Одеяло

Неделя пролетела незаметно. Жуан старался делать вид, что ничего не изменилось. Он просыпался, пил утренний кофе, проводил встречи, разбирал счета, отдавал распоряжения. Высокий воротник сменил водолазку – лето, жара, но воротник всё равно поднят. Близнецы молчали, но видели всё. Руй как-то предложил, не нужно ли «поговорить с мальчиком». Жуан ответил коротко: «Не нужно». И добавил: никто не спорил. Ночами он ворочался в пустой постели. Ему не хватало одеяла. Просто кто-то должен был перетянуть его на себя, а рядом никого не было. Жуан злился на себя за эту слабость и выкидывал мысли о Тьяго из головы. Деловые отношения. Десять процентов. Ничего личного. Тьяго молчал. Не звонил. Не писал. Не появлялся в старом городе. Его люди исправно привозили долю — конверт с наличными, без записки, без намека на диалог. Жуан забирал деньги, кивал курьеру и думал: «Правильно. Забудь. Это была ошибка». Он почти убедил себя, что это была ошибка. Что это была просто ночь. Просто секс. Просто скука и вино. А потом Тьяго пришел. Это случилось в пятницу, около полудня. Жуан работал в своем кабинете — старый особняк в районе Се, второй этаж, окна выходят на реку. Кабинет был его крепостью: тяжелая дубовая мебель, стены в темном дереве, на столе — только телефон, ноутбук и стакан с водой. Ни бумаг, ни улик. На полке — бутылка портвейна для гостей, но гостей он приглашал редко. Он разговаривал с Родриго, сборщиком налогов, когда услышал шум на первом этаже. Голоса. Не один – несколько. И шаги. Много шагов. И смех. Наглый, молодой, знакомый. Жуан замер. Родриго тоже – побледнел, потому что тоже узнал этот смех. Дверь в кабинет открылась без стука. На пороге стоял Тьяго. В черных джинсах, белой рубашке, расстегнутой на три пуговицы, с золотой цепью на шее и улыбкой от уха до уха. За его спиной — Паулу, Жорже и еще двое, которых Жуан не знал. Все расслабленные, наглые, с руками в карманах. Без оружия — по крайней мере, видимого. — О, а ты работаешь, — сказал Тьяго, входя в кабинет и оглядываясь с видом покупатели на экскурсии. — А я думал, короли только спят и едят. Извини, что без приглашения. Дверь была открыта. — Дверь была закрыта, — ответил Жуан ледяным тоном. Он не встал. Не поднял бровь. Только пальцы на столе сжались чуть сильнее. — Ты ее выбил. — Постучал, — поправил Тьяго. — Твои охранники слишком медленные. Нужно менять. Он подошел к столу, сел в кресло напротив Жуана — то самое, в котором обычно сидели самые важные гости. Откинулся, закинул ногу на ногу. Родриго, стоявший у стены, попятился к выходу. — Родриго, останься, — сказал Жуан, не оборачиваясь. — Ты свидетель. — Чего? — спросил Тьяго с притворным удивлением. — Свидетель чего? Разве мы что-то замышляем? Я просто пришел поговорить. По-соседски. — Мы не соседи. — А кто? Партнеры? — Тьяго усмехнулся. — Я плачу тебе десять процентов. Это делает нас партнерами. Пусть и неравными. Но партнеры должны общаться. Я за общение. Жуан смотрел на него в упор. Серые глаза не моргали. Тьяго выдержал взгляд — не моргнул тоже. Но в уголках его губ дрожала улыбка. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знает другой. — Ты пришел на мою территорию, — сказал Жуан тихо, чтобы не слышали за дверью. — Без разрешения. С людьми. Это нарушение условий. — Ах, условия, — Тьяго сделал вид, что вспомнил. — Точно. «Твои люди не появляются в старом городе без моего разрешения». Извини, забыл. Но я подумал: мы же теперь почти друзья. Неделю назад… ну, ты помнишь. Он сделал паузу. Длинную. Смакующую. Жуан не дрогнул. Ни мускулом. Только вены на шее вздулись — там, где под воротником водолазки скрывался засос. Зажил уже почти, пожелтел, но, если присмотреться — видно. Тьяго присмотрелся. И улыбнулся шире. — Не помню, — сказал Жуан. — Конечно, — кивнул Тьяго. — Ты прав. Просто вино. Просто усталость. Просто… так, ничего. Я тоже ничего не помню. Он подался вперед, положил локти на стол. Теперь их разделяло всего полметра. — Но раз уж я здесь, давай поговорим о деле. Я подумал: десять процентов — это справедливо. Но только за вокзал. А у меня теперь есть еще кое-что. Рынок на площади Гомиш. Два бара на улице Кандиду. Скоро будет третий. Я расширяюсь, Жуан. И мне нужна… как это называется… зона влияния. Я не хочу конфликта. Я хочу договора. Нового. Жуан слушал. И понимал, что мальчишка не врет. Он действительно расширялся. Быстро. Слишком быстро. И если не остановить сейчас, через месяц он будет контролировать половину восточного Порту. — Твоя зона влияния — вокзал, — сказал Жуан. — Остальное — моё. Ты не получишь рынок. И бары не получишь. Ты получишь проблему, если не уйдешь добровольно. — А если не уйду? — Тогда тебе придется объяснить своим людям, почему они стали беднее. И короче. На одну голову. Тьяго засмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Его люди за дверью заржали следом — на всякий случай, чтобы поддержать шефа. — Ты угрожаешь мне в своем кабинете? — спросил Тьяго, вытирая выступившие слезы. — Смешно. Ты забыл, кто я? Я тот, кто перетянул на себя одеяло. И ты это помнишь. Можешь делать вид, что ничего не было, но твоя шея… — он кивнул на воротник, — …твоя шея помнит. Жуан медленно поднялся из-за стола. Тьяго не отодвинулся. — Убирайся, — сказал Жуан. — Пока я не забыл, что ты мне нужен живым. — А я тебе нужен? — Тьяго тоже встал. Теперь они стояли лицом к лицу, разделенные только столешницей. — Нужен, да? Не для бизнеса. Для другого. Ты скучаешь, старик. Я вижу. Ты злишься, потому что скучаешь. Потому что в твоей огромной постели холодно. — Ты переходишь границы, — голос Жуана стал тихим и опасным. Как шепот перед выстрелом. — Границы созданы, чтобы их переходить, — ответил Тьяго. — Ты сам меня этому учишь. Он обошел стол. Медленно. Спокойно. Как хищник, который не сомневается в исходе. Люди Тьяго за дверью замерли. Родриго прижался к стене. Близнецы — Руй и Нуну, дежурившие в приемной — положили руки на оружие. А Жуан не мог пошевелиться. Тьяго подошел вплотную. Посмотрел в глаза. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Жуана перехватило дыхание еще неделю назад. — Помнишь? — прошептал Тьяго. — Помнишь, как ты стонал? Как просил не останавливаться? Как вцепился в простыни, потому что боялся, что если обнимешь меня — проиграешь? — Заткнись, — выдавил Жуан. — Заставь, — ответил Тьяго. И поцеловал его. Прямо в кабинете. При Родриго. При близнецах. При своих людях. При всех, кто стоял за дверью и подглядывал в щелку. Поцелуй был жестким, быстрым, как удар. Тьяго вцепился в водолазку Жуана, притянул к себе, впился в губы — глубоко, жадно, с прикусом. Жуан не ответил. Сначала. Потом его рука дернулась — то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Но Тьяго уже отстранился. — Это не считается, — сказал он, облизывая губы. — Просто… напоминание. Чтобы ты не забыл, кто я. Жуан стоял, тяжело дыша, с побелевшими костяшками пальцев, вцепившихся в край стола. Воротник рубашки был смят. Губы — припухшие. В глазах — смесь ярости и чего-то, чему он отказывался давать имя. — Ты… — начал он, но Тьяго уже развернулся и пошел к выходу. У двери он остановился. Обернулся. — Ах да, — сказал он, как будто вспомнил что-то важное. — Чуть не забыл. Он подошел к Жуану снова. Быстро. Неожиданно. Наклонился к его шее — туда, где под воротником прятался старый засос. И прикусил. Сильно. Втянул кожу в рот, засосал, пометил — методично, с наслаждением, на глазах у всех. Жуан не дернулся. Он стоял как статуя, чувствуя, как губы Тьяго прожигают кожу. Как боль смешивается с чем-то еще. Как кровь приливает к лицу — от унижения, от ярости, от того, что это унижение почему-то… приятно. Тьяго отстранился. Посмотрел на свою работу. Усмехнулся. — Теперь этот не спрячешь, — сказал он. — Даже под водолазкой. Носи с гордостью. Или не носи. Мне всё равно. Он развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Его люди потянулись следом, бросая на Жуана короткие, любопытные взгляды. Дверь хлопнула. Шаги затихли. В кабинете остались только Жуан, Родриго и тишина.