. Тьяго отставил бокал первым. Подошёл к Жуану вплотную, посмотрел в глаза тем самым немигающим взглядом — и улыбнулся. — Ты давно был с мужчиной, старик? Жуан не дрогнул. Он смотрел на Тьяго ровно, спокойно, но в глубине серых глаз что-то шевельнулось. — А ты думаешь, это твоё дело? — ответил он, не отодвигаясь. — Думаю, что да, — сказал Тьяго и положил ладонь на его бедро. — Потому что сегодня ты будешь со мной. Жуан усмехнулся — коротко, с вызовом. — С тобой? Или под тобой? Уточни. Тьяго приблизился вплотную, почти касаясь губами его уха. — А ты боишься уточнять? — прошептал он. — Боишься, что окажется — подо мной? Жуан мог встать и уйти. Мог ударить. Мог рассмеяться. Но не сделал ни одного из этих движений. Потому что в этой наглости, в этом «я беру, что хочу», он узнал себя двадцатилетней давности. И ему захотелось узнать, чем это кончится. Он не сдался. Принял вызов. Разделись без спешки, без лишних слов. Как два бойца перед схваткой. В темноте комнаты, освещённой тусклым светом из окна, их тела казались вылепленными из одного материала — жилистые, сильные, покрытые шрамами, которые никто из них никогда не объяснял. Жуан привык быть сверху. Всегда. В каждой постели, в каждой роли, в каждой жизни. Он входил в комнату — и комната становилась его. Он входил в тело — и тело подчинялось. Это было так же естественно, как дышать. Поэтому когда Тьяго попытался перехватить инициативу с первой же секунды, толкнув Жуана на кровать, Жуан не полетел. Он устоял. Схватил Тьяго за запястья, развернул и прижал спиной к стене — сильно, с глухим ударом. — Ты забываешься, мальчик, — сказал он, дыша в лицо Тьяго. — Я не одна из твоих подстилок с вокзала. Тьяго не сопротивлялся. Секунду. А потом резко дёрнулся, высвободил одну руку, схватил Жуана за затылок и впился в его губы поцелуем — жёстким, почти злым, с прикусом нижней губы. Жуан ответил. Не потому, что хотел подчиниться, а потому, что не умел отступать. Его поцелуй был требовательным, властным — он кусал в ответ, вжимал Тьяго в стену бёдрами, не давая ему пошевелиться. — Будешь так себя вести, — прошептал Тьяго в губы, — я свяжу тебя. И не посмотрю, что ты король Порту. — Попробуй, — ответил Жуан и снова поцеловал его, глубоко, почти грубо. Они переместились к кровати, борясь на каждом шагу. Жуан опрокинул Тьяго на спину, навис сверху, прижимая его плечи к матрасу. Его губы скользнули по шее Тьяго, оставляя влажные следы, спустились к ключице, прикусили — достаточно сильно, чтобы остался след. Тьяго зашипел от смеси боли и удовольствия. А потом сделал то, чего Жуан не ожидал — расслабился. На секунду. Выждал. И когда хватка чуть ослабла, рванулся вверх, перекатился, и вот уже он сверху, прижимая запястья Жуана к кровати над его головой. — Нет, — сказал Тьяго тихо, почти шепотом, но с металлом в голосе. — Сегодня я веду. Ты у меня в гостях, старик. И я не люблю, когда гости командуют. Жуан дёрнулся — привычка, рефлекс. Но Тьяго держал крепко. Не силой — неожиданностью. Жуан не привык, чтобы его держали. Он не привык, чтобы кто-то был сверху. Он не привык чувствовать себя… уязвимым. — Ты пожалеешь, — выдохнул Жуан, но в голосе не было угрозы. Было любопытство. И злость. И что-то ещё, чему он не давал названия. — Посмотрим, — ответил Тьяго и снова поцеловал его. Этот поцелуй был другим. Не агрессивным — жадным. Тьяго впустил язык медленно, глубоко, смакуя сопротивление. Жуан не отвечал — сначала. Потом его губы раскрылись, и он вдруг понял, что проигрывает. Не в драке — в игре, в которую сам согласился играть. И проигрывает с каким-то странным, давно забытым удовольствием. Он попытался перехватить инициативу — перекатиться, оказаться сверху, хотя бы сравнять счёт. Но Тьяго был быстрее. Он чувствовал каждое движение Жуана за долю секунды до того, как оно начиналось. Блокировал бёдра, прижимал плечи, целовал — снова и снова, не давая опомниться. — Отпусти, — потребовал Жуан, но это прозвучало не как приказ, а как просьба. И он это услышал. И это его разозлило ещё больше. — Не отпущу, — ответил Тьяго, проводя губами по его шее, вдоль пульсирующей жилки. — Ты хотел узнать, кто я такой? Узнаешь. Все. До конца. Он прикусил кожу на шее Жуана — несильно, скорее обозначая место. Потом лизнул. Потом прикусил снова, чуть сильнее, втягивая кожу в рот. Жуан дёрнулся — не от боли, от неожиданности. Его никто не кусал уже лет пятнадцать. Он сам кусал. Но чтобы его… — Ты… — начал он, но Тьяго закрыл ему рот поцелуем, жёстким, властным, не оставляющим места для слов. Жуан перестал сопротивляться. Не потому, что сдался — потому что понял: это не та битва, которую он выиграет сегодня. И, возможно, он не хочет её выигрывать. Возможно, он хочет проиграть. Всего один раз. Только сегодня. Тьяго двигался медленно, чувственно, с той же уверенностью, с какой входил в бар с монтировкой. Он изучал тело Жуана, как новую территорию — внимательно, жадно, без спешки. Его губы скользили по груди, по животу, по внутренней стороне бёдер, возвращались к губам, снова уходили вниз. Каждое прикосновение было поцелуем. Каждый поцелуй — заявлением о праве собственности. Жуан закрыл глаза. Это было унизительно. Это было восхитительно. Это было то, чего он не позволял себе двадцать лет — отпустить контроль, отдаться, не думать, не решать, не управлять. Просто быть. Быть ведомым. Быть пассивом. Впервые в жизни. Когда Тьяго вошёл в него — медленно, почти нежно после всей той жёсткости, что была до этого, — Жуан выгнулся навстречу, вцепившись в простыни. Потому что держаться за Тьяго было бы признанием поражения. А он ещё не был готов признавать. Но он уже проиграл. И это было прекрасно. Тьяго целовал его в шею, в плечи, в уголки губ, пока двигался внутри. Шептал что-то — португальские ругательства, проклятия, обещания. Жуан не разбирал слов, только чувствовал ритм, напор, жар. — Смотри на меня, — потребовал Тьяго, перехватывая его лицо ладонью. — Открой глаза. Смотри. Жуан открыл глаза. В полумраке комнаты их взгляды встретились — серые и карие, ледяные и горячие. И в этот момент Жуан понял, что проиграл окончательно. Не в постели — в чём-то большем. Этот мальчишка, этот наглый, дерзкий, невыносимый мальчишка забрался под его кожу. И теперь сидел там, перетягивая одеяло на себя. Он кончил первым — с тихим, сдавленным стоном, который Тьяго поймал губами. А следом, через несколько толчков, кончил и Тьяго, уткнувшись лицом в изгиб шеи Жуана и оставляя на коже мокрый след от поцелуя. Они лежали в темноте, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетённые, как два корня одного дерева. Жуан чувствовал, как сердце Тьяго бьётся о его грудь — часто, молодо, жадно. — Ты… — начал Жуан, но Тьяго снова поцеловал его, не давая закончить. — Молчи, — сказал он в губы. — Не порти момент. Ты можешь командовать всем Порту, но сейчас — молчи. И Жуан замолчал. Впервые в жизни — замолчал, потому что ему сказали. Под утро они заснули в обнимку — непривычно, неуклюже, как два зверя, которые впервые делят одну берлогу. Тьяго обнимал Жуана со спины, уткнувшись носом в его затылок, руки сцеплены у него на груди. Жуан лежал неподвижно, как бревно, но не отстранялся. А потом, сквозь сон, Тьяго перетянул одеяло на себя. Это было неосознанное движение — замёрз, привык спать один, просто потянул. Одеяло соскользнуло с плеча Жуана, открывая его на холодный утренний воздух. Жуан проснулся, но не пошевелился. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как стынет кожа, а в груди стынет что-то ещё. Он — Жуан Альварес, homem do leme, человек, который двадцать лет держал в страхе половину Порту — лежал голый на чужой постели, без одеяла, потому что какой-то мальчишка перетянул его на себя. И в этом жесте было больше власти, чем во всех их вчерашних переговорах и ночных схватках вместе взятых. Тьяго даже не проснулся. Он спал, сжимая край одеяла в кулаке, как ребёнок, который боится, что у него отнимут единственное, что у него есть. Жуан смотрел на него несколько минут. На шрам на скуле, на взлохмаченные волосы, на приоткрытые губы, из которых выходило ровное, спокойное дыхание. И вдруг понял, что этот парень — не симптом. Не игрушка. Не временное развлечение. Он — будущее. И это будущее, чёрт возьми, бесцеремонно утащило одеяло, даже не подумав извиниться. Жуан попытался вернуть его — осторожно, стараясь не разбудить. Но Тьяго, даже во сне, стиснул край крепче и что-то прошептал: угрозу или мольбу, не разобрать. — Упрямый сукин сын, — беззлобно пробурчал Жуан и отвернулся к стене, уступив одеяло мальчишке. Он не замёрз. Напротив, его разжигало — злость, унижение, и то странное чувство, что это самое унижение грело сильнее любого одеяла.