Расцветают цветы под луной

      После трёхдневного празднования Хаширама и Таджима вернулись в резиденцию Учиха. Цукими распорядилась украсить деревья в саду молитвенными подвесками, а сам дом внутри и снаружи был тщательно прибран. Хаширама сошёл с экипажа и, воодушевлённый, принялся внимательно оглядывать изменения.       Таджима тем временем вернулся в свою комнату, сохраняя серьёзное выражение лица, и принялся практиковаться в каллиграфии.       Закончив распоряжения по дому, Хаширама вернулся к мужу и взглянул на его письмена. Почерк Таджимы был подобен его внешнему виду: строгим и чопорным. Он посидел немного с ним, отобрал лучшие надписи и попросил Цукими оформить их в рамы — когда их повесят на стены, они станут прекрасным украшением их комнаты.       В Новый год главная ветвь клана Учиха наконец собралась у себя дома в полном составе. Из-за многочисленных дел брат и сестра Узумаки не успели вернуться к себе в Страну Водоворотов до наступления праздника, поэтому также остались отмечать его здесь.       Хаширама всё ещё постоянно носил облик женщины, его тело потяжелело. Клан Учиха проводил в это время и свои собственные празднества с ритуалом, призванные почтить память предков. В последние годы главным действующим лицом этой церемонии был Мадара, но в этом году, поскольку Изуна пользовался большим уважением у даймё, Мадара предложил его вместо себя. Тот, кто проводил ритуальный танец, должен был подготовиться заранее, поэтому Изуна был очень занят, да и Таджима, как глава клана, тоже не мог сидеть сложа руки. Поэтому, когда Хаширама проснулся в день праздника, подушка рядом с ним была уже пуста.       Мито и две девушки, ухаживавшие за ним, помогли Хашираме подняться: Мизуки расчесала ему волосы, а Рэйко надела кимоно. Оно было мужского покроя, но более нарядным, чем обычные костюмы Хаширамы. Если бы он был без живота и в мужском облике, то выглядел бы в нём как тот ещё соблазнитель.       Хаширама чувствовал себя немного неловко, но, надев его, обнаружил, что это кимоно великолепно и стильно смотрится. Мито, взглянув на него во всей красе, на мгновение замерла.       — Ты такой красивый, — не смогла сдержать она улыбки.       Хаширама посмотрел на себя в зеркало. Отражающийся в нём человек казался высоким и красивым, однако у него уже начал выпирать живот, и замечание Мито о его красоте смутило Хашираму.       — Это кимоно довольно хорошее, — скромно заметил он.       — Ты тоже очень хорош в своём женском облике, — ответила Мито.       Она встала рядом с ним на колени и помогла ему привести в порядок некоторые детали костюма. Мизуки и Рэйко в это время ушли за едой и лекарствами для Хаширамы.       — Перестань надо мной смеяться, — слегка зарделся тот.       — Разве в клане Сенджу тебя не считали красивым мужчиной?       — Неужели такое было? — удивился он. Хаширама никогда раньше не обращал на это внимания, и его недоумённый взгляд рассмешил Мито.       Они ещё немного пообщались, затем Хаширама посмотрел на время и вдруг вспомнил:       — Где твой брат Мизутани?       — Он всё ещё как ребёнок. Ему интересно, что это за фестиваль будет у Учиха, и он с утра пораньше убежал на место его проведения с Рокуги и остальными. — Уже почти время ужина, а он даже не вспомнил, что нужно вернуться, — говоря о младшем брате, Мито чувствовала себя немного беспомощной.       Видя её беспокойство, Хаширама отпустил её:       — Фестиваль Учиха и правда очень интересный. Здесь достаточно народу, чтобы за мной присмотреть, так что тебе не придётся всё время меня сопровождать.       Мито кивнула и ушла. После её ухода Хаширама наконец вздохнул с облегчением и встал, чтобы размять руки и ноги. По мере того, как его живот становился больше, на него постоянно пялились, что сводило его с ума. Теперь, когда вокруг никого не было, он чувствовал себя совершенно свободным — словно птица, вылетевшая из клетки.       Он толкнул дверь из комнаты и огляделся. В это время все были заняты подготовкой к новогоднему ужину. Хаширама надел обувь и непринуждённо прошёлся по особняку. Даже если он беременный, он всё ещё был Хаширамой Сенджу. В этом доме никто не мог его найти, если он сам того не хотел.       За исключением Мадары.       Мадара вернулся домой и услышал, как Мизуки зовёт Хашираму, чтобы тот принял своё лекарство. Это было словно щелчок переключателя; Мадара внезапно осознал, как давно он не видел его. Шиноби с острым слухом и зрением наверняка смог бы уловить его шаги в этой суматохе. Сердце бешено колотилось, словно жаждя поскорее увидеть Хашираму. Мадара вышел из своей комнаты, затаив дыхание, почти сразу услышал его и понял, что его шаги стали тяжелее, чем прежде, вероятно, потому, что он был беременен.       Хаширама спрятался в одной из нежилых комнат, смеясь от радости, что ему удалось избежать встречи с Мизуки. Похоже, комфортная жизнь во время беременности притупила его бдительность, и он не заметил приближения Мадары. Тот подошёл к этой комнате и распахнул дверь.       Хаширама, прислонившийся к стене и поглаживавший свой живот, сначала испугался вошедшего и оглянулся, широко раскрыв глаза от неожиданности. Но, увидев, что это Мадара, он улыбнулся ему так, будто один его вид сделал его очень счастливым. От этой улыбки у Мадары чуть не пошла кругом голова.       Он придержал дверь, взял Хашираму за руку и позвал служанку. Тот пришёл в себя от радости встречи с другом и тут же осознал жестокую реальность — он попался.       — Он здесь, дайте ему лекарство, — велел Мадара подошедшей Мизуки и взглянул на выглядевшего виноватым Хашираму. — Если бы отец знал о твоих проделках, он бы, наверное, сказал, что ты не в себе.       Хаширама вжал шею в плечи и пробормотал:       — Если бы ты был беременный, ты бы знал, как это тяжело. Я просто хочу размять свои заржавевшие кости.       Он посмотрел на свою руку, которую всё ещё держал Мадара, и попытался вырвать её, но тот сжал её ещё крепче.       — Отец обвинил бы меня, если бы узнал, что я не присматриваю за тобой, пока нахожусь дома, — упрекнул он.       Хаширама не мог в своём нынешнем состоянии справиться с Мадарой, поэтому послушно последовал за ним в свою комнату. Мизуки принесла лекарство, и Хаширама отпил его, разглядывая Мадару, которого уже давно не видел.       Из-за полученных травм тот некоторое время восстанавливался в захваченном ими городе, затем отправился на поиски Трёххвостого и с помощью Мито и Изуны запечатал его. После Трёххвостого Мадара несколько дней восстанавливался в Конохе из-за вновь полученных из-за помки биджу травм. Затем он получил приказ от даймё выполнить для него задание, и вот наконец после долгого отсутствия он был здесь, дома.       Допив лекарство, Хаширама вздохнул. Мизуки предложила Мадаре чашку чая, но тот не стал пить, сохраняя своё обычное бесстрастное выражение лица. Хаширама посмотрел на скулы на его лице и вдруг понял, что Мадара похудел.       — Давно тебя не видел. Было много работы? — запоздало спросил он. — Цукими жаловалась мне, что твоя комната скоро порастёт мхом, но я не осмелился позволить там прибрать без твоего разрешения.       — Одно задание следовало за другим, и кажется, что прошло очень много времени, — сдержанно ответил Мадара, глядя на сияющего Хашираму.       Тот выглядел ухоженным. Его длинные чёрные волосы напоминали тщательно уложенный шёлк, на лице цвёл румянец, отражая его неиссякаемую жизненную силу. Единственной проблемой было напряжение от того, что Хаширама сидел на коленях. Мизуки принесла ему подушку, и он сменил позу, вытянувшись на ней. Фигура Хаширамы, поглаживающего живот, была особенно прекрасна.       — Ты привык к такой жизни? — спросил Мадара и, чтобы скрыть своё выражение лица, отпил чай.       — Сначала нет, а теперь привык, но мне это не нравится, — Хаширама с упрёком посмотрел на Мадару. — Каждый раз, когда я хочу прогуляться, на меня смотрят любопытствующие люди. Какая жалкая жизнь, — проныл он.       Мадара чувствовал, что лучше ему сейчас ничего не говорить, поэтому он просто смотрел на Хашираму. Как пасынок, он не должен был так смотреть на мачеху — они были в комнате не одни. Мадаре вдруг стало душно, и он велел Мизуки открыть дверь, выходящую во дворик.       Рэйко принесла Хашираме суп, и он принялся есть и непринуждённо болтать с Мадарой, расспрашивая его, как выглядит Трёххвостый и что у него самого новенького. Мадара, разглядывая украшенные к Новому году деревья в саду, отвечал на его вопросы, следующие один за другим.       На первый взгляд, они были похожи на хорошо ладивших мачеху и пасынка, однако никто не знал, какие внутренние переживания терзали его. Днём ​​и ночью, снова и снова он повторял себе, что Хаширама вышел замуж за его отца. Но когда он видел его, одной его улыбки было достаточно, чтобы разрушить защиту, которую он так долго выстраивал. Он не мог отказать Хашираме, не мог не заговорить с ним. Просто слушая его болтовню, он чувствовал, как на сердце становится спокойно.       — Когда же начнётся церемония? — вдруг спросил Хаширама.       — Начнём после обеда, — ответил Мадара. Ритуалы семьи Учиха всегда определялись их верховной жрицей, и время каждой церемонии год от года было разным. На этот раз она должна была начаться после полудня.       — Ну хоть не в полночь, — с облегчением сказал Хаширама, — тогда я бы не смог посмотреть.       

***

      Будучи главным героем этой ритуальной церемонии, Изуна бесчисленное количество раз репетировал необходимые движения. Он переоделся в одежду, которую носили его предки — белая одежда и повязка на голове делали его особенно красивым, вооружился острым коротким мечом и стал ждать своего часа.       Хаширама, только что проснувшийся от послеобеденного сна, пришёл на место церемонии в сопровождении Мадары. Он не хотел привлекать к себе внимания в своём нынешнем состоянии, поэтому они сели немного в стороне от главных мест.       Зазвучала колдовская музыка, и сначала с Изуной должна была станцевать жрица — для того, чтобы почтить своих предков, сначала нужно было позволить их сознанию спуститься на эту землю.       Таджима, ведущий церемонию, быстро заметил Хашираму, сидевшего неподалёку от мест, отведённых для старейшин клана. Даже беременный, он не мог пропустить происходящего — что за непоседа! Лицо Таджимы потемнело, но он сохранил самообладание, ведь не мог же он спуститься к нему со сцены и отшлёпать этого непокорного юнца, которого ещё и привёл сюда его пасынок. Таджиме ничего не оставалось, как сдержать себя и, как и положено, представить сегодняшнего героя — Изуну.       Тот танцевал шаманский танец, и взгляды всех были прикованы к нему, включая Хашираму. Понаблюдав немного за танцем, он вспомнил Мадару, танцующего на этой сцене два года назад. Тогда он завязал свои растрёпанные волосы, его танец выглядел ещё более внушающим, а глаза с шаринганом — устрашающими. Размышляя об этом, Хаширама перевёл взгляд на Мадару и спросил:       — Почему в этом году танцуешь не ты?       — Я уже не молод. Я больше не подхожу для этого танца, посвящённого богам, — ответил Мадара. — А Изуна теперь уже достаточно взрослый, но в то же время всё ещё юн.       — Так ты теперь, значит, старый? — невозмутимо спросил Хаширама.       Мадара рассмеялся, но не ответил.       Изуна тем временем закончил танец и наконец применил секретную технику клана Учиха. Зрителей охватило ослепительное зрелище, которое невозможно описать словами. В потустороннем свечении ярко сиял герб Учиха. Когда иллюзия рассеялась, некоторые застыли в шоке; Хаширама же, напротив, гладил живот, почувствовав удар ребёнка ногой. Хотя раньше это тоже случалось, но сейчас он впервые ощутил столь явный удар.       — Что такое? — спросил Мадара.       — Твой брат, он пнул меня…       Хаширама всё ещё наслаждался чувством этого момента и не заметил выражения, мелькнувшего на лице Мадары. Его любимый человек носил под сердцем… его младшего брата. Немного помолчав, Мадара предложил:       — Тогда возвращайся домой и отдохни. Потом, после жертвоприношения, будет карнавал, и тут будет слишком суматошно.       Хаширама кивнул и последовал его словам.       Отправить его домой под предлогом предстоящей суматохи на фестивале было лишь предлогом для Мадары, чтобы не находиться рядом с ним. В то время как Хаширама был тронут до глубины души, ощутив движение ребёнка в своём животе, он сидел рядом и осознавал, что потерял: этот ребёнок был его младшим братом, а мог бы быть…       После окончания праздника он встретил Таджиму, который спешил домой. Тот, всё ещё в официальной одежде распорядителя церемонии, схватил Мадару за руку и спросил:       — Зачем ты сопровождал сюда Хашираму?       Мадара вернулся в реальность из своих мыслей, посмотрел в глаза отцу и ответил:       — Он хотел посмотреть на церемонию и жертвоприношение, поэтому я пошёл с ним. В конце концов, дома он бы совсем заскучал.       — Тогда почему он ушёл так быстро?       — Он сказал, что ребёнок его пнул. Я видел, что здесь вот-вот начнётся самое веселье, поэтому сказал ему вернуться домой.       Лицо Таджимы прояснилось; он отпустил руку Мадары и сказал:       — Пойди позови брата, чтобы он не забыл о сегодняшнем семейном ужине.       Мадара кивнул и направился к сцене. Танцоры шаманского танца из-за своих выдающихся выступлений часто оказывались окружены восхищённой толпой. Когда это был Мадара, он отпугивал их своим мрачным выражением лица, но обычно дружелюбный Изуна сейчас был окружён несколькими красивыми девушками. Его щёки слегка покраснели, и он явно не знал, что делать. Приход Мадары был для него спасением; как только тот позвал его, Изуна быстро попрощался со всеми и подбежал к нему.       Брат и сестра Узумаки тоже увидели их и подошли к ним.       — Изуна, ты мастерски создавал иллюзии, а твой танец был прекрасен, — явно волнуясь, сказал Мизутани.       — Мой брат танцует лучше, ты его просто не видел, — ответил тот.       Мизутани совсем не ожидал услышать, как Изуна хвалит Мадару, поэтому не смог сказать следующую заготовленную им фразу. Мито рассмеялась и сказала Мадаре:       — Наверное, глава клана попросил тебя напомнить Изуне не пропустить семейный ужин. Хорошо, что ты пришёл, а то он точно не смог бы отсюда уйти из-за своих поклонников.       Изуна покраснел, не найдя, что сказать.       Они вернулись в резиденцию Учиха. Цукими украсила гостиную, слуги на кухне усердно трудились — оттуда доносился аромат еды. Мизутани пошёл за Цукими на кухню, чтобы помочь, но под видом помощи он просто искал что-нибудь поесть, так как не обедал из-за того, что гулял по площади, рассматривая подготовительные мероприятия для церемонии.       Хаширама же в нарядном ярком кимоно лежал на куче подушек, слушая ворчание Таджимы.       — Мизуки рассказала мне, что ты отослал от себя Мито и пошёл на церемонию — в твоём-то состоянии. Ещё и попросил отвести тебя туда пасынка. Как он сможет уважать тебя как мать?       Хаширама вздохнул:       — Мне просто так скучно. Вот если бы у тебя был такой же большой живот, что бы ты делал?       Он посмотрел на Таджиму и склонил голову набок, представляя, что у того действительно вдруг вырос такой же живот, как у него сейчас. Ясно представив это, он не выдержал и рассмеялся. Таджима шлёпнул ладонью по татами у своих ног, чувствуя себя беспомощным перед этим нахалом.       — Веди себя прилично! — повысил он голос.       Хаширама кивнул, но Таджима не ожидал, что он сейчас же послушается. Вдруг Хаширама взял его за руку и поднёс её к своему животу.       — Он пнул меня… — замерев, осторожно пояснил он.       Рука Таджимы опустилась на его живот, и, как и говорил Хаширама, там что-то пошевелилось. Ощущение было мимолётным, но Таджиму охватило счастье, и он поцеловал Хашираму в лоб.       — Я действительно ничего не могу с тобой поделать, — с притворной суровостью проворчал он.       Они вышли из комнаты, держась за руки, и пошли в гостиную, где всё было готово для празднования. Подушки для сидений были расставлены по двум сторонам стола: одна для семьи Учиха, другая для Узумаки. Мизутани не в первый раз видел Хашираму в виде женщины, но всё равно не мог отвести от него взгляда. В его памяти глава клана Сенджу был могущественным шиноби, способным в одиночку сдерживать хвостатых; теперь же, превратившись в женщину, он стал поистине прекрасным и словно излучал сияние. Мито дала засмотревшемуся брату лёгкую затрещину. Придя в себя, он увидел смотрящего на него с улыбкой Хашираму и покраснел.       — Если тебя интересует эта трансформация, то её довольно легко поддерживать, учитывая количество чакры клана Узумаки, — прямо сказал Хаширама.       — Хорошо, — смущённо ответил Мизутани, уже понимая, что он хочет её изучить, и даже осознав, для чего.       Цукими принесла еду и напитки. Хашираме подали фруктовый сок. Тот, обычно не прочь выпить, вздохнул и с завистью посмотрел на стакан Таджимы, наполненный вином.       — Можно мне…       — Нет, — сразу же прервал его Таджима. — Вы здесь хорошо обустроились? — перевёл он взгляд на брата и сестру Узумаки — он отвечал за заботу о них, ведь они были родственниками Хаширамы.       — Всё хорошо, спасибо, — ответила Мито. — О нас с Мизутани хорошо заботятся.       — Тогда живите здесь, сколько понадобится. Если что-то будет нужно, просто попроси Мадару. — Мито на этих словах покраснела, а Мадара выглядел огорошенным. — Мой глупый мальчик немного тугодум, так что тебе придётся постараться.       Мито не ответила, смутившись. Мадара уже принял свой обычный спокойный вид и сказал:       — Хорошо, отец.       Этот ответ удовлетворил Таджиму, и он снова начал угощать всех за столом, причём каждый должен был произнести тост за удачу. Хаширама всё-таки уговорил его и выпил полбокала вина под предлогом тоста.       Все были немного навеселе — всё-таки это был Новый год, и было нормально вести себя немного буйно. После выпитого алкоголя щёки Изуны стали похожи на помидоры, а выражение лица Мадары стало ещё более сдержанным, словно он и не пил.       — Вот уже в этом году Изуна танцевал на церемонии; возможно, скоро он сможет привести домой свою возлюбленную.       — Как можно уже об этом беспокоиться, когда мой старший брат ещё не женат? — возразил тот.       — Твой брат… твой брат может скоро жениться, — прямо сказал Таджима.       Мадара не возражал, по-видимому, соглашаясь с этим заявлением. Хаширама, изначально способствовавший этому браку, с мучительной тревогой наблюдал за выражением его лица. Он беспокоился, нравится ли Мадаре Мито. Если он просто хочет удовлетворить ожидания отца, пользы никому из них это не принесёт. Хаширама был встревожен, так как молчание друга заставило его кое-что понять: Мадара не был рад этому. Эта мысль немного опечалила Хашираму, и он погладил живот рукой, словно это могло помочь ему почувствовать себя спокойнее.       — Он снова устраивает неприятности? — взглянув на него, с беспокойством спросил Таджима.       Хаширама покачал головой. Таджима нашёл его вялое поведение несколько странным, и ему хотелось нежно утешить его поцелуями и объятиями, но было бы неуместно проявлять чувства в присутствии сыновей и посторонних.       Мизутани был ещё невинным мальчиком, и, выпив, радостно запел и предложил Мито подпевать, что привело к попурри из народных песен Страны Водоворотов. Изуна хлопал в ладоши и даже позвал слуг, сидевших снаружи — в этот момент формальности были ни к чему.       Мадара продолжал пить, но это никак не отражалось на его лице и поведении; он оставался совершенно трезвым. Таджима тоже много пил — Цукими дала ему тонизирующее вино из оленьих рогов — и как только алкоголь начал брать над ним верх, он не смог удержаться от проявлений своих чувств к жене.       — Хаширама, раз ты плохо себя чувствуешь, вернись в комнату и отдохни. Молодёжь не будет спать ещё всю ночь, — сказал он, обнимая Хашираму за талию.       Тот подумал и кивнул, и Таджима встал, чтобы проводить его. Они обнялись и прижались друг к другу так близко, что Хаширама чувствовал горьковатый запах его лечебного вина.       Зайдя в их комнату, Таджима с грохотом захлопнул дверь, напугав Хашираму; затем взял его за руку и погладил ею свой пах — через ткань прощупывался твёрдый, пылающий член, и Хаширама тихонько застонал. Таджима опрокинулся на постель вместе с ним и прижал его к одеялу, плотно прильнув сверху своим телом.       — Хаширама, почему ты выглядишь каким-то несчастным? Мадара тебя обидел?       Тот тут же быстро замотал головой:       — Как он мог меня обидеть? Как ты мог такое подумать?       Таджима провёл по гладким волосам Хаширамы.       — Тогда почему ты выглядишь сегодня таким безразличным ко всему? Дело не в том, что тебе нездоровится, и не в том, что Мадара тебя обидел. Так в чём же причина? — с этими словами он наклонился ниже и потёрся о гладкую кожу его щеки своей щетиной.       Хаширама поперхнулся своими словами, не уверенный, уместно ли сейчас будет высказывать свои мысли. Однако Таджима уже заметил это сомнение на его лице и, будучи прилично пьяным, прикрикнул на него:       — Чего ты медлишь? Просто говори, что думаешь! Что за тайны между мужем и женой?! Ты что-то скрываешь от меня?       — О чём ты? — Хаширама не знал, злиться ему или смеяться над его возмущением. — Мне просто кажется, Мадара недоволен. И, возможно, он недоволен союзом с Мито? Боюсь, мы выбрали не того человека, и тогда они будут несчастны вместе.       — Мадара всегда такой. С чего ему быть недовольным Мито? — проворчал Таджима. От этого лечебного вина кровь закипала в его жилах, и он продолжил более низким, интимным тоном: — А может, на самом деле ты грустишь, потому что это ты недоволен женитьбой Мадары на Мито?       С этими словами Таджима не удержался и поцеловал Хашираму, лишив его возможности произнести оправдания, и принялся развязывать пояс на его кимоно. В его глазах эта нарядная одежда казалась доказательством вины его жены.       — Ты носишь такую ​​красивую одежду… Ты носишь её для меня или для них? Мадара знает тебя уже давно, вы ведь так близки, м? А Мито, я слышал, чуть не стала твоей женой. Ты пытаешься их соблазнить? — пьяно бормотал Таджима.       Его нелогичный вздор заставил Хашираму покраснеть, и он оттолкнул от себя Таджиму.       — Что за ерунду ты несёшь? Какой ещё женой? И что… что плохого в том, что я близок с Мадарой? Мы же друзья!       Упоминание о том, что Мадара — его друг, снова вызвало у Хаширамы мучительное чувство вины. Он отвернулся, не желая связываться с пьяным Таджимой, но тот не собирался отпускать его так просто. Он сорвал с Хаширамы одежду, и вид обнажённой женской груди лишь разжёг его страсть сильнее.       Хаширама хотел оттолкнуть его, но боялся, что движение будет слишком резким и сильным и от этого пострадает малыш в его животе.       — Осторожно, ребёнок! — с тревогой воскликнул он.       Остатки здравого смысла Таджимы ещё помнили об этом, и его движения стали мягче, но он не забыл о своём желании вставить член в заветную дырочку Хаширамы. Тот пытался воззвать к его разуму:       — Медик сказал, что нам нельзя это делать. Подумай о ребёнке… подумай хотя бы о нём.       Таджима в ответ лишь вздохнул и уткнулся лицом между ног Хаширамы. Его лона коснулось горячее, влажное дыхание, а скользкий мягкий язык опустился на клитор, и Хаширама инстинктивно сжался изнутри. Когда он подумал, что шершавый подбородок Таджимы сейчас касается его мокрых складок, ему стало ещё стыднее.       — Не трогай там… — сдавленно прошептал Хаширама.       Он попытался пнуть своего мужа, но ноги не слушались. Что ещё хуже, Таджима постоянно облизывал и посасывал его чувствительный клитор и даже нежно покусывал зубами. Прямая стимуляция этого комочка нервов вызвала в Хашираме поток желания, и он истекал смазкой, источая аромат возбуждения. Таджима раздвинул ему ноги и проник языком глубже.       — Как хорошо… ах… — Хаширама издавал плачущие стоны; язык в его лоне беспрестанно двигался, но так и не мог достичь нужной ему глубины. Движимый желанием, он ещё шире раскинул ноги.       Таджима поднял их выше, и его член, который уже нестерпимо хотелось вставить внутрь, упёрся в наружную часть влагалища, а затем с влажным звуком наконец скользнул внутрь, и его окутали влажные стенки плоти. Они оба ахнули одновременно; Таджима хотел начать двигаться, но Хаширама схватил его за волосы и предупредил:       — Будь осторожен, не причини вреда ребёнку… а-аах! — застонал он, когда член двинулся в нём глубже.       — Ты ещё помнишь о нём? — пробормотал Таджима и начал двигаться туда-сюда мелкими движениями.       Желая проникнуть глубже в это мокрое, горячее отверстие, он повернул их обоих на бок, обнял Хашираму сзади и продолжил двигаться, укусив его за ухо и прохрипев:       — Ты боишься, что я причиню вред ребёнку, тогда зачем ты так крепко сжимаешься… Ты явно хочешь принять меня в себя глубже, шлюшка.       — Я не… ты… — Хаширама разозлился от слов Таджимы и даже не знал, что сказать от возмущения, но нижняя часть его тела действовала противоположно тому, что он чувствовал.       — Ты носишь мужскую одежду, но твоя грудь так бросается в глаза… — Таджима схватил Хашираму за грудь и яростно сжал её. Из-за беременности она стала ещё полнее, чем раньше. — Нравится, когда тебя называют сисястой шлюхой? — Соски Хаширамы в его ладонях затвердели, и он стал сжимать их, заставляя принимать разные формы под своими мозолистыми подушечками пальцев. От чувства боли и наслаждения одновременно Хаширама застонал, но остатки здравого разума заставили его сказать:       — Не делай так… Мне неприятно…       — Но тебе явно нравится… — Таджима с ярой страстью засосал Хашираму в шею. — Посмотри — твои сиськи так трясутся, а внизу ты такой узкий и не отпускаешь мой член, двуличная шлюха, — пьяно шептал он.       Таджима уже совсем потерял над собой контроль от выпитого вина и возбуждения и грязно ругался, даже не всегда внятно выговаривая слова, однако это всё больше возбуждало Хашираму. Не имея возможности из-за беременности как следует трахнуть его во влагалище и дать выход своей страсти, он вынул оттуда член и потёрся им о заднюю дырочку. Головка благодаря смазке протиснулась внутрь. Хаширама инстинктивно сжался, но Таджима, не обращая на это внимания, стал медленно продвигаться в нём дальше, и с каждым толчком узкое отверстие становилось всё шире.       — Я… я не шлюха, — Хаширама прикусил губу, но не смог сдержать стон.       Вместе со смесью боли и удовольствия в анусе он ощущал пустоту в сочащемся соками влагалище. Не в силах сопротивляться желанию, Хаширама качнул бёдрами, заработав пощёчину от Таджимы.       — Всё ещё говоришь, что не шлюха? Разве тебе не нравится, когда тебя трахают? — Он коснулся его влажного лона, зачерпнул там смазку и размазал её по груди Хаширамы. Того ещё больше возбудил её запах, и он надрывно застонал под натиском Таджимы. — Смотри, как трясутся твои сиськи. Нравится запах? Они такие же шлюхи, как и ты, — шептал тот ему на ухо.       Ругательства Таджимы становились всё более бессвязными, но Хаширама испытывал странное удовольствие от этих слов, несмотря на то, что ему говорили, что он настоящая шлюха. Он подавался бёдрами навстречу члену и сжимал его в своём анусе; Таджима, уже не беспокоясь, что заденет вход в матку, толкался яростно, изо всех сил. Гибкое тело Хаширамы постепенно наливалось невыносимым наслаждением, но ему не хватало заполненности спереди. Таджима, вновь выругав жену за её похотливость, достал дилдо и вставил его во влагалище. Оно с радостью приняло его, как долгожданного гостя, и сжалось вокруг него, продолжая выделять соки.       Таджима увидел зеркало в углу комнаты, и ему пришла в голову идея. Он поднял Хашираму, не вынимая из него член и дилдо, отнёс его к зеркалу, опустил рядом с ним на столик и заставил его смотреть в него. Зеркало показывало Хашираму, потерявшегося в желании: его волосы были мокрыми от пота, грудь скакала вверх-вниз от мощных толчков; член Таджимы был в его анусе, а дилдо вставлено спереди, заполняя все его дырочки, которые могли получать удовольствие. Хаширама отвернулся, но Таджима заставил его повернуться лицом к зеркалу.       — Посмотри на себя! — он поцеловал его за ухом и потряс его большую грудь. — Ты такой распущенный…       В паху у Хаширамы бурно пульсировало, и то, что он видел перед собой, ещё больше возбуждало его желание. Он покачал головой, но не мог отрицать, что каждая дырочка его тела была трахнута. Из влагалища, то сжимающегося вокруг дилдо, то раскрывающегося, медленно вытекала смазка прямо на столик.       — Я такой… распутный… — Хаширама закрыл лицо руками, но Таджима тут же убрал их обратно, продолжая толкаться внутрь членом и дилдо одновременно. Даже когда Хаширама закрыл глаза, эта сцена осталась стоять у него перед глазами.       — Ты кого-нибудь ещё соблазнила, шлюха? — спросил Таджима.       — Я не… Я не…       Таджима не удовлетворился этим и продолжил допрос:       — Тебе же нравится, когда тебя трахают. Значит, тебя может трахнуть каждый?       Хаширама застонал, покачал головой и наконец воскликнул:       — Я трахался только с тобой! — он уже практически плакал, задыхался и выглядел сейчас крайне жалко.       — С этого момента ты можешь трахаться только со мной, — прорычал Таджима.       Он смотрел в зеркало на то, как колышутся пышные груди и как они принимают разные формы, мнутся, словно тесто, под его руками, и чувствовал, что готов кончить. Напоследок он резко и с силой толкнулся вверх, глубоко проникая в анус. Хаширама чувствовал, что лишь тонкая стенка отделяет член от ребёнка, и, несмотря на то, что его охватил страх, пик наслаждения, достигнутый благодаря этому последнему толчку Таджимы, было уже не остановить. Его влагалище, и без того переполненное смазкой, потекло с новой силой. Перед закрытыми глазами вспыхнул белый свет, и Хаширама на мгновение словно вознёсся на небеса — никогда раньше он не кончал так сильно.       Он обмяк в объятиях Таджимы, который, тем не менее, всё ещё не был удовлетворён. Он стал слизывать с бёдер Хаширамы смазку и пот; тот слабо ударил его, но у него уже не было сил сопротивляться. Слизав с него всё, Таджима снова вставил член в его растраханный анус.       Эта ночь была на редкость долгой. Хаширама чувствовал, как сперма, струя за струёй, наполняет его отверстие, а Таджима повторял ему на ухо постыдные слова. Он был измучен, больше не мог кричать и лишь хрипло стонал. Он не помнил, когда всё закончилось, и просто держался за живот, словно защищая ребёнка, всё больше и больше утопая в желании.

***

      Это был первый раз, когда Хаширама был так зол на своего мужа.       Открыв глаза утром, Таджима первым делом увидел его угрюмое лицо. Голова всё ещё болела от похмелья, и он не сразу вспомнил, что так разозлило Хашираму. В его голове вихрем пронеслись эротические воспоминания, и Таджима хлопнул себя по лбу, сетуя на последствия своего пьянства.       Хаширама сидел, уже одетый, хмуро скрестив руки на груди. Таджима сел в постели и неловко улыбнулся ему; тот лишь скривил губы, игнорируя эту неискреннюю улыбку. В комнате так явно пахло их ночной страстью, что было стыдно звать для уборки Мизуки и Рэйко.       Таджима оделся, пребывая в полном смятении. Подбирая раскиданную по полу одежду, он увидел следы спермы и смазки, брызги которых долетели до зеркала, и сухо рассмеялся.       — Чему ты смеёшься? — с досадой спросил Хаширама. — Как ты, взрослый человек, который уже столько пожил, можешь смеяться, совершив то, что сделал?       — Я вчера немного перебрал… — извиняющимся тоном сказал Таджима, пытаясь замять свою вчерашнюю ошибку.       Хаширама фыркнул и крикнул:       — Цукими, позови сюда медика!       Та тут же бросилась в комнату, невольно ахнула, поняв, что произошло, и, опустив голову, вышла, чтобы велеть Рэйко позвать врача. Сама же она принялась убирать в комнате, открыв окно, чтобы выветрить запахи. Хаширама наблюдал за ней с тем же суровым выражением лица; затем Мизуки принесла ему лекарство, и он принялся его пить. Таджима, наблюдая за всей этой суетой, не знал, что сказать.       Пришедший клановый медик Учиха пощупал пульс Хаширамы и осторожно спросил:       — Кто-нибудь из вас пил алкоголь вчера? — Хаширама с укором взглянул на Таджиму. Медик кашлянул и продолжил: — Умеренные половые акты разрешены, но… всё должно быть в меру. Слишком много так же плохо, как и слишком мало…       Неловкая атмосфера, царившая между ними двумя, сразу дала ему понять, что лучше побыстрее покончить с этим и много не разговаривать, чтобы не нарваться на неприятности. Он выписал рецепт и попросил Рэйко пойти с ним, чтобы та сразу принесла выписанное снадобье.       — Помимо приёма лекарств, необходимо обратить внимание на пищевые добавки и умеренность во всём, — не забыл напомнить врач перед уходом.       После этого Цукими, Мизуки и остальные вышли, оставив в комнате только Таджиму с Хаширамой. Таджима подошёл к своей жене и прошептал:       — Вчера я был немного неправ. Не сердись.       — Разве это можно назвать всего лишь «немного неправ»? — Хаширама почувствовал лёгкую обиду. — Что ты говорил вчера? Разве так говорят приличные люди?       Он не только произнёс эти постыдные слова, но и заставил его с ними согласиться. Помимо слов, было ещё и множество жестоких действий. Проснувшись утром, Хаширама увидел следы укусов и синяки на своём теле, распухшие анус и половые губы. Кто знал, не навредит ли это ребёнку?       Таджима выглядел смущённым и собирался что-то сказать, но Хаширама отвернулся от него.       — Разве ты не должен сейчас заниматься делами клана? — спросил он.       — Я просто хотел извиниться… — неловко начал Таджима.       — Я тебя услышал. Иди и занимайся своими делами. Если бы это случилось до беременности, я бы тебя точно избил, — серьёзным тоном сказал Хаширама.       Видя, что он никак не может успокоиться, Таджима вышел из комнаты и велел Цукими и остальным слугам докладывать ему, если что-то произойдёт.       Как только Таджима ушёл, Хаширама опустил голову и потёр живот. Всякий раз, когда он думал о том, что случилось прошлой ночью, у него чесались кулаки. Бог знает, сколько раз ему пришлось убеждать себя, что драться сейчас было бы нехорошо для ребёнка.       Вошедшая Цукими с опаской взглянула на Хашираму и осторожно заговорила с ним. Она не знала, не будет ли рацион, выписанный Каори Сенджу, противоречить рецепту кланового врача, поэтому приготовила ему еду по его обычному рациону. Хаширама пришёл в себя от мрачных мыслей, улыбнулся ей и сказал:       — Цукими, собери мои вещи. — Увидев её ошарашенное выражение лица, он добавил: — Не переживай. Сейчас время Нового года, и пока я ничего не сделаю, чтобы сохранить лицо семьи.       

***

      Хаширама никогда раньше не выходил из себя и был очень покладистым человеком. В конце концов, у каждого бывают моменты нелогичности и безумия; но в этот раз, пытаясь представить себя на месте Таджимы, он не мог придумать, как оправдать его.       Когда Хаширама только приехал сюда, Таджима часто читал ему лекции о правилах поведения, и он всегда считал его правым и следовал его советам. Но как такой взрослый, зрелый человек, как он, действительно мог натворить то, что сделал вчера! Всякий раз, когда Хаширама думал об этом, его охватывал страх. К счастью, у него были особые физические возможности; с любой другой женщиной или мужчиной это закончилось бы выкидышем. Но даже с его способностью к восстановлению он всё ещё чувствовал тупую боль в нижней части живота.       Хаширама не мог убедить себя простить мужа.       Таджима никогда раньше не видел его по-настоящему сердитым. Возвращаясь домой и видя безразличие к нему Хаширамы, он думал, что со временем всё будет как прежде и они снова сблизятся. Какие проблемы могут быть неодолимы между мужем и женой?       На следующий же день после окончания новогодних праздников, когда Таджима вернулся домой, он увидел лишь пустую комнату. Он нашёл Цукими, и расторопная домоправительница нервно передала ему письмо Хаширамы, прошептав:       — Господин хотел уйти, и никто в этом доме не может его остановить…       Таджима не мог этого отрицать.       В письме Хаширама оставил лишь чёткое и непреклонное послание: «Я возвращаюсь в дом Сенджу и вернусь после рождения ребёнка».       Если уж Хаширама Сенджу что-то решил, то трудно его переубедить. Цукими со страхом наблюдала за меняющимся выражением лица Таджимы. Наконец, после долгих секунд ожидания он махнул рукой, отпуская её, и ещё некоторое время просто смотрел перед собой в пустоту.       

***

      В сопровождении АНБУ, которое организовал для него Тобирама, Хаширама вернулся в дом Сенджу с одной простой дорожной сумкой. Услышав о возвращении брата, Тобирама даже поспешил из Конохи обратно в деревню Сенджу. Он не стал спрашивать, зачем тот вернулся, а просто всё организовал к его приезду, и, казалось, надеялся, что Хаширама останется тут навсегда.       Его комната за эти годы не изменилась, за исключением того, что деревья во дворике стали выше и крепче. По желанию Хаширамы слуги расставили повсюду подушки, чтобы ему было удобно прислониться к ним в любой момент. Тобирама приставил к нему двух девушек, и те, не моргнув глазом на то, что их лидер теперь в женском обличье, принялись заботиться и хлопотать о комфорте и удобстве Хаширамы. Было ясно, что Тобирама ждал этого дня.       Каори тоже была здесь и планировала через несколько дней снова отправиться в дом Учиха, но не ожидала появления тут Хаширамы.       — Я всегда говорила, что мужчины — звери, — вздохнула она, осматривая его.       Хаширама в ответ лишь кашлянул. Каори выписала ему рецепт, приговаривая:       — Посмотри, что он с тобой сделал. Этот Учиха.! — сдержав порыв ярости, она отдала рецепт служанке, чтобы та получила у врача лекарство и, глядя на красивое лицо Хаширамы, вновь вздохнула и добавила: — Хотя это и понятно.       Он жестом велел ей остановить этот поток негодования и спросил:       — Когда родится ребёнок?       — Должен через два с половиной месяца. Живот довольно большой, так что может быть немного тяжело, — предупредила она, с беспокойством глядя на его живот.       Когда Хаширама думал о родах, у него всегда инстинктивно чесалась голова. Немногие мужчины испытывали то, что предстоит ему.       Каори, заметив его нервозность, начала обсуждать с ним семейные сплетни, и так они проговорили довольно долго. Затем в комнату с мрачным лицом вошёл Тобирама — он принёс письмо от Таджимы. Хаширама скривил губы, но всё же взял конверт и открыл его.       В письме вообще не говорилось о его уходе из дома; вместо этого Таджима просил его хорошо отдохнуть в доме Сенджу и расслабиться. Слова были полны понимания и заботы. В конце письма был перечислен список пищевых добавок, отправленных Хашираме, с настоятельным призывом не забывать их принимать.       «В конце я заберу тебя». Хаширама прочитал эти слова, сложил письмо и сказал Тобираме:       — Давно мы не разговаривали. Давай-ка поговорим о серьёзных делах.       Тобирама взглянул на Каори; та всё поняла и вышла под благопристойным предлогом.       Они обсуждали только две основные вещи: пост главы клана и женитьбу Тобирамы. Ничего из этого из этого младшему Сенджу было не нужно.       — Я говорю тебе об этом уже второй раз, — серьёзно сказал Хаширама, наливая брату чай. — Даже в клане Учиха я смогу получать информацию от старейшин. В любом случае, ты должен дать им объяснение.       — Какое объяснение? — Тобирама отпил чай. — Я становлюсь главой клана, а ты с этих пор считаешься чужаком?       — О чём ты говоришь?       — Не прикидывайся дураком. Когда родится ребёнок, даже если ты уже не будешь главой клана, старейшины всё равно будут беспокоиться. Твой ребёнок будет расти как Учиха, и Сенджу будет очень не по себе, — Хаширама почесал затылок, и это его привычное действие вызвало улыбку у Тобирамы. — Но если ты всё ещё останешься главой клана, даже замужем за Учиха, твои дети будут иметь право наследования. Мадара станет главой Учиха, а у тебя с ребёнком будет шанс вернуться в клан Сенджу.       — Это и есть причина, по которой ты не хочешь жениться? Ты просто хочешь уступить место для Кагуи?       — Моего племянника назовут Кагуей? Учитывая талант Таджимы к именам, он, пожалуй, превзошёл сам себя, — отвлёкся Тобирама и вернулся к мысли: — Не для того, чтобы уступить, а чтобы сделать Сенджу сильнее.       Хаширама помолчал и сказал:       — Мы все шиноби Конохи, так почему же мы делаем различие между семьями?       Тобирама встал и открыл дверь в сад, чтобы впустить свежий воздух. Двор всё ещё был по-зимнему мрачен, но иней на ветвях уже сошел, и с них капала вода.       — Брат, не у всех такие же широкие взгляды, как у тебя. И перемены, которых ты ждёшь, будут ещё не скоро.       Хаширама вдруг улыбнулся:       — Это неплохо, я же Сенджу. Мы долгожители; у нас всегда больше времени в запасе, чем у других.       Тобирама молча посмотрел на него долгим взглядом. Эти глупые слова как нельзя лучше подходили к его нынешнему облику с этим его красивым женским лицом и выпирающим животом. Умный человек не должен воспринимать эти слова всерьёз.       Но Хаширама твёрдо в это верил.       — Что случилось? — спросил он, наклонив голову. — Почему ты так смотришь на меня?       — Ничего, — очнулся от раздумья Тобирама и огляделся на сад. — Может, нам установить колючки на заборе? Я слышал, что Таджима совсем потерял чувство достоинства и любит перелезать через них.