никогда не скажу

Прошла неделя. Антон не заметил, как пролетели эти дни — серые, однообразные, наполненные уроками, перекурами на лестничной клетке и вечерними разговорами отца о том, что пора браться за ум. Алгебра так и осталась для него китайской грамотой, Марья Ивановна вызывала его к доске через урок, и каждый раз он стоял молча, сжимая мел в длинных пальцах, и чувствовал, как взгляды одноклассников впиваются в спину. Но появилось кое-что новое. Антон заметил это не сразу — только на третий день, когда на большой перемене он стоял у окна на втором этаже, курил, приоткрыв форточку, и смотрел во двор. Журавль ушел в столовую за булочками, и Антон остался один. Он повернул голову и увидел Олесю. Она стояла в противоположном конце коридора, у кабинета биологии, и смотрела на него. Не отводила взгляд, не делала вид, что рассматривает что-то другое. Просто смотрела, и на губах ее играла легкая, едва заметная улыбка. Антон отвернулся первым. Затянулся, выпустил дым в форточку, сделал вид, что ничего не произошло. Сердце стукнуло лишний раз, но он списал это на никотин. На следующий день история повторилась. Антон шел по коридору после русского, смотрел под ноги, чтобы не задеть кого-нибудь локтем. Поднял голову — и снова встретился с темными глазами. Олеся сидела на подоконнике, болтала ногами, а подруга что-то рассказывала ей на ухо. Но смотрела она не на подругу. На Антона. Антон прошел мимо, не замедляя шага, но краем глаза заметил, как она проводила его взглядом. — Ты видел? — спросил Журавль, когда они зашли в класс. — Она на тебя опять пялилась. — Видел, — ответил Антон, садясь за парту. — И чё ты? — Ничего, — Антон пожал плечами. — А что я должен делать? — Ну, не знаю, — Журавль закатил глаза. — Подойти, поговорить. Она же нормальная. И симпатичная. — Не хочу, — отрезал Антон, доставая учебник по физике, хотя до физики было еще два урока. Журавль хотел сказать что-то еще, но в класс вошла учительница, и он замолчал, только покачал головой. Антон действительно не пытался к ней. Не потому, что она ему не нравилась — он вообще не думал о ней в таком ключе. Олеся была просто девчонкой из десятого, с темными волосами и звонким смехом, которая почему-то уставилась на него. Может, ей просто было скучно. Может, она так развлекалась — рассматривать долговязого кудрявого парня, который вечно ходит в черном и курит на переменах. Антон не придавал этому значения. Или делал вид, что не придает. На четвертый день Олеся сама подошла к нему. Это случилось на большой перемене, когда Антон стоял на лестничной клетке один — Журавля вызвали к завучу за то, что он на истории рисовал неприличные картинки в тетради. Антон курил, смотрел в зарешеченное окно, за которым моросил дождь. Дверь открылась, и на площадку зашла Олеся. Она была без карт в этот раз, без подруги. Просто в джинсах и свободном свитере, волосы собраны в небрежный хвост. Увидев Антона, она не удивилась, как будто знала, что он здесь. — Привет, Чебурашка, — сказала она, останавливаясь в метре от него. — Привет, — ответил Антон, не поворачиваясь. — Ты чего один? Журавль где? — У завуча. — А-а-а, — Олеся кивнула, прислонилась к стене рядом с ним. — Ну, понятно. Она молчала, и Антон чувствовал, как это молчание давит. Он не знал, что сказать, и не хотел ничего говорить. Он просто курил, выпуская дым в форточку, и ждал, когда она уйдет. — Ты всегда такой молчаливый? — спросила Олеся. — Такой, — ответил Антон. — Или только со мной? — Со всеми. — А с Журавлем? — С ним — нет, — Антон пожал плечами. — Он друг. — А я кто? — спросила Олеся, и в голосе ее прозвучало что-то — не обида, скорее любопытство. — Не знаю, — честно ответил Антон. — Ты из десятого. — Умный вывод, — Олеся усмехнулась. — А еще я Олеся. И я умею говорить не только на переменах, но и в другое время. Антон повернул голову, посмотрел на нее. Она стояла близко, руки в карманах, голова чуть набок. Темные глаза смотрели прямо, без стеснения, и на губах все так же играла легкая улыбка. — Зачем ты подошла? — спросил он. — Интересно, — Олеся пожала плечами. — Ты ходишь по школе как привидение. Ни с кем не разговариваешь, кроме своего Журавля. Все девчонки на тебя смотрят, а ты ноль внимания. Вот я и решила узнать, в чем дело. — Ни в чем, — Антон отвернулся, докурил сигарету, потушил о подоконник. — Просто я такой. — Просто он такой, — передразнила Олеся, и в ее голосе прозвучала насмешка, но не злая, а добрая. — Ладно, Чебурашка. Я пойду. А то у меня урок, а я еще не готова. Она развернулась и пошла к двери, но на пороге остановилась, обернулась. — Ты это, — сказала она. — Брови не срастаются, я проверила. Она засмеялась и вышла. Антон остался один, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое и непонятное. Он тряхнул головой, прогоняя это чувство, сунул руки в карманы и пошел в класс. В пятницу, перед последним уроком, Антон снова увидел Олесю. Он шел по коридору, торопился в туалет, потому что на химии хотелось курить, а курить в туалете было проще, чем на лестнице — там хотя бы не было камер. На полпути он столкнулся с Олесей, которая выходила из кабинета литературы. — О, — сказала она, поправляя лямку рюкзака. — Привет. — Привет, — ответил Антон, проходя мимо. Он не остановился, даже не замедлил шаг, но краем глаза увидел, как Олеся повернулась и посмотрела ему вслед. Он чувствовал ее взгляд спиной, между лопатками, и от этого становилось неуютно. Не страшно, нет. А как-то... неспокойно. После уроков Журавль затащил его в столовую, сказал, что умирает с голоду. Антон не хотел есть, но пошел, потому что все равно делать было нечего. Они сели за дальний столик, Журавль наворачивал гречку с котлетой, а Антон пил чай, смотрел в окно. В столовой было шумно, младшие классы носились с подносами, старшеклассники сидели кучками, обсуждали свое. Олеся сидела за соседним столиком, в компании двух подруг. Она что-то рассказывала, жестикулировала, и подруги заливались смехом. Потом она подняла голову, встретилась взглядом с Антоном и подмигнула. Нагло, открыто, не стесняясь подруг. Антон отвел глаза, уставился в кружку. Журавль, который все это видел, усмехнулся, но ничего не сказал, только покачал головой. — Шаст, — сказал он, дожевывая. — Ты дурак. — Почему? — спросил Антон, не поднимая глаз. — Потому что девчонка сама в руки идет, а ты нос воротишь. — Не ворочу, — Антон отодвинул кружку. — Просто не хочу. — Чего не хочешь? — Журавль нахмурился. — Ты вообще чего хочешь, Шаст? Ты как будто... не здесь. Антон промолчал. Он и сам не знал, чего хочет. Не знал, где он и зачем. В школе он был потому, что надо. Дома — потому, что больше некуда. С Журавлем — потому, что друг детства и привычка. А хотелось ему... хотелось, чтобы в голове стало тихо. Чтобы эти взгляды не сверлили спину. Чтобы Олеся перестала на него смотреть. Или чтобы не переставала — он не мог решить. Вечером Антон сидел на кухне один, пил чай, листал старый журнал. Отец был на работе, мать ушла к соседке. Зазвонил телефон — стационарный, красный аппарат на тумбочке. Антон снял трубку. — Алло, — сказал он. — Привет, Шастун, — голос Арсения Сергеевича прозвучал негромко, с хрипотцой. — Отец дома? — Нет, — ответил Антон. — Он на работе. — А мать? — Ушла. — Понятно, — Арсений помолчал. — Ты как? — Нормально, — Антон крутил шнур телефона в пальцах. — В школе как? — Нормально. — Алгебру подтянул? Антон промолчал. Ему не хотелось врать, но и правду говорить было стыдно. — Понятно, — снова сказал Арсений, и в голосе его прозвучало что-то вроде усталости. — Ладно. Отцу передай, что я звонил. Документы готовы. — Передам, — сказал Антон. — Ты это, Шастун, — Арсений замялся. — Если что, я же предлагал. Приходи, помогу. — Спасибо, — ответил Антон тихо. — Я подумаю. Он положил трубку, посидел еще немного, глядя в стену. Арсений Сергеевич. Восемь лет разницы, друг отца, знакомый с детства. Антон помнил его руки, когда тот чистил рыбу, помнил его голос, когда тот рассказывал что-то смешное на рыбалке. Помнил, как однажды, когда Антону было лет десять, они остались вдвоем на даче, и Арсений научил его разжигать костер без спичек — с помощью стекла и сухой травы. Антон тогда смотрел на него, на его сосредоточенное лицо, на голубые глаза, и думал, что этот дядя — самый крутой из всех, кого он знал. Сейчас Арсений был все таким же — спокойным, мягким, надежным. И Антон ненавидел себя за то, что при мысли о нем в груди что-то сжималось. Не так, как при мысли об Олесе. По-другому. Глубже. Больнее. Он встал, вышел на балкон, закурил. Внизу, во дворе, гуляли пацаны с мячом, орали, матерились. Антон смотрел на них сверху и чувствовал себя старым, хотя ему было всего шестнадцать. На следующее утро в школе снова был дождь. Антон сидел на подоконнике на втором этаже, ждал Журавля, который пошел в туалет. В руках — сигарета, спрятанная в рукав, хотя курить здесь было нельзя, но он плевал на правила. В коридоре было пусто, только младшеклассники пробегали иногда, звонко топая. Он увидел Олесю издалека. Она шла по коридору одна, в руках — папка с бумагами. Увидела его, улыбнулась, но не подошла. Только прошла мимо, замедлила шаг, и их взгляды встретились на секунду. Дольше, чем нужно. Антон смотрел в ее темные глаза, и в них не было ничего — ни вызова, ни насмешки, ни интереса. Просто спокойствие. Или ему показалось. Олеся прошла, завернула за угол, и Антон выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Он затянулся, выпустил дым в форточку, закашлялся. — Видел? — спросил Журавль, появляясь из туалета. — Что? — Антон потушил сигарету. — Ничего, — Журавль ухмыльнулся. — Ладно, Шаст. Пойдем, а то на урок опоздаем. Они пошли в класс, и Антон всю дорогу чувствовал, как на спине все еще горит след от темных глаз. Но он ничего не пытал к ней. Ничего. И не собирался