Above the Clouds, the Sky is Always Blue

      Шейн висит на телефоне.       Уже больше 30 минут.       Разговаривает с ним.       Это один из тех дней, когда Илья задумывается о переезде в Оттаву. Он не жалеет об этом. Конечно же, нет. Но он не может отделаться от мысли, что это тоже мало что изменило.       Шейн, конечно, довольно близко.       Но не вседа доступен. Как оказалось.       И Розанов не знает, как объяснить это своему парню.       Они разговаривали по телефону — Илья в Оттаве на домашнем матче, а Шейн в Виннипеге, — когда Шейн извинился и сказал, что Питер пытается ему дозвониться.       Илья хотел попросить своего парня заблокировать номер этого мудака. Но прежде чем он успел это сделать, Шейн просто повесил трубку, сказав, что вернётся через минуту.       Прошло уже больше минуты. На самом деле их было тридцать.       Они всё ещё разговаривают. Илья знает об этом, потому что телефон Шейна всё ещё занят.       Когда Шейн перезванивает ему 42 минуты спустя, Илья почти настроен не брать трубку. Но всё равно делает это. Он уже потерял 42 минуты из-за навязчивости Питера Лэндри. Он не может позволить себе больше проигрывать из-за собственного тупого высокомерия. — Алло, извини. Роуз, кажется, уехала домой в отпуск, и мы разговорились, — объясняет Шейн, когда его лицо снова появляется на экране Ильи. — Она пригласила на гала-вечер пару своих коллег по Marvel. Разве это не круто? — Ты разговаривал с Роуз? В течение 42 минут? — Что? Нет, я просто… Подожди, ты засекал время? — Шейн моргает. — Ты там конкретно завис. Знаешь ли, — Илья пожимает плечами. — Извини, — снова просит прощения Шейн, и Илья чувствует себя немного виноватым. Потому что Шейн делает всё это для их фонда, в то время как Илья за последние пару недель только и делал, что сталкерил защитника «Ред Уингз». — Не надо извиняться. — Илья качает головой. — О чëм вы говорили? Целых 42 минуты? — Только о гала, — отвечает Шейн, выглядя немного взволнованным. Это наводит Илью на мысль, что если бы не хоккей, Шейну бы понравилось организовывать мероприятия. Или заниматься любой другой работой, которая позволила бы ему командовать людьми. — Вообще-то, у Питера были кое-какие идеи по поводу благотворительности и нашего списка мероприятий на следующий год… — О, теперь он учит нас, как делать нашу работу? — Илья скрещивает руки на груди. — Это не наша работа, Илья. Наша работа — хоккей, — отмечает Шейн. — Мы с тобой оба новички в этом деле. И нам не помешает получить совет от других людей с опытом. — А у Питера Лэндри, конечно же, есть опыт ведения хоккейной благотворительности? — Илья усмехается. — Нет, но, похоже, у него большой опыт проведения благотворительных акций в Корнелле, — парирует Шейн, и его голос звучит впечатлённо.       Илья упирается пальцами в бедро и позволяет им оставаться там. — Дэвид сказал, что туда поступают только умные люди, — тихо замечает Илья. — Куда? В Корнелл? — уточняет Шейн и пожимает плечами. — Конечно. Попасть в Лигу Плюща непросто.       Как и в хоккей.       Но хоккей — это единственное, в чëм Илья действительно хорош.       Он не силён ни в учёбе, ни в кулинарии, ни в планировании мероприятий, ни в графическом дизайне, ни в том, чтобы демонстрировать несуществующие ямочки на щеках.       Питер Лэндри хорош в хоккее и в сотне других вещей.       Это заставляет Илью задуматься, хорош ли он и в сексе.       Может ли он заглотить член Шейна до основания? Может ли он довести Шейна до стояка одними словами? Может ли он заставить Шейна кончить без рук?       Илья не знает.       Шейн, вероятно, тоже не знает. Но что, если ему станет любопытно?       Тоска по Шейну — это не новое чувство. Илье хорошо знакома эта боль. Но соперничество за внимание Шейна — это что-то новенькое.       В отличие от Ильи, у которого сотни мыслей в голове в любой момент времени, Шейн любит сосредотачиваться на чëм-то одном. И этим человеком, по крайней мере, когда Илья рядом, обычно является сам Илья. Если только они не играют в хоккей.       Но сейчас, кажется, есть и другие люди, которые борются за внимание Шейна.       И даже его грёбаная команда потворствует этому.       Илья слышал, как Буазо пытался свести Шейна с парнем. И не раз. В то время как Шейн отвергал эти предложения, Илья не мог отделаться от ощущения, что это только вопрос времени, когда они найдут кого-то идеального для Шейна и сделают ему предложение, от которого он не сможет отказаться. — Ты когда-нибудь думал об этом?       Илья, которого в очередной раз увлекли его собственные мысли, поднимает бровь, глядя на Шейна.       Его парень дёргает себя за край толстовки. — Я имею в виду — университет. Ты когда-нибудь думал о нём? — Нет, — Илья качает головой. Это простой ответ. — А ты?       Он почти жалеет, что задал этот вопрос. Потому что… что, если Шейн действительно этого хочет?       Обычных вещей, которые делают нормальные люди в своей обычной жизни?       Поступить в универ, получить диплом и найти работу с 9 до 5.       Что, если он хочет простой жизни? Илья даже представить себе не может, что сможет вписаться в эту жизнь, уж точно не со всем тем багажом, который он таскает с собой. — Иногда, — признаëтся Шейн, по какой-то причине почти стеснительно. — Оба моих родителя учились в университете. Но нас выбрали на драфте такими молодыми… — Что бы ты хотел изучать? — спрашивает его Илья, подпирая голову рукой. — Не знаю, — говорит Шейн, краснея ещё больше. — Может быть, бизнес-администрирование. — Мистер бизнесмен, — Илья ухмыляется. — Заткнись. А что бы ты хотел изучать?       Илья позволяет себе задуматься. — Психологию.       Шейн смеётся.       Это не злой смех, но, несмотря на то, звук удивления причиняет боль.       Это не такая уж уебанская идея, верно?       Илью всегда интересовали психические заболевания, как это может быть у человека, потерявшего обоих родителей из-за того, что у них повредился мозг.       Возможно, если бы у него было высшее образование в области психологии, он смог бы лучше разобраться и в своих проблемах. Он мог бы даже признать вслух, что у него есть проблемы, которые требуют большего понимания.       Это не такая уж безумная идея, полагает он. Но Шейн, кажется, выглядит озадаченным его ответом.       В такие моменты Илья понимает, как много Шейн о нём не знает. Как много Илья от него скрывает.       Конечно, Шейн знает больше, чем большинство других людей. Но это не значит, что он знает всё. Илья не уверен, хочет ли он, чтобы Шейн когда-нибудь узнал это. Он не думает, что они смогут иметь то, что имеют, и делать то, что делают, если он позволит Шейну увидеть его целиком.       Слишком много для любого. Особенно для мистера «Одно-дело-за-раз». — Что смешного? — Спрашивает его Илья. — Да ничего, — быстро отвечает Шейн. — Я просто подумал, что ты выберешь что-нибудь вроде… — Ты думаешь, я тупой спортсмен, который не умеет учиться, а? — Это не то, что я… — Может быть, и так. Может быть, я завалил учёбу. Может быть, мне нужна помощь симпатичного парня с бизнес-курса, который станет моим наставником.       Глаза Шейна расширяются от его слов. И так чертовски мило. То, насколько Шейну нравятся ролевые игры — насколько сильно ему нужно выкинуть всё из головы и стать кем-то другим. Кем-то другим.       Мальчиком на побегушках в фешенебельном отеле.       Заблудившимся туристом в Москве.        Тупым клиентои автомастерской.       Строгим учителем, который втайне влюблён в своего безнадëжного ученика.       Илья потакает ему каждый раз. Он забирает Шейна из его головы, из того места, где он должен быть Шейном Холландером из «Вояжеров».       Илья возьмёт Шейна с собой куда угодно и позволит ему быть кем угодно.       Но только до тех пор, пока Илья будет рядом с ним. Только до тех пор, пока Шейн не бросит его.       Возможно, эти фантазии и сценарии нереальны. Но Илья всё равно не хочет оставаться один.       Он хочет быть с Шейном. Он хочет Шейна.       Ему нужен Шейн. — Уверен, мы сможем составить учебный план, который поможет тебе сдать экзамены, — говорит Шейн, прочищая горло и постепенно вживаясь в роль. — Тебе нужно сосредоточиться. Но без глупостей. — Понятия не имею, о чём ты, — бормочет Илья. — Никогда о таком не слышал. Ведь я хороший мальчик. — Конечно, ты хороший. — Но мне трудно сосредоточиться, когда я учусь, — признаëтся Илья, надувшись. — Тебе нужно будет найти творческие способы мотивировать меня. — Возможно, я смогу что-нибудь придумать. — Шейн улыбается в камеру. — Урок первый — как вести себя тихо в классе. Как думаешь, Розанов, ты сможешь помолчать ради меня?       Илья издаёт тихий стон, доказывающий, что он действительно не может молчать. Он открывает рот, чтобы извиниться, а затем, задыхаясь, смотрит на экран. — Шейн. Подожди. — Что? — Шейн мгновенно напрягается. — Тебе это не нравится? — Мне нравится, — заверяет его Илья. — Надень очки.       Шейн усмехается, выходя из кадра. Илья тем временем снимает с себя одежду, ожидая возвращения своего парня.       Когда появляется Шейн, без рубашки и в очках, ситуация обостряется намного быстрее, чем хотелось бы Илье. Он действительно хотел продержаться дольше 42 минут.       Но это нормально.       Ни одно мгновение, проведенное с Шейном, каким бы коротким или долгим оно ни было, никогда не воспринималось как должное.       Любое мгновение, проведённое вместе, даже когда их разделяют мили, всегда лучше, просто потому, что рядом Шейн.

***

— Как думаешь, ты бы захотел быть со мной, если бы мы познакомились в университете? — Спрашивает Шейн, борясь со сном из-за своего бесконечного любопытства. — Зависит от обстоятельств, — хмыкает Илья. — У тебя всё ещё будут веснушки? — Думаю, да. — Тогда да. — Ого. Ты со мной только из-за моих веснушек, да? — Шейн хихикает, но это превращается в тихий зевок. — И этой упругой попки, — добавляет Илья.       Шейн снова хихикает, на этот раз тише, чем раньше.       Илья хочет спросить его о том же. Он не любопытен, как Шейн, и его не волнуют гипотетические миры, не тогда, когда он вечно пытается разобраться хотя бы в этом мире.       Но он всё равно хочет знать.       Он хочет знать, выберет ли его Шейн, если они познакомятся в другом мире.       Но Шейн уже спит, телефон выпал из его руки, и Илья видит тусклый потолок его гостиничного номера.       Илья не может не чувствовать, что это хорошо.       Потому что голос в его голове — тот самый, который в последние несколько месяцев звучал всё громче, — говорит ему, что, если дойдет до этого, Шейн, скорее всего, не выберет его ни в этом мире, ни в других.

***

      Сегодня вечером «Монреаль» играет с «Детройтом».       Илья отчаянно хотел бы, чтобы игра проходила в Монреале. Он бы, не раздумывая, провёл за рулем пару часов, просто чтобы дождаться Шейна в его квартире и напомнить своему парню, кому он принадлежит.       Не то чтобы он считает, что Шейн забыл или типа того. Но напомнить ему об этом не помешает.       Особенно потому, что в последнее время у «Ред Уингз» была целая серия победных матчей.       Особенно потому, что вчера «Кентавры» проиграли пятую игру подряд.       На этот раз «Детройт» не выиграл. Конечно, нет. Против Шейна Холландера это невозможно.       Илья не любит проигрывать. Он полагает, что никто не любит.       Но проигрыш Шейну — это совсем другое дело. И всё равно это ощущается как победа, когда знаешь, что проиграл лучшему из лучших.       Что-то подсказывает ему, что Питер Лэндри чувствует то же самое. Иначе он не стал бы подкатываться к Шейну и Хейдену Пайку, задерживаясь слишком надолго и болтая хер знает о чëм.       Они говорят о тебе и твоей жалкой команде.       Шейн запрокидывает голову и смеётся. Илья пытается убедить себя, что Шейн не стал бы так смеяться — только не над неудачами Ильи. Только не тогда, когда Илья отказался от всего, включая возможность когда-либо снова прикоснуться к Кубку, только ради того, чтобы у них был шанс на настоящие отношения. — Что это была за шутка? — спрашивает он. — Чего? — Вы ржали как кони. После игры. С Хейденом Пайком и Питером Лэндри. — О? — Шейн щурится в камеру, как будто он даже не помнит. Илья не знает, хорошо это или плохо. — Хейден, наверное, сморозил какую-то херню.       Что ж, вполне правдоподобно.       Всё, что делает Хейден Пайк, — это извергает всякую херню.       И делает так, что его жена беременеет.       И говорит Шейну, насколько он лучше Ильи.       Считает ли Хейден Пайк, что Питер Лэндри лучше подходит Шейну?       Возможно.       Но кого волнует мнение парня, который считает, что Плутон — это не планета? Тупой мудак.       От его внимания не ускользнуло, что Хейден Пайк тоже неравнодушен к Питеру Лэндри. Илья вспоминает, как дружелюбно Пайк общался с этим парнем, когда они все вместе встретились на одном из онлайн-созвонов Юны.       Он назвал его по имени.       Он сказал «Питер». Он даже назвал его «дружище».       Дружище.       Этот парень, который появился в его жизни не более нескольких месяцев назад, теперь его друг. Дружище.       А Илья по-прежнему остаётся грëбаным Розановым.       И это немного сбивает с толку.       Дело даже не в том, что Питер Лэндри может испытывать чувства к Шейну — или что у Шейна в конечном итоге тоже могут возникнуть чувства к нему. Дело в том, что Питер Лэндри, похоже, нравится всем остальным.       Дело в том, что Питер Лэндри милый.       Настолько, что Хейден Пайк однажды назвал его Пити. И всё это время он по-прежнему произносит имя Ильи так, словно оно какое-то ругательство.       Это не вина Хейдена или Питера. В этом никто не виноват, кроме тебя самого. Как они могут быть виноваты в твоих недостатках? Тебе нечего им предложить. В тебе не так много того, что можно любить. Разве в этом может быть чья-то вина, кроме твоей собственной?       Илья заглушает этот голос.       Теперь он звучит громче. Заглушить его труднее.       Но он заглушает его и сосредотачивается на единственном, что имеет значение. — Прекрасно выглядишь, — шепчет Илья по-русски.       Шейн, который поправляет воротник тëмно-синей рубашки, улыбается, услышав это. — Спасибо. Роуз пригласила меня на ужин к своим родителям. Боже, я надеюсь, что это не будет неловко. — А Питер Лэндри там будет? — Ты имеешь в виду, в его собственном доме? — Шейн усмехается. — Он всё ещё живет с родителями? — Илья морщится. — Думаю, это мило, — Шейн пожимает плечами. — Моим родителям, наверное, пришлось бы по душе, если бы я всё ещё жил с ними.       Конечно. Конечно, им бы это пришлось по душе.       Потому что Шейн — хороший сын. Потому что Дэвид и Юна — хорошие родители.       А все эти Лэндри, наверное, такие же.       Они, вероятно, никогда не поймут, с каким отчаянием Илья занимался хоккеем, изнуряя себя до смерти, чтобы попасть на драфт и сбежать от своей семьи.       Да. Да, они бы вообще не поняли.       Ведь это люди, которые бегут к своим семьям, а не от них. — Ты наряжаешься для родителей Роуз Лэндри? — Спрашивает Илья, зарываясь поглубже в матрас. Ещё слишком рано ложиться спать. Но он слишком устал для всего остального. Он старается не думать об этом слишком много. — Я наряжаюсь, потому что папарацци преследуют Роуз, как мухи, а я не хочу выглядеть некрасиво на фотографиях. — Это невозможно. — Это не то, что ты сказал, когда они сфотографировали нас с ней возле того японского ресторана. — Я сказал, что вы уродливо смотритесь вместе. А не по отдельности. — Какая разница? — Шейн закатывает глаза и поворачивается, чтобы посмотреть на себя в зеркало, открывая Илье великолепный вид на свою великолепную задницу. Чëрт, Илья хочет облизать свой экран. — На тебе твои лучшие джинсы, — замечает Илья. — Роуз велела мне надеть их. — Думаю, Роуз хочет, чтобы ты трахнулся с её братом.       Шейн резко оборачивается. — Илья, что за… — Шейн, любимый, она пытается подложить тебя под него. Ты ведь знаешь это, да?       Шейн смотрит на него, как испуганный оленёнок. — Подожди. Ты это серьёзно?       Илья вздыхает.       Шейн очень красивый и немного рассеянный. Опасное сочетание. Это значит, что он никогда не знает, когда к нему подкатывают.       Да блядь, даже Илье пришлось подрочить перед ним в общей душевой, чтобы Шейн понял намёк. — Да, — подтверждает Илья, потому что Роуз Лэндри не умеет действовать втихаря. — Хм, — говорит Шейн, обдумывая такую возможность.       Блядь. Неужели Илья только что вбил ему что-то в голову? Зачем ему вообще понадобилось раскрывать свой широкий рот и высовывать длинный язык? — Я так не думаю. Может, она просто хочет, чтобы её брат проводил больше времени с другими хоккеистами. Он новичок, помнишь? — Да, ëпта, новичок. А не новорожденный. — Илья закатывает глаза. — Она приглашает тебя познакомиться с родителями. Она просит тебя одеться поприличнее. Она просит тебя надеть джинсы, в которых твоя задница выглядит охуенно сексапильной. Она хочет, чтобы ты трахнулся с её братом, Шейн!       Шейн открывает рот и снова закрывает его. Затем он прикусывает губу и медленно жует её, как будто борется с собственными мыслями.       Это своего рода более привлекательная личная версия дилеммы, с которой сталкивается Шейн, когда они переписываются, когда он печатает и перепечатывает свои сообщения, обдумывая каждое слово, вместо того чтобы просто быть честными.       Илья не давит. Он знает, что ничего хорошего не выйдет, если давить на Шейна и заставлять его выходить из зоны комфорта.       Он знает, что Шейн любит не торопиться, даже когда пишет простое сообщение. Потому что он хочет всё делать правильно. Потому что Шейну нужно сказать правильные слова.       Итак, Илья ждёт. Он ждёт, пока Шейн подберёт нужные слова. — Не говори ерунды, — возражает Шейн через мгновение. — Питер, вероятно, не гей.       Ой.       Это совсем не те слова, которые нужно было произносить.

***

      Питер Лэндри любит члены.       В глубине души Илья это знает.       У него всегда был отличный гей-радар. Особенно в НХЛ. Единственный раз, когда он промахнулся, был со Скоттом Хантером, но это в основном потому, что Хантеру тысяча лет, и его флюиды были слишком древними для молодого гей-радара Ильи. Так что это не в счёт.       Хоккеистов-гомосексуалистов немного, но, сколько бы их ни было, Илья уверен, что найдет их всех. Кто знает, может, в «Кентаврах» тоже найдётся один или двое. По статистике, Илья не может быть единственным гомосексуалистом в этой жалкой, депрессивной команде.       Но Питер Лэндри гей. Или, по крайней мере, би. Илья уверен.       Илья следил за его семьей в течение последних нескольких недель.       Старший брат Роуз, Джон, кажется, натурал, насколько это возможно, женат, у него двое детей. Мэттью, который работает в финансовой компании «Гросс», похоже, помолвлен с одной и той же женщиной уже четыре года. Он либо гей, либо просто ленивый. Есть ещё Роуз, которую Шейн считает гетеро, но Светлана клянётся, что от неё исходит аура пансексуальности. Что бы это ни значило.       А ещё есть Питер.       Он должен быть геем. По крайней мере, самую малость. Родители Лэндри ни за что не произвели бы на свет четверых гетеросексуальных детей. В Мичигане это должно быть запрещено законом.       У Ильи просто нет никаких доказательств. Пока нет. Не считая тех многочисленных случаев, когда он ловил Питера Лэндри на том, что тот практически пялился на Шейна, как какой-то сумасшедший сталкер. — И откуда ты знаешь, что он смотрел на меня? — Спросил Шейн, когда Илья выдвинул обвинение. — Потому что я пялился на него! — Разве это не делает тебя ещё большим сумасшедшим сталкером? — Нет, это делает меня гениальным шпионом. Я русский, Шейн. Пора бы запомнить.       Но суть в том, что Питеру Лэндри нравятся члены, и Илья собирается это доказать.       Итак, вот он, в Лос-Анджелесе. На одной из кинопремьер Роуз. Шейн с ней.       Они здесь, конечно, по отдельности.       Шейн стесняется того, что их увидят вместе, и Илья этого не понимает, поскольку весь смысл создания фонда и переезда в Оттаву в том, чтобы сделать так, чтобы их видели вместе.       Конечно, они стали проводить больше времени вместе. На самом деле, за последний год они провели вместе больше времени, чем за все последние десять лет. Но почему-то всё это кажется бессмысленным, особенно когда они всё ещё делают это тайком.       Но Илья согласился, хотя бы для того, чтобы успокоить Шейна.       Он отправил сообщение давней знакомой, модели, с которой когда-то встречался, с просьбой составить ему компанию на вечер.       Шейн здесь с Роуз, они привлекают к себе всё внимание и снова раздувают старые слухи. Илья всё время держит руку в кармане, сжимая и разжимая её, чтобы сохранять спокойствие.       По какой-то причине Шейн, похоже, тоже на взводе.       Возможно, он забыл, какими утомительными обычно бывают эти голливудские мероприятия. Но именно он вызвался присутствовать здесь, и Илья ухватился за этот шанс, надеясь, что он сможет высказать своё мнение о Питере Лэндри.       Теперь он страдает.       В Лос-Анджелесе слишком жарко, и он слишком далеко от Шейна.       А Питера Лэндри нигде нет.       После фильма, который Илье не очень понравился, но Шейн вежливо похвалил его, потому что он хороший мальчик, они все вместе отправились на вечеринку. Шейн не разговаривал с ним всё это время.       Илье уже хреново.       Затем, как будто всего этого недостаточно, на вечеринке появляется Питер Лэндри, одетый в чёрную сетчатую футболку, которая выглядит на нем практически нарисованной.       Кто ему разрешил так наряжаться? Был ли какой-то дресс-код? Почему никто не сказал Илье об этом? Если бы ему кто-нибудь сказал, он бы надел что-нибудь другое, а не эту дурацкую зелёную рубашку! Может, ему просто снять её? — Пити! — взвизгивает Роуз и обнимает брата. Шейн приятно улыбается и похлопывает его по спине. Илья только утвердительно кивает, в то время как Талия, его подруга-модель, немедленно бросается к парню, уже понимая, что доступ к Илье закрыт. — Тебя не было на премьере, — замечает Шейн, как будто он ждал этого парня — Да, я был на премьере в Нью-Йорке. — Питер пожимает плечами. — Этот фильм только на один раз. Ой! Прости, Роуз. Это правда! — Как бы то ни было, Шейн сказал, что он превосходен, — возмущается Роуз. — Шейн также сказал, что секс с тобой превосходен, — отмечает Илья. — Вряд ли стоит верить его отзывам. — Эй, чувак, — обижается Роуз. — Мы можем не говорить о сексуальной жизни моей сестры, пожалуйста? — Питер стонет. — Да, давай лучше поговорим о твоей сексуальной жизни. — Роуз приподнимает брови. — Вы, ребята, знали, что Питер когда-то… — Талия хочет потанцевать с тобой. — Илья прочищает горло и подталкивает свою спутницу к Питеру.       Талия, да будет сказано к её чести, сразу же использует эту возможность и увлекает защитника на танцпол. — Он танцует ещё хуже, чем ты. — Усмехается Роуз, наблюдая, как её брат борется за пол с ногами модели. — Эй, я был не так уж плох. — Шейн хмурится. — У меня в телефоне есть доказательства обратного, — подмигивает Роуз.       Когда две минуты спустя продюсер уводит ее, Илья плюхается на один из диванов, жестом приглашая Шейна сделать то же самое. Он почти боится, что Шейн этого не сделает, что он вдруг снова сделает вид, что они соперники. Но, к счастью, Шейн колеблется всего секунду, прежде чем сесть. Хотя между ними остается место для ещё одного человека. — Какой-то тухляк, а не вечеринка, — говорит Илья, ни к кому конкретно не обращаясь, щурясь на уродливый диско-шар, вращающийся над ними. — Я скучаю по Москве.       Он не хотел произносить последнюю часть вслух.       Но, чëрт, это правда.       Вечеринки в Москве лучше, даже если в этом городе Илья может быть самим собой только наполовину. Но нельзя сказать, что он и здесь не притворяется. Здесь, за океаном, ему приходится быть осторожнее по-другому.       Осторожнее со своим английским.       Осторожнее со смыслами.       Осторожнее, когда он старается не закатывать глаза, когда на заднем плане звучит песня, ставшая популярной благодаря TikTok. — Думал, тебе нравится Лос-Анджелес. Жаркий город с горячими женщинами, верно? — Что? — Ничего. — Шейн. — Прекрати. — Любим… — Не здесь.       Илья замолкает. А что ещё ему остаётся?       Питер Лэндри вскоре возвращается и садится прямо между Шейном и Ильёй. Он приятно улыбается, явно опьянев от шампанского, и на его ямочках отражается свет диско-шара над головой.       Чëрт, Илье ещё никогда так сильно не хотелось кого-нибудь уебать. — Парни, выпьете чего-нибудь? — неловко спрашивает он, когда ни Илья, ни Шейн не произносят ни слова. — Тебе пива, да, Шейн? — Нет. Ничего не нужно, — Шейн качает головой.       Шейн не пьёт во время сезона, с раздражением хочет отметить Илья. Если он собирается откровенно флиртовать с его парнем, Питеру Лэндри следует проявить порядочность и познакомиться с ним поближе.       Когда снова воцаряется тишина, Шейн неловко поворачивается к защитнику. — Ты не обязан составлять нам компанию. Можешь наслаждаться вечеринкой. — Да ну, что ты, — Питер отмахивается. — Роуз всё равно велела мне приглядывать за тобой.       Конечно, велела. Илья собирается прикончить и её тоже. Да она уже, мать её, даже не скрывает, что сводит их. — Осторожно, — говорит Илья. — Если ты продолжишь игнорировать ту горячую модель из-за парней-хоккеистов, люди могут подумать, что ты гей.       Взгляд, который бросает на него Шейн, настолько холоден, что пиво в руке Ильи замерзает. Но Питеру, кажется, плевать с высокой колокольни. — Ничего страшного, — парень слегка пожимает плечами. — Я всё равно гей. — О, — тихо произносит Шейн.       Так тихо, что Илья почти не замечает этого.       Внезапно весь его план кажется очень глупым. Он не помнит, что пытался доказать и зачем вообще приехал сюда.       Он хочет вернуться в Оттаву.       Нет. Может быть, в Бостон. Может быть, в Россию.       Нет. Он хочет быть в постели Шейна. Под одеялом. Только они вдвоем, и больше никого. — Чëрт, я совсем не так хотел сказать тебе об этом, — смеётся Питер Лэндри, на его щеках появляются ямочки, и он явно пьян больше, чем думал. Илья интересно, не искал ли он пьяной храбрости для чего-то конкретного. — Ты собирался мне сказать? — Осторожно спрашивает Шейн. — Это Роуз… — Нет. Нет. Конечно, нет, — тут же отвечает защитник. — У меня… у меня есть старые друзья в «Вояжерах». Миитка. — А, — говорит Шейн. — Шейн. Извини. Я не хотел верить слухам… — Всё в порядке. Это не слухи. Просто сплетни, — отвечает Шейн. — Я, э-э, я тоже гей.       На диване повисает неловкое молчание.       Илья думает, не стоит ли ему тоже совершить каминг-аут. Типа, ну всё, разобрались, мы все любим сосать члены, а теперь свали подальше от моего, блядь, парня.       Но он не может этого сделать. Ему запрещено это делать.       Они оба не могут быть откровенными. Шейн считает, что это небезопасно. Меньше всего Илья хочет, чтобы Шейн чувствовал себя в опасности, особенно из-за их отношений. — А твоя команда тоже знает? — Спрашивает Шейн у другого парня. — Нет. Нет, я им ничего не говорил. Поскольку это мой сезон новичков и всё такое, — выдыхает Питер. — Я работаю со стратегом Роуз, чтобы найти подходящий момент.       Илье вдруг захотелось выплеснуть своё пиво на что-нибудь.       Он не злится на Питера. По крайней мере, не в данный момент.       Он злится из-за того, что кто-то из них должен принимать во внимание всё это.       Планы, стратегии, сроки и снижение рисков.       Какого хуя? Хоккеисты поступают гораздо хуже, и им это сходит с рук.       Почему они не могут спокойно отсосать? Почему всё должно сопровождаться планом действий на случай непредвиденных обстоятельств? Почему все остальные не могут заниматься своими грëбаными делами и оставить их в покое?       Тебе бы это пришлось по душе, верно? Тебе всегда нравится избегать всего безобразного и притворяться, что всё в порядке. Впрочем, ничего нового.       Внезапно вечеринка становится слишком громкой. Нет. Она недостаточно громкая. Илье нужно, чтобы было погромче. — Мне пора возвращаться в отель, — говорит Илья, вставая с дивана. — О, — тихо произносит Питер Лэндри. — Я сваливаю не потому, что ты гей, Лэндри, — Илья закатывает глаза. — У меня рано утром самолёт. — О, ладно, — парень глупо улыбается. — Шейн? — Говорит Илья, почти протягивая руку.       Шейн колеблется, переводя взгляд на Питера. — Он, кажется, сильно пьян. Что, если он проболтается об этом кому-нибудь ещё? Я должен остаться с ним, пока Роуз не вернётся.       У Ильи нет сил сопротивляться. Но и оставаться с ним у него тоже нет сил.       Когда Шейн присоединяется к нему в гостиничном номере, уже далеко за 2 часа ночи. Илья, всё ещё бодрствующий, молча наблюдает, как его парень переодевается, тщательно ухаживает за кожей, прежде чем лечь в постель.       Они не разговаривают.       Ни о подруге Ильи — модели. Ни о холодном поведении Шейна. Ни о том, что Илья улетает рано утром.       Ничего удивительного. Они о многом молчат в своих отношениях.       Илья хотел бы знать, в какой момент всё это взорвётся. Он хотел бы знать, кто пострадает больше. — Классно, правда? — Спрашивает Шейн в темноте номера. — Ты всё ещё о фильме? — Что нас стало больше, — поясняет Шейн. — Ощущается… не так страшно. — А тебе страшно? — Спрашивает Илья, поворачиваясь на бок.       Шейн тоже поворачивается, теперь лёжа лицом к нему. — А тебе — нет?       Только когда тебя нет рядом со мной, — хочет сказать Илья, но вместо этого сжимает руку Шейна.

***

      Итак, Питер Лэндри гей.       Но это ничего не меняет, верно?       Только потому, что он гей, это не значит, что он симпатичен Шейну.       В конце концов, в Канаде, да и во всём остальном мире, полно геев, и каким-то чудом Шейн всё же выбрал его.       Этого должно быть достаточно. Этого действительно должно быть достаточно.       Но сегодня вечером Илья может думать только об одном… почему я?       Может быть, потому, что это и так был ужасный вечер. Они проиграли «Баффало», что в обычный день неприятно, а в такой дерьмовый день, как этот, просто отвратительно.       Может быть, это потому, что он не видел Шейна несколько недель. Он ждёт. Он ждёт, когда в следующий раз сможет обнять этого парня и убедиться, что он настоящий, что они настоящие.       Ожидание вызывает у него беспокойство. Это играет злую шутку с его сознанием, говоря, что Шейн устанет или заскучает. Или, что ещё хуже, Шейн просто не захочет возвращаться к Илье.       Разве это не худшая вещь на свете? Оставить того, кого любишь, без всякой причины? Уйти просто потому, что ты мог?       Конечно, он мог бы спросить Шейна. Он мог бы спросить его двумя короткими словами, которые так пугают его. Почему я?       Но почему-то ещё больше его пугает то, что он узнает ответ Шейна.       Что, если этого будет недостаточно? Что, если… Что, если у Шейна вообще нет ответа?       Что, если Шейн выбрал его просто потому, что Илья был единственным доступным вариантом, а Шейн, будучи Шейном, не хочет портить то, что прекрасно работает? По крайней мере, на данный момент.       Что произойдет, когда всё изменится?       Что, если Илья больше не сможет играть в хоккей? Что, если его член по какой-то причине перестанет работать? Что, если его кошмары, о которых он не может рассказать Шейну, не говоря уже о том, чтобы признаться самому себе, станут ещё хуже, и он выместит это на Шейне?       Многое может измениться. Может случиться так много всего, что Шейн просто не выдержит и решит уйти.       Это не просто страшно, потому что, если он потеряет Шейна, Илья может потерять всё — дом, семью и всю жизнь. Чёртово будущее.       Это пугает, потому что, если Шейн оставит его, это будет означать, что Илья больше недостаточно хорош.       Шейн отказывается от чего-то, только если считает, что это плохо для него.       Конфеты. Углеводы. Комментарии в социальных сетях.       Илья не знает, хорош он или нет. Всё, что он знает, это то, что Шейн хорош. Шейн настолько хорош, насколько это вообще возможно.       Не только потому, что он пожертвовал деньги в благотворительный фонд по борьбе с болезнью Альцгеймера для человека, которого никогда не видел, и основал фонд имени женщины, по которой никогда не горевал. Потому что он заботится об Илье, который всё ещё жив и дышит. Он заботится об Илье, о котором исторически было трудно заботиться.       По крайней мере, так ему твердили.       Но Шейну не всё равно. Шейн хороший.       Значит, если он нравится Шейну… значит, в Илье тоже есть что-то хорошее, верно? Ну, хоть самую малость?       Всё, что Илья хочет сделать, — сохранить эту крупицу хорошего.       Но он не знает, что это такое и как это делается. И он боится спросить у Шейна.       Почему я? Почему я? Почему я?       Ужас от этого угрожает задушить его. Поэтому он берёт телефон и звонит Шейну. Если не для того, чтобы задать вопрос, потому что он, вероятно, никогда бы этого не сделал, но, по крайней мере, чтобы услышать его голос. — Ты пригласил Питера Лэндри в лагерь в этом году?       Он не знает, почему это первое, что слетает с его губ, точно так же, как он не знает, почему они проиграли сегодня «Баффало».       Он полагает, что это был дурацкий день, наполненный глупыми решениями. — Вообще-то, его пригласила моя мама, — отвечает Шейн на другом конце провода. Почему-то это раздражает Илью ещё больше. — И тебе привет. — Привет, — сухо вторит Илья. — Шейн, почему он теперь повсюду? — Почему ты так загоняешься из-за него? — Шейн усмехается, как будто это забавно. — У тебя есть какая-то вымышленная вендетта против него, как со Скоттом Хантером? — Вендетта против Скотта Хантера — это не вымысел. Он старый, и у него глупое лицо. А Питер Лэндри хочет трахнуть тебя. — Когда-то ты думал, что Роуз тоже хотела трахнуть меня. — Они оба хотят трахнуть тебя. Вся эта семейка пытается тебя трахнуть. Я думаю, нам следует вызвать полицию. Наложить судебный запрет на твою дырочку. — Илья, ты пьян? — Холландер, это серьёзная проблема! — Только то, что он гей, не означает, что он хочет трахнуть меня. — усмехается Шейн. — Может, он ещё и придурок. — Так в этом твоя проблема? А не в том, что он хочет твою дырочку? — Илья, клянусь, если ты не прекратишь произносить это слово… — Какой-то хуëвый расклад, знаешь ли, — серьёзно говорит Илья. — Ты трахал Роуз Лэндри. Теперь Питер Лэндри пытается трахнуть тебя. Все дырки соединяются. По сути, это инцест. — Разве ты не спал с теми шведскими двойняшками в Кабо? — Они не были одинаковыми. Это не считается! — Ты такой лицемер. — Шейн снова усмехается. — И у тебя такой пьяный голос. Ты пил? — Может быть. — Илья. — Я скучаю по тебе, солнышко. — Я видел игру, — тихо говорит Шейн.       Илья не хочет говорить об этой грёбаной игре. Он не хочет говорить о хоккее. Он не хочет говорить о том, что они не виделись три недели. — Я скучаю по тебе, — повторяет Илья, потому что это единственное, что стоит сказать. — Я тоже по тебе скучаю, — вторит ему Шейн. И затем: — Утром у меня игра. — Знаю. — Против «Детройта». — Знаю, — Илья снова кивает. — Надери ему задницу за меня. — Разве это не попахивает гомофобией? — Ты не будешь играть в полную силу, если я отвечу «да»? — Чëрт возьми, нет.       Илья смеётся над этим. Он запечатлевает поцелуй на телефоне, а затем делает это снова, и снова, и снова. Пока Шейн не просит его прекратить. — Шейн. — Да? — Игра сегодня была плохой, да?       Шейн на мгновение замолкает. Он ищет нужные слова. Илья даёт ему время. — Плохие игры всегда будут.       Да. Вот так.       Просто. Практично. По существу.       Отлично, Холландер. — Но ты всё ещё любишь меня? — Спрашивает Илья.       Он не может поверить, что эти слова слетели с его языка.       Страх, что Шейн почувствует отвращение к череде неудач Ильи, вполне реален. Но одно дело бояться такой возможности, и совсем другое — высказать это вслух.       Потому что единственное, что хуже, чем быть неудачником, — это быть жалким неудачником.       Боже, он сегодня такой жалкий.       Наверное, ему стоит повесить трубку и лечь спать, прежде чем он скажет ещё что-нибудь в высшей степени тупое.       Но Шейн не смеётся над глупым вопросом Ильи и даже не ругает его за него. Он просто подносит телефон ближе к лицу и запечатлевает на нём поцелуй.       Он не целует свои пальцы и не прижимает их к экрану, как обычно. Потому что целовать экран — это так негигиенично, Илья. На этой штуке так много микробов.       Но Шейн делает это сейчас.       Целует экран. Так, как это делает Илья.       Илья улыбается. Он улыбается этой маленькой жертве.       Ладно. Ладно.       Шейн любит его.