Расцветают цветы под луной

      Планирование свадьбы было нелёгкой задачей, но кланы Сенджу и Учиха обладали большим опытом в этом деле. Хаширама, с помощью помощников, присланных Тобирамой, подготовил в Конохе новый дом для Изуны с Мизутани и постоянно подсчитывал дни до свадьбы, желая уложиться в срок. Когда всё было готово и времени было хоть отбавляй, Хаширама вздохнул с облегчением.       В день свадьбы, когда солнце начало клониться к западу, люди, караулившие у въезда в деревню, побежали к особняку с криками:       — Молодые едут!       Таджима только что закончил свои дела и вернулся домой. Хаширама в этот момент чувствовал себя поистине странно. Когда молодожёны вошли в дом, он сказал Таджиме:       — Никогда бы не подумал, что в таком возрасте смогу стать свидетелем свадьбы своего ребёнка.       Таджиме пришлось сдержать смех, чтобы не уронить достоинство главы клана.       Изуна, нарядно одетый в честь сегодняшнего торжества, привёл Мизутани в украшенную комнату невесты. Затем были распечатаны запылённые кувшины с выдержанным вином, и в комнате собрались остальные члены клана Учиха. Любители вина требовали добавки; Таджима не стал сдерживать Хашираму, только напомнив ему:       — Завтра тебе нужно будет подать чай. Если встретишь людей пьяными, это будет неуважительно.       — Знаю, знаю. Ты такой придирчивый.       В тот вечер клан Учиха наслаждался праздничной атмосферой. Мадара, давно не появлявшийся в особняке, тоже сидел среди гостей. Все смутно ощущали напряжение между отцом и сыном, и те из клана, кто считал его безответственным, дистанцировались от него. К счастью, у Мадары всё ещё были последователи и поклонники, которые окружили его и старались не допустить неловкой обстановки.       Взгляд Таджимы несколько раз скользнул по помещению с лёгким раздражением, но ему пришлось сдержаться. Что бы ни случилось, Мадара — его сын, и он должен присутствовать здесь. Таджима убедил себя в этом и повторял это про себя даже утром следующего дня.       

***

      На следующее утро он вёл под руку Хашираму, шатающегося с похмелья, в гостиную, для проведения чайной церемонии с новобрачными.       Мадара, уже ждавший их там, не удержался и спросил:       — Что случилось? Ты что, перепил вчера?       — Кажется, не так уж много я и выпил… — несколько осоловело возразил Хаширама.       Таджима при виде Мадары принял серьёзный вид. Он попросил Хашираму сесть рядом и помог ему поправить воротник, который тот в спешке не застегнул как следует.       — Я же ясно сказал тебе, чтобы ты подал пример молодым — посмотри на себя, — пожурил он.       — О, я знаю! — покачал головой Хаширама и понуро опустил взгляд.       Таджима попросил Цукими принести Кагую. Хаширама оживился, увидев, что Кагую посадили за стол, и тот даже спокойно сел.       — Это хорошее предзнаменование. Этот маленький лентяй сегодня наконец-то соизволил сесть, — улыбнулся он Мадаре.       — Он действительно умный, — кивнул тот.       Цукими высунула голову из коридора и шёпотом сообщила:       — Молодые идут.       Хаширама поднял Кагую и усадил себе на колени. Выражение лица Мадары почти не изменилось, он лишь отвёл взгляд. Ему пришлось сдерживаться, чтобы не глазеть на Хашираму и не смотреть на Кагую. Он не мог сказать, что любил этого ребёнка, но и не ненавидел его. Мадара не воспринимал его как младшего брата и даже как ребёнка Хаширамы. Его день рождения, пожалуй, стал самым отчаянным моментом в его жизни. Всё, чего он, оказывается, желал, было утеряно прежде, чем он успел это осознать, и Хаширама даже оказался в опасности из-за этого ребёнка. Тогда у него возникло мимолётное желание задушить его, но разум убедил его, что Хаширама будет ненавидеть его за это вечно.       Пока Мадара погружался в воспоминания, в комнату вошла невеста. Щёки младшего брата Мито слегка покраснели от волнения, ведь он наконец получил желаемое. Входя в комнату, он не отрываясь смотрел на Изуну, и только заметив присутствие старейшин, отвёл от него взгляд. С его лица не сходили выражение счастья и лучезарная улыбка. Мизутани был таким простодушным, что даже не умел скрывать свои чувства. Он улыбнулся всем в комнате, но потом понял, что так делать не стоит, и смущённо опустил голову.       Изуна вёл себя гораздо торжественнее, чем обычно. Они с Мизутани опустились на колени перед столом, опустив глаза в пол, и из-за этого ни один из молодожёнов не заметил застывших лиц Таджимы и Мадары. Весёлое, милое выражение лица Мизутани было так похоже на выражение Хаширамы, что они оба невольно взглянули на него, но тот, ничего не замечая, радостно смотрел на новобрачных. Таджима заметил этот взгляд Мадары и холодно посмотрел на непослушного старшего сына, чувствуя себя в глубине души опечаленным: как Мадара может отвлекаться в такой важный момент для его брата?       — Мадара, твой брат уже женат, — сказал он. — В этом отношении ты, как его старший брат, немного запаздываешь.       — Я понимаю, отец, — Мадара опустил голову.       Изуна почувствовал, что атмосфера накаляется, и быстро дал знак Цукими, чтобы та принесла чай. Все трое присутствующих со стороны Учиха должны были преподнести дары молодым, и подарок Хаширамы был особенно щедрым, поскольку Мизутани приходился ему родственником.       После дарения подарков состоялся семейный разговор. Мизутани отвечал на каждый вопрос Таджимы с идеальной точностью, постоянно озаряя всех своей жизнерадостной улыбкой, что Таджиме показалось несколько неловким. Он сослался на то, что «молодые должны хорошо поладить друг с другом», и отослал его и Изуну. Когда чайная церемония закончилась, он унёс Кагую обратно, своим поведением ясно показывая, что не собирается разговаривать с Мадарой.       — Не обращай внимания на его отношение, — вздохнул Хаширама.       Мадара помолчал и ответил:       — Мне всё равно.       — Лучше возвращайся сюда поскорее, не тяни… Нет смысла так долго прятаться.       Сказав это, Хаширама поднял взгляд и увидел Таджиму, стоящего в коридоре в ожидании него. Он попрощался с Мадарой и последовал за мужем.       Мадара смотрел ему в спину, и когда он исчез за поворотом, откинулся на спинку стула. Он отпил глоток уже остывшего чая, который ему дал Мизутани на церемонии, и напиток показался ему особенно горьким.       

***

      Организовать свадьбу оказалось не легче, чем воевать. Хаширама впервые взялся за такое дело, и оно было необходимо ему как жене главы клана Учиха. Если бы он не организовал всё на должном уровне, старейшины, вечно обеспокоенные влиянием Сенджу на своего лидера, наверняка нашли бы что сказать. Хаширама всё время подготовки был на нервах, неоднократно всё перепроверяя. Когда всё наконец было закончено, он вздохнул с облегчением и, несмотря на некоторые всё ещё сохранявшиеся опасения, впервые за долгое время крепко спал той ночью.       Когда он проснулся на следующее утро, Таджима уже встал, а рядом с ним на полу ползал Кагуя. Поскольку была зима, Цукими тепло укутала его. Он был ещё мал и не мог стоять — только еле-еле сидеть, однако, закутанный в несколько слоёв, он был словно пельмешек, катающийся по полу. Увидев, что Хаширама проснулся, он захныкал, прося, чтобы его взяли на руки. Хаширама протёр глаза, поднял Кагую с пола и поцеловал в щёчку. Таджима так и оставался сидеть здесь.       — Странно, у тебя что, нет дел? — спросил Хаширама.       — Пусть он занимается делами, — сварливо ответил Таджима. — Неужели он не справится — он же такой умный!       Конечно, он имел в виду Мадару.       Хаширама опустил Кагую на пол, завязал волосы повязкой и встал, чтобы умыться — говорить о таких серьёзных вещах, не приведя себя в порядок, он не мог. Мизуки, ожидавшая снаружи, открыла дверь — Кагую нужно было кормить, поэтому она взяла молодого господина на руки и пошла искать кормилицу. Теперь, когда ребёнка унесли, можно было и поговорить. Хаширама переоделся из ночного одеяния в кимоно и сел лицом к лицу с Таджимой.       — Ты такой упрямый старик! Ты уже передал Мадаре часть обязанностей главы клана, но всё ещё игнорируешь его, — Хаширама посмотрел Таджиме в глаза, но тот отвернулся, даже не взглянув на него. Не желая, чтобы тот просто проигнорировал эту тему, Хаширама потянул Таджиму за одежду: — Не спускай это на самотёк. Прояви дух лидера клана.       — Что ещё можно сказать по этому поводу? — повернувшись к нему, ответил тот. — Он мой сын, а я его отец. Я и так вёл себя с ним великодушно, неужели я должен ещё и сам заговорить с ним после всего? — Только с Хаширамой Таджима мог говорить так прямо. Он был явно раздражён и вымещал на нём свой гнев: — Зато ты, я вижу, очень неравнодушен к нему. Первое, что ты делаешь, когда просыпаешься — это не служишь мужу и не заботишься о сыне. Вместо этого ты заводишь разговор об этом непослушном сыне и злишь меня.       Хаширама был необъяснимо взволнован словом «неравнодушен».       — Как я могу быть неравнодушным к Мадаре… — растерялся он и добавил: — Первое, что я сделал, когда проснулся — спросил тебя, почему ты не ушёл по делам. Ты ведёшь себя неразумно.       — Это тоже связано с этим негодяем, — Таджима так разозлился, что ему стало всё равно на нелогичность этого обвинения.       — Он же твой сын, значит, это связано с тобой, — рассмеялся Хаширама.       Таджима на мгновение лишился дара речи, а затем встал и сердито сказал:       — Я не буду продолжать этот бессмысленный разговор. Посижу лучше в гостиной.       Хаширама смотрел, как он выходит за дверь, и улыбка на его лице постепенно угасла. Он вздохнул, вспомнив вчерашний разговор с Мадарой. Тот казался измождённым, а его лицо выглядело особенно мрачным. Он хотел бы, чтобы ему это только показалось, но это тяжёлым камнем лежало на его сердце. Кажется, чтобы решить эту проблему, ему придётся развязать узел между отцом и сыном. Поскольку эта проблема была вызвана им, ему, естественно, и разгребать всё это.       Но сейчас не стоит слишком давить на Таджиму — в его возрасте вспышки гнева могут быть опасны для здоровья.       

***

      Таджима вошёл в гостиную в гневе и сел за стол. Куса быстро подал ему завтрак, и тут из коридора послышались приближающиеся топот ног и возбуждённый голос, который, кажется, принадлежал Хашираме. Он сердито посмотрел на дверь в коридор, но это оказался Мизутани, испугавшийся такого взгляда свёкра. Он в панике опустился на колени и робко сказал:       — Мне очень жаль, я вас потревожил.       Таджима, слегка смутившись, хотел объяснить, что принял его за Хашираму, но это раскрыло бы их ссору, поэтому он неловко кашлянул и сказал:       — Всё в порядке, вставай. Я думал, это Изуна.       Мизутани успокоился и послушно сел; слуги подали ему завтрак. Чтобы развеять неловкость, Таджима заговорил дружелюбным тоном:       — Ты ещё молодожён, так что тебе нет нужды вставать так рано. Где Изуна?       — Сегодня утром даймё прислал срочный свиток, и он сразу отправился в путь, — прошептал Мизутани.       — Согласно нашим правилам, молодым сразу после свадьбы не разрешается отправляться на задания. Изуна, видимо, невежественен и не знал, что должен был найти себе замену. Мне жаль, что я поставил тебя в такое положение.       Мизутани покачал головой и улыбнулся:       — Изуна всё равно хороший. Он такой замечательный, надёжный и ответственный.       Он не сдерживал радости на своём лице, и в сочетании со своей внешностью казался поистине невинным и светлым. Но Таджиме это немного не нравилось — так Мизутани был слишком похож на Хашираму.       Тот заметил его взгляд и снова смутился.       — Извините, я, наверное, слишком невежлив?       Таджима тут же отреагировал:       — Нет, ты, напротив, очень вежлив… Я просто подумал кое о чём… — Он устремил взгляд на завтрак Мизутани и спросил: — Тебе по вкусу эта еда?       Тот быстро кивнул:       — Все блюда очень вкусные, спасибо.       Они неловко и сдержанно закончили трапезу, и Таджима не стал возвращаться к себе в комнату, чтобы снова не начать спорить с Хаширамой о Мадаре, поэтому решил погулять снаружи. Мизутани проводил его взглядом и осмелился спросить:       — Таджима-сама, можно мне пойти с вами, чтобы осмотреть вашу деревню?       Тот на мгновение растерялся, но согласился:       — Конечно, никаких проблем. Всё так и должно быть. Пойдём со мной.       Мизутани отличался от женщин, вышедших замуж за членов клана Учиха — он был джинчурики Восьмихвостого, поэтому сидеть дома для него было не лучшим вариантом. Ему нужно было дать почувствовать свою принадлежность к клану Учиха и дать возможность сражаться за его интересы.       Таджима повёл Мизутани знакомиться с деревней. Деревня Учиха теперь несколько отличалась от прежней: много молодёжи уезжало в Коноху, чтобы продолжить там свою карьеру. Те, кто остался, ещё сильнее чувствовали свою принадлежность к клану и, скорее всего, останутся здесь до конца своих дней. Мизутани с любопытством относился ко всему, что связано с Учиха. Он уже был на клановом фестивале, но воспоминания о нём остались смутными. Узнав Таджиму поближе, он наконец избавился от своей излишней стеснительности — хоть глава клана и был серьёзным, с ним было совсем несложно поладить. Как только Мизутани это осознал, его жизнерадостность снова начала высвобождаться, а сердце наполнило облегчение.       Таджиме становилось всё более и более неловко рядом с ним, так как он напоминал ему Хашираму, и он невольно вспомнил время, когда они только поженились. Тогда Хаширама был на несколько лет старше Мизутани, с чёрными волосами до плеч. Его мать была известной красавицей из клана Узумаки, и Хаширама, унаследовав её черты, получал множество писем с брачными предложениями. Его жизнерадостность и оптимистичность, несомненно, тоже были унаследованы от Узумаки. Таджима до сих пор помнил, каким Хаширама был сразу после свадьбы. Еда здесь явно была ему не по вкусу, но он старался это скрыть. Когда его ошибки обнаруживали и отчитывали за них, он робко выслушивал критику, совсем не соответствуя образу главы Сенджу. Когда он смеялся, то делал это от всей своей беззаботной души. В неловких ситуациях он потирал затылок, улыбался и пытался сменить тему, что всегда создавало у окружающих впечатление его безответственности. Но когда его в чём-то убеждали, он кивал головой и выглядел очень послушным. Как противоречив иногда был его образ!       — Таджима-сама, Таджима-сама, я сделал что-то смешное? — лицо Мизутани вспыхнуло от смущения.       Пока Таджима размышлял о прошлом, он привёл невестку в додзё, и тот не смог устоять перед соблазном посоревноваться в тайдзюцу. Он не был особенно силён в этом, и соперник, другой шиноби из Учиха, тут же повалил Мизутани на землю. Подняв взгляд, он увидел, что Таджима смеётся, и смутился.       — Я просто задумался кое о чём… — Таджима вынырнул из своих мыслей. — Ты проиграл? Давай попробуй ещё раз. Мужчинам не нужно бояться проигрышей; главное, чтобы ты ещё можешь стоять — тогда всё в порядке!       Мизутани был воодушевлён его словами; он приободрился и снова вступил в состязание со своим противником.       Таджима наблюдал за спаррингом и не смог удержаться от вздоха. Ему очень хотелось вернуться домой и увидеть Хашираму. Он решил дождаться наступления вечера и поговорить с ним наедине.       Но всё пошло не по плану. Пока Мизутани сражался в очередном раунде, Таджиме принесли свиток от даймё.       Городов, захваченных амбициозным даймё Страны Молнии в начале его правления, явно было недостаточно, чтобы удовлетворить его аппетиты. Судя по развёртыванию войск на передовой, они, вероятно, предпримут ещё какие-то действия, поэтому даймё Страны Огня нужно было, чтобы Коноха отправила элитных шиноби охранять печати, в которых были хвостатые. Они были запечатаны с помощью техник клана Узумаки, но нет никаких гарантий, что Страна Молнии не прибегнет к другим методам.       Среди отправляемых туда шиноби предполагалось множество представителей кланов Сенджу и Учиха — разнообразие техник первых и мощные гендзюцу вторых были сильным оружием против других ниндзя. Как глава Учиха, Таджима должен был обсудить с Тобирамой подбор подходящих бойцов, и он направился в Коноху.       К тому времени, как он добрался домой, луна уже поднялась над верхушками деревьев, и многие огни в деревне погасли. Таджима вошёл через главные ворота. Куса, дежуривший ночью, вздрогнул, увидев главу семьи, протёр глаза и пошёл согреть воды для ванны.       — Хаширама спрашивал меня? — небрежно спросил Таджима.       — Да, — кивнул Куса. — Мизутани-сама сказал, что вы уехали в Коноху по делам и что останетесь там на ночь.       — Что потом?       — Тогда Хаширама-сама сказал, что сегодня ночью молодой господин будет спать с ним.       Таджима принял ванну и вернулся в их с Хаширамой комнату. Тот лежал на футоне за ширмой, не реагируя на его появление. В комнате всё ещё стоял молочный аромат, оставшийся после кормления ребёнка. Таджима прищурился и увидел в темноте рядом с постелью колыбель.       Опасаясь потревожить ребёнка, Таджима осторожно разделся и приподнял уголок одеяла. Комната отапливалась тёплым полом, поэтому Хаширама под одеялом был легко одет, и часть груди была распахнута. Увидев это, Таджима понял, почему сегодня в комнате так сильно пахло молоком — Хаширама просто сохранил свою женскую форму и в ней лёг спать.       Таджима вздохнул и лёг под одеяло. Хаширама придвинулся ближе, словно почувствовав его тепло. Его мягкая грудь с всё ещё мокрыми от молока сосками задела руку Таджимы. Он попытался унять нарастающее желание, но этот аромат и полная женская грудь не дали ему шанса сопротивляться.       Таджима повернул голову и посмотрел на спящего Хашираму. Это лицо всегда вызывало у людей чувство прекрасного. Рот Хаширамы был слегка приоткрыт, словно он ждал, когда его поцелуют.       Если он сможет выдержать ещё хоть немного, сможет ли он после этого зваться мужчиной?       Таджима прильнул к губам Хаширамы, лаская ладонью его тонкую талию и изгиб бёдер. Тот чувствовал его движения, но ещё не проснулся — только что-то бормотал и пытался отвернуться. Таджима спустился поцелуем на шею, щекоча её своей щетиной; Хаширама вздрогнул и бессознательно попытался оттолкнуть то, что мешало ему спать. Таджима перехватил его руку, наслаждаясь ощущением тонкого женского запястья в своих пальцах, затем положил ладони на мягкую грудь и расстегнул пижаму Хаширамы, обнажив торчащие соски. Таджима начал водить по ним кончиком языка; млечные протоки раскрылись, и сладкое молоко попало ему в рот. В этот момент Хаширама открыл глаза и сонным взглядом посмотрел на мохнатую голову, уткнувшуюся ему в грудь. Соски слегка болели, но горячее, влажное мужское дыхание постепенно разжигало жар в теле Хаширамы.       — Такой старый, а всё развратничаешь… — пробормотал он, потерев глаза руками.       Таджима не стал опровергать его; в этот момент его рука уже исследовала райский холмик у него между ног, покрытый волосами. Хаширама невольно раздвинул ноги, и Таджима сказал:       — Смотри, тебе это нравится.       Тот фыркнул и застонал. Таджима укусил его за грудь, желая проучить; след от зубов на её мягкой поверхности придавал Хашираме ещё более соблазнительный вид.       Пальцы Таджимы раздвинули его нежные складки и стали ласкать клитор. Наслаждение спиралью закручивалось внизу живота, и Хаширама стал запинаться:       — Такие, как ты… развратные мужланы… что ты…       Таджима тем временем залез с головой под одеяло и приник ртом к его лону, сочащемуся соками, поэтому Хаширама больше не мог выговорить ни слова. Ощущение, испытываемое им, было подобно зажжённому фейерверку; по его телу будто проходили сотни искр. Он обхватил ногами голову Таджимы; язык того проникал в зияющую дырочку, сжимаемый её нежной плотью, и от его слегка шершавой поверхности удовольствие ощущалось ещё ярче.       — Глубже, ещё… Всё, хватит… хватит… — Хаширама стонал, чуть не плача, даже не понимая, что сам себе противоречит.       В этот момент чихнул Кагуя, вернув его в сознание. Хаширама попытался вырваться из-под одеяла, шепча:       — Кагуя… Кагуя… он не спит.       Таджима, уже в полной готовности, провёл языком по его плоскому животу.       — Всё в порядке, он крепко спит, — успокоил он Хашираму и резко вонзился в его мокрую дырочку, задрав его ноги. Толстый, твёрдый ствол, сжимаемый податливой, но тугой плотью, ходил туда-сюда, слегка касаясь клитора и посылая поток удовольствия по телу Хаширамы. Его груди колыхались от толчков; Таджима уткнулся между ними лицом, всё ещё ощущая сладкий молочный аромат.       Это тело поистине потрясающе — кто бы мог сдержаться перед ним? Таджима был настолько оглушён удовольствием, что потерял всякую способность здраво мыслить, как, впрочем, и Хаширама.       Кагуя тревожно застонал, услышав звуки в комнате. Это слегка привело Таджиму в чувство, и он рассеянно взглянул на колыбель, замедляя движения. Влагалище Хаширамы уже переполнилось смазкой, пропитывающей всё под ними.       Внезапно Кагуя расплакался. Таджима встал, поднял сына и положил его к матери. Ребёнок инстинктивно схватился за грудь Хаширамы и начал её сосать, одновременно с этим Таджима вновь вошёл в него и начал толкаться. Удовольствие и стыд переплелись, и единственное, что Хаширама мог сделать — накрыть маленькую головку Кагуи своей рукой, чтобы тот ничего не видел.       Таджима тяжело дышал, двигаясь в нём, и видел, что тот из-за их сына сдерживает стоны удовольствия. В очередной раз яростно вонзившись внутрь, он кончил; в этот момент Хаширама тоже достиг оргазма. На какое-то время единственными звуками в комнате были тяжёлое дыхание взрослых и причмокиванье ребёнка.       Плотно поев, Кагуя наконец закрыл глаза, а пришедший в себя Хаширама начал сильно бить Таджиму по плечам свободной рукой. Побив его, он встал, положил Кагую в колыбель и молча лёг. Таджима обнял его сзади; Хаширама хотел вырваться, но тот крепко прижался к нему и прошептал на ухо:       — Почему ты смущаешься этого?       — Ты неотёсанный старик! Ужасный мужлан! — шёпотом кричал Хаширама и хотел продолжить ругаться и дальше, но Кагуя дважды фыркнул, поэтому ему пришлось унять свою ярость, чтобы ребёнок снова не расплакался.       — Ладно, будет тебе… да, я виноват. И утром тоже.       Казалось, он искал неприятностей только для того, чтобы извиняться. Хаширама закатил глаза.       Таджима продолжил:       — Мизутани довольно сдержанно себя здесь чувствует… почему бы тебе не взять его в Коноху, чтобы он привык к ней?       Внимание Хаширамы отвлеклось, и он с любопытством спросил:       — А как же традиции?       — Раньше приходилось им следовать, но… некоторые старые правила можно немного смягчить, — Таджима погладил Хашираму по волосам. — Ты можешь остаться с ним в Конохе на какое-то время, и можешь взять с собой Кагую.       — А что насчёт тебя?       — Я, наверное, поеду в тот город, где мы были в прошлый раз, — Таджима не удержался и вдохнул запах Хаширамы. — Мне пока не нужно, чтобы ты куда-то ходил. Тебе лучше остаться в Конохе и охранять её от этих ниндзя из Песка.       — Ты уезжаешь завтра?       — Да.       Хаширама закрыл глаза.       

***

      Когда он проснулся наутро, рядом с ним всё ещё чувствовалось тепло Таджимы.       Цукими отодвинула ему ширму и впустила в дом ветерок со двора, развеяв застоявшийся воздух. Выйдя в гостиную, он встретил Мизутани, только что вернувшегося из додзё после тренировки. Хаширама тактично высказал своё намерение, предложив ему отправиться с ним в Коноху на некоторое время, чтобы лучше освоиться в обстановке, в которой ему предстоит жить. Мизутани был счастлив этому предложению, и таким образом, вопрос с поездкой в Коноху был решён.       По прибытии туда клан Сенджу передал Хашираме последние новости. Теперь Изуна снова был телохранителем даймё, а Мадара и Таджима находились у пограничного города, за который велись сражения со Страной Молнии. Хаширама втайне надеялся, что это невольное сотрудничество поможет сгладить напряжение между ними.       Они с Мизутани проводили дни в безделье, но вскоре с границы пришла новость: Таджима ранен.       

***

      Моральный дух людей в пограничном городе, названном даймё Хогецу, был очень низок.       Не далее как позавчера к месту, где был запечатан Двухвостый, тайно проникли шиноби Молнии, и, несмотря на принятые заранее строгие меры предосторожности, печать всё же была разрушена. Двухвостый был распечатан и взят под контроль Райкаге, и Таджиме с Мадарой пришлось сразиться с хвостатым зверем. Их атаки нанесли серьёзный ущерб лесу, и на город обрушился оползень. Отец и сын Учиха попытались с помощью шаринганов захватить контроль над Двухвостым и сразиться с превосходящими силами Молнии, но конечный результат едва ли можно было назвать победой. Биджу, чей разум постоянно находился на пределе возможностей, разрываемый с двух сторон, в конце концов с пронзительным воем бежал с поля боя; после этого Райкаге тоже прекратил битву и бросился преследовать его.       Вполне возможно, что через несколько дней их противником может стать Райкаге, уже полностью контролирующий Двухвостого.       

***

      Мадара не спал всю ночь. Ниндзя-медик вышел из комнаты Таджимы и рассказал ему о его травмах.       Они были не смертельными, но серьёзными. Он заблокировал смертельную атаку убийц, подосланных Райкаге к ним, направленную на Мадару, ​​приняв часть удара на себя. Несмотря на тяжёлую травму, полученную при этом, Таджима выстоял и дал отпор. К моменту прибытия ирьёнинов он потерял много крови.       Вернувшись в город, они начали спасать его. Медицинские дзюцу могли залечить раны, но не могли быстро восстановить нарушенную циркуляцию чакры. За короткий промежуток времени Таджима смог восстановиться лишь до уровня обычного человека и не мог больше участвовать в битвах.       Всё, что Мадара мог сделать сейчас — зайти в комнату к отцу и встать на колени перед его постелью. Тот был без сознания, и Мадара смотрел на него, чувствуя на сердце огромную тревогу. Отец всё ещё относился к нему как к сыну и защищал его в битве — это было противоположно тому, что он думал про себя. Он сейчас едва ли не презирал самого себя.       Так Мадара и смотрел на Таджиму, погружённый в свои мысли, пока не услышал его строгий голос:       — Ты сейчас временный лидер клана и тратишь время у моей постели?       Мадара опустил голову:       — Отец, я беспокоюсь о твоей травме…       — Я ещё не умер. Ты послал кого-нибудь передать сообщение о помощи?       — Да, послал. Самого быстрого гонца.       Таджима заметно успокоился. Заметив явно подавленное настроение Мадары, он спросил:       — Тогда почему ты всё ещё здесь?       Мадара помолчал, а затем произнёс слова, сидевшие у него в голове:       — Отец, умоляю тебя простить меня… Я совершил большую ошибку.       Таджима лежал в постели, хмурясь от боли в ранах. Он выслушал мольбу Мадары, а затем холодно сказал:       — Я тебя не прощаю. Что неправильно, то неправильно, и прощения за это не существует; такого слова нет в словаре твоего отца. Раз ты знаешь, что неправ, не повторяй ту же ошибку и не унижай себя и других снова. Тогда ты будешь достоин зваться моим сыном, сыном Таджимы Учиха.       — Да, отец… — Мадара глубоко вздохнул. — Я прямо сейчас искуплю свою оплошность.       — Не позволяй этим ублюдкам из Облака захватить здесь власть, пока не прибудет помощь.       — Да, отец.　       

***

      Шиноби Молнии были не дураками и не собирались облегчать им жизнь. Пока Таджима не мог сражаться и Мадара был единственным, кто удерживал город, это, несомненно, был лучший момент для их нападения.       После небольшой разведывательной атаки они начали полномасштабное наступление. Шиноби смешались с ополчением, расстреливая лучников со стен сюрикенами. Мадара ответил, расположив своих воинов Учиха у стен, а сам вступил в бой. Загнанный в угол человек был грозной силой. Поначалу, опасаясь потенциального вреда от своих чрезмерно жестоких техник, Мадара сдерживался, но только до тех пор, пока шиноби Молнии и её солдаты не начали штурм крепости.       Они видели, как он спустился с высоких городских стен в толпу, и любому, кто соприкасался с рукой Учиха Мадары, отрубало конечности. Какие-то шиноби, возможно, и умудрялись выжить, но обычным солдатам после этого уже не суждено было увидеть мир. Его шаринган, достигший пика своей силы, позволял ему с лёгкостью копировать техники врагов и использовать их как оружие против них самих. С активированным шаринганом никто не мог причинить ему вреда; всё, на что враги могли надеяться — это истощение его чакры.       И Мадара оказался более прочным, чем они себе представляли.       Запах крови ударил ему в нос, и гнев и негодование, переполнявшие его, наконец, вылились в резню. Это принесло Мадаре долгожданное облегчение и утешение. Он не мог быть рядом с Хаширамой, он поссорился с отцом, и отец же спас его в битве. В этот момент всё это на время забылось.       Внезапно перед ним появился хвостатый зверь. Двухвостый направил свой взор прямо на Мадару и начал собирать в своей пасти шар чакры.       Мадара схватил ближайшего вражеского ниндзя и, используя его как таран, швырнул в толпу противника, а затем прорвался туда и снова начал всех кромсать. Если смерть от хвостатого была неизбежна, значит, нужно уничтожить как можно больше врагов, прежде чем всё закончится.       В момент запуска шара биджу из земли поднялись семь массивных врат; шар врезался в них, и последствия его удара обрушились на воинов Страны Молнии.       Мадара поднял взгляд на человека, возвышавшегося на вратах. Там, в боевых доспехах и с оружием в руках, стоял глава клана Сенджу. К битве присоединился Хаширама.       Также прибыли Мито Узумаки и Тобирама со своими воинами. Тобирама уже воспользовался техникой Летящего Бога Грома, чтобы встать на городскую стену, и приказал солдатам, защищавшим город, выливать кипящее масло прямо на людей, взбирающихся на стену.       Мадара был ослеплён солнцем позади силуэта Хаширамы. Его чакра ослабла, голова кружилась. Перед глазами промелькнул образ Таджимы, лежавшего на больничной койке.       Мадара вздохнул, и образ Хаширамы перед ним прояснился. Тот протягивал ему руку, приглашая присоединиться к нему в битве против Двухвостого.       «Я тебя не прощаю», всплыли в голове слова отца.       Голова продолжала кружиться, но Мадара всё же шагнул к Хашираме. Он высоко подпрыгнул, опираясь на рельефную резьбу на двери врат, и достиг вершины. Хаширама направил оружие на боевой порядок Страны Молнии:       — Наш враг там.       — Тогда поспешим, — Мадара взял инициативу в свои руки. Его чакра снова начала циркулировать; от боли его шаринган стал острее. — Я увидел временного хозяина Двухвостого.       Хаширама последовал за ним. 　　

***

      Эта битва под командованием Тобирамы завершилась временной, но всё же победой. Двухвостый снова был запечатан, на этот раз с меньшими трудностями. Настоящей головной болью стал их враг — Страна Молнии. Её даймё вложил в войну значительные людские и материальные ресурсы, к тому же сама страна, с её суровыми обычаями, порождала множество воинов. Зверь был запечатан, но человеческие амбиции запечатать невозможно.       По этой причине даже после битвы они не могли немедленно вернуться в Коноху. Тобирама не мог отдохнуть ни минуты, взяв на себя работу Таджимы, но, к счастью, он был достаточно силён для этого.       После короткого отдыха Хаширама поспешил к Таджиме; Мадара последовал за ним.       Глава Учиха всё ещё лежал в постели, не в силах встать. Хаширама вбежал и обнял его. Мадара стоял в дверях, глядя на Хашираму, осматривающего раны отца, и выдавил из себя бледную улыбку — в этот момент он был здесь лишним.       — Как ты так сильно пострадал? — спросил Хаширама.       Таджима молчал, и Мадара ответил за него:       — Отец сделал это, чтобы заблокировать атаку на меня… — Хаширама повернул голову и взглянул на Мадару, не зная, что сказать. — Его жизнь вне опасности.       Таджима взял Хашираму за руку:       — Мне нужно просто отдохнуть. Побудь здесь со мной немного.       — Хорошо, — Хаширама встал и собирался закрыть дверь; Мадара отступил назад в коридор и встал там. Их взгляды встретились, и Мадара отвёл свой.       — В команде, которая прибудет позже, будет Каори Сенджу. Когда она прибудет, попроси её осмотреть Таджиму, — сказал ему Хаширама.       — Я не заметил убийц, нанятых Райкаге, а отец заметил, — прошелестел Мадара, словно не слыша его.       — Хорошо, я понял. Тебе тоже стоит пойти отдохнуть.       Хаширама закрыл дверь, налил Таджиме стакан воды, помог ему сесть и дал попить.       — Разве ты не знаешь, как важно быть внимательным на поле боя? — упрекнул он.       — Знаешь, когда битва решающая, ты не можешь быть внимательным, — мягко ответил ему Таджима.       — Твой шаринган…       — Почему ты так встревожен? — Таджима даже захотел подразнить Хашираму, видя гнев на его лице. — Когда я лежал здесь, я понял, что ты тогда сказал действительно верную вещь. Мадара — мой сын, которого невозможно заменить. Если меня не станет, он будет главой клана, — Таджима жестом пригласил Хашираму прильнуть к нему и погладил его по голове. — Даже если я злюсь на Мадару, я всё равно должен думать о тебе и Кагуе. В конце концов, если я умру, именно Мадара позаботится о нём.       — Что за чушь ты несёшь? — сердито воскликнул Хаширама.       — Можешь считать меня дураком, — Таджима посмотрел на Хашираму и погладил его по щеке. — Я так по тебе скучал.       Тот обнял его и уткнулся лицом ему в шею. Ему следовало сейчас что-то сказать, но он молчал.       Таджима почувствовал что-то мокрое на шее и растерянно спросил:       — Почему ты плачешь?       Хаширама поджал губы и покачал головой, стараясь не расплакаться сильнее. Таджима нежно гладил его по спине, и сердце Хаширамы переполняло чувство вины.       — Ты такой глупый, — сказал Таджима, снова погладив его по голове и волосам.       Хаширама обнял его крепче и разрыдался в голос. Он был невероятно встревожен и напуган за мужа, и только плач мог выразить его чувства в этот момент. Никогда ещё с ним не обращались так нежно; столько чувств смешалось в его сердце, горьких и сладких.       — Ладно, будет тебе, — вздохнул Таджима.       Некоторые вещи не нуждаются в словах — любовь мужа и жены вполне понятна без них.       

***

      Несмотря на то, что Двухвостый был снова запечатан, войска Молнии ещё не отступили от границы и не отказались от своего намерения атаковать.       Будучи главой клана Сенджу, Хаширама должен был возглавлять армию Страны Огня, но все знали, что большинство решений в клане принимает Тобирама, поэтому самые хлопотные задачи легли на его плечи. Без единой жалобы он с головой окунулся в эту необъятную работу.       Ему нужно было понять оставшийся боеспособный ресурс города и как долго хватит запасов продовольствия на такое количество людей — десятки тысяч мирных жителей представляли собой серьёзную проблему. Также ему нужно было ознакомить своих людей с местностью и обеспечить накопление достаточной численности людей, прежде чем Страна Молнии перегруппирует своё войско.　　       Кроме этого, Тобирама отдал приказ АНБУ предоставить ему точные разведданные о Стране Молнии в течение трёх дней. Его врагом был не Райкаге, а амбициозный даймё этой страны. Нужно понимать цели такого врага; понимание — ключ к победе.       Ответственными за эту задачу были лучшие шиноби клана Сарутоби, обладавшие скоростью, уступающей только Летящему Богу Грома. Через три дня они в неполном составе вернулись в Хозуки с ранами и памятными вещами своих павших товарищей. Окровавленный свиток с добытой ими информацией был положен на длинный стол, за которым проходило совещание.　　       Тобирама собрал всех важных лиц армии Страны Огня вместе. Слева от него сидела Мито, а напротив неё — Мадара. Эта сцена была несколько неожиданной: в конце концов, после такого поступка нормальный мужчина не осмелился бы смотреть на брошенную невесту так равнодушно. Но между ним и Мито установилось странное равновесие; они казались даже друзьями, но не более того.　       Тобирама спросил одного из Сарутоби:       — Почему мой брат до сих пор не пришёл?       — Не знаю, — беспомощно ответил тот. — Я послал в комнату Таджимы-сама, чтобы позвать его.　       — Разве Хаширама не ушёл к городской стене восстанавливать оборону? Я видела, как вчера он мокутоном помогал восстанавливать дома, — внезапно вмешалась Мито и посмотрела на Мадару. — Ты тоже был вчера в восточной части города — разве ты не видел Хашираму?       В этот момент вошёл тот, о ком говорили. Хаширама переоделся в форму шиноби Конохи, и со своими длинными волосами до пояса имел боевой, но привлекательный вид.　　       — Я здесь, — улыбнулся всем Хаширама, выдвинул стул и сел.       Мадара уклонился от ответа на вопрос Мито. Даже если вчера он был в том же месте, что и Хаширама, он не мог сказать, что видел его.　　       Потому что тот даже не взглянул на него.       Мадара знал, что Хаширама зол на него. Он, очевидно, не понимал, почему Мадара допустил такую ошибку и позволил Таджиме принять удар на себя. Для человека, который всегда настороже, он должен был инстинктивно отразить нападение сзади. Как он мог допустить такое, чтобы отец отражал атаку на него? Более того, Таджима уже так стар. Получи он такую ​​же травму двадцать лет назад, он бы уже оправился, но сейчас… Как верный сын, он должен принять этот дар отца и отомстить врагу.       — Мы и раньше уже многое знали о Стране Молнии, — начал излагать ситуацию Тобирама, как глава совещания. — Их даймё — амбициозный человек, и можно сказать, что многое из того, что сейчас происходит, случилось под его влиянием. Конечно, мы тоже не безгрешны… Теперь он столкнулся с проблемой — на территории Страны Молнии раздаются многочисленные жалобы на войну, которая сейчас встала в тупик, и многие ждут возможности восстать.       — В сравнении с ним ваш даймё просто хитрый лис, — вставила Мито.　       Один из командующих кашлянул и дополнил:       — Даймё Страны Молнии жаждет победы, чтобы усмирить народное недовольство и потешить свои амбиции. Победа поможет ему заткнуть рты, ведь народ Страны Молнии воинственен, и победы всегда радуют их.       — Это значит, что в ближайшем будущем они нападут на нас всеми своими силами, — продолжил Тобирама. — Ведь погода становится всё холоднее, а запасы продовольствия на исходе. Если они упустят эту возможность, выпадет снег, и атаковать станет сложнее. Ему придётся ждать следующего шанса на сражение как минимум три месяца. — Тобирама посмотрел на Хашираму: — Брат, тебе есть что сказать?       Тот покачал головой и спросил:       — Есть ли у тебя какие-нибудь идеи насчёт следующего нападения?       — Не могу сказать, что имею представление, но могу предположить, что Страна Молнии знает о новостях, которые мы получили, — сказал Тобирама. — Мы пожертвовали двумя шиноби, чтобы получить этот свиток.       — Тогда давайте атакуем сами, — внезапно предложил Хаширама. — Разве не лучше атаковать, когда они думают, что мы ждём их нападения?       — Давайте приведём сюда и Мизутани, — сказал Мадара. — Теперь он может контролировать силу хвостатого, так почему бы нам не использовать её? Добраться сюда из Конохи можно будет максимум за два дня.       Тобирама счёл это хорошей идеей.       — С моей помощью вы сможете использовать половину силы Восьмихвостого, чтобы он мог превратиться в него и сохранить при этом рассудок, — добавила Мито.       Тобирама кивнул и подытожил:       — Тогда Хаширама будет отвечать за укрепление обороны и создание у противника иллюзии, что мы ждём их нападения. Когда прибудет Мизутани, у нас будет шанс провести внезапную атаку.       Хаширама не возражал. В течение следующих нескольких дней он будет самым занятым человеком в Хогецу, создавая у всех впечатление, что они готовятся к затяжной обороне. Чтобы создать эту иллюзию, им также нужно было дать инсайдеру определённое время, чтобы доставить эти «ценные разведданные» в Страну Молнии.       После распределения заданий Тобирама снял барьер в комнате, чтобы только что состоявшийся разговор остался только между присутствующими.       Хаширама ушёл первым, потому что сидел ближе к двери; Мадара последовал за ним по пятам. Хаширама быстро направился к комнате Таджимы, словно вовсе не замечая его. Мадара смотрел ему в спину, стиснув зубы. Да, ему было за что оправдываться, но никогда раньше он не видел Хашираму таким. Даже когда они больше не были друзьями, он не избегал его.       Они находились в резиденции городского правителя — идеальное место для восстановления сил. Свернув за угол длинного коридора, им оставалось лишь пересечь небольшой мостик во дворе. Кроме служанки, которая ухаживала за Таджимой, здесь никого не было. Сейчас она, вероятно, пошла приготовить ему обед.       Во дворике Хаширама обернулся и спросил:       — Зачем ты преследуешь меня?       — Я не знал, что нас ждёт засада, — взяв его за руку, сказал Мадара. — Всё произошло так внезапно, а мои силы уже были на исходе, пока я пытался контролировать Двухвостого.       Хаширама посмотрел на свою руку, которую держал Мадара, и хотел выдёрнуть её из его хватки, но Мадара крепко сжал её.       — Хаширама, я не хочу, чтобы ты неправильно меня понял.       Тот попытался оттянуть руку ещё сильнее, и Мадара, поняв, что он не использует чакру для защиты запястья, отпустил его, чтобы ненароком не вывихнуть.       — Хаширама, я…       — Не надо, это лишь моя проблема, — вдруг сказал тот. — Я слишком переживал за Таджиму, поэтому выплеснул всю злость на тебя. Тебе не нужно объясняться. Это всё моя вина. Дай мне немного успокоиться? Через несколько дней я приду в себя.       Мадара пытался поймать его взгляд, но тот избегал его.       — Так бывает на поле боя, знаю, — продолжил Хаширама. — Мне это очень знакомо. Прости, что заставил тебя пройти через всё это, но ранение Таджимы заставило меня почувствовать… он чуть не умер. Я бы не смог с этим смириться, и мне трудно это осознавать… Кагуя не сможет жить без отца.       Мадара почувствовал, как что-то перехватило его горло. Он сглотнул и сухо сказал:       — Хорошо, я понял. Береги себя и отца.       — Мадара, тебе нужно вернуться домой и жить там. Твой отец будет счастлив. Ты по-прежнему остаёшься его самым гордым сыном.       — Я так и сделаю, — ответил Мадара. — Я не подведу его.       Хаширама кивнул:       — Я позабочусь о твоём отце. Ты уже и так многое сделал и много пострадал в последнее время. Мне жаль.       — Ничего страшного, мы ведь друзья… — тихо сказал Мадара.       Хаширама сделал два шага назад, затем повернулся и направился к комнате Таджимы, не оглядываясь.       Мадара услышал приближающиеся сюда тихие женские шаги — вероятно, служанки, прислуживавшей отцу — и пошёл обратно, откуда пришёл, избегая всех на своём пути.       «Мы друзья» — последний фиговый листок, прикрывающий его невысказанные желания и непонятные отношения с Хаширамой. Их разговор был странным и неловким; такие разговоры не ведут ни друзья, ни мачеха с пасынком. Душу Мадары терзали одновременно желание и разум; он не мог заглушить свои чувства, как и не мог отнять Хашираму от отца. Он мог бы получить подтверждение, что он был особенным для Хаширамы, но даже если и так, что с того?       Слишком поздно.