Рыжий вихрь

      Гарри помнил третий курс как время, когда мир впервые показал ему свою сложную, неоднозначную природу — не чёрно-белую, как борьба с василиском или защита философского камня, а серую, состоящую из тысячи оттенков, где враг мог оказаться крестным отцом, а друг — оборотнем, и где самая красивая девушка школы улыбалась ему на уроке Защиты от тёмных искусств, а он не знал, что с этой улыбкой делать.       В Хогвартс пришли дементоры — высокие, закутанные в чёрные рваные мантии существа, от которых пахло смертью и холодом, и их присутствие высасывало из коридоров всё тепло, всю радость, весь свет, оставляя после себя только липкий, тошнотворный страх, который Гарри чувствовал кожей, даже когда не видел их.       Пришёл новый профессор Защиты — Римус Люпин, худой, бледный, с преждевременной сединой в русых волосах и глазами, которые смотрели на Гарри так, будто видели в нём не «мальчика-который-выжил», а ребенка, и это согревало где-то глубоко в груди, хотя Гарри не понимал почему.       И пришли новости о сбежавшем убийце — Сириусе Блэке, который якобы хотел убить его, Гарри, и ради этого сбежал из Азкабана, самого охраняемого места во всей магической Британии, что было невозможно, невероятно, но факт оставался фактом, и теперь каждое лицо в коридоре, каждый шорох за спиной, каждая тень в углу могла оказаться смертью.       Гарри жил в этом напряжении, как натянутая тетива, и единственным местом, где он мог расслабиться, выдохнуть, забыть хотя бы на минуту, было квиддичное поле — там, высоко над землёй, где ветер свистел в ушах и заглушал все мысли, где был только он, метла, снитч и чувство полёта, которое невозможно было описать словами.       Вуд, капитан Гриффиндорской команды, заканчивал школу в этом году, и это был его последний шанс выиграть Кубок по квиддичу — шанс, за который он цеплялся зубами, когтями, заклинаниями и криками, от которых закладывало уши. Он гонял команду до изнеможения — тренировки пять раз в неделю, а иногда и шесть, и даже по воскресеньям, когда все нормальные студенты спали до обеда или ходили в Хогсмид, команда Гриффиндора летала над полем, мокла под дождём, мёрзла под снегом, обжигалась под непривычно жарким для Шотландии солнцем, и Вуд всё равно был недоволен, всё равно находил ошибки, всё равно заставлял их делать круг за кругом, пока у них не начинали дрожать руки и не сводило ноги от усталости.       — Ещё раз! — кричал Вуд, его голос эхом разносился над пустыми трибунами. — Уизли, ты спишь на ходу? Джонсон, быстрее! Поттер, глаза на снитч, а не на облака!       Гвен на этих тренировках была везде и нигде одновременно — она носилась по полю, как рыжая молния, иногда успешная, иногда нет, но никогда не сдающаяся, никогда не жалующаяся, даже когда Вуд орал на неё так, что у неё, казалось, должны были плавиться барабанные перепонки. Она падала с метлы дважды — один раз неудачно, приземлившись на копчик, и хромала потом три дня, но на следующую тренировку пришла первой, замотав ногу бинтом и сказав Вуду: «Я в порядке, капитан. Я не стеклянная». Она училась ловить квоффл одной рукой, потому что другая была в гипсе после того, как Фред случайно запустил в неё бладжером, и Вуд, увидев это, только покачал головой и сказал: «Уизли, ты ненормальная», но в его голосе слышалось уважение.       Гарри видел её на этих тренировках — видел, как её волосы развеваются за спиной рыжим знаменем, как она смеётся, когда удаётся обвести защитника, как ругается сквозь зубы, когда мяч уходит в сторону. Он видел, как она устаёт — плечи опускаются, дыхание становится хриплым, лицо бледнеет, но она продолжает лететь, потому что Вуд сказал «ещё круг», а Гвен Уизли никогда не сдавалась, даже когда это было разумно.       Но он не думал о ней. Не тогда. Потому что тогда он думал о другой.       Чжоу Чанг. Она была красивой — той особенной, тихой красотой, которая не кричит о себе, не требует внимания, но притягивает взгляд снова и снова, как мерцание свечи в тёмной комнате. Она была когтевранкой, на год старше Гарри, с длинными чёрными волосами, которые блестели на солнце, и глазами, которые становились ещё темнее, когда она улыбалась. Гарри впервые заметил её на матче по квиддичу — она сидела на трибуне среди своих однокурсников, и когда он поймал снитч, она захлопала в ладоши и улыбнулась, и у него внутри что-то ёкнуло, перевернулось, замерло.       С того момента он начал искать её взглядом в Большом зале, в коридорах, на уроках — везде, где только мог. Он заметил, что она завтракает в одно и то же время, что она любит сидеть у окна в библиотеке, что она часто разговаривает с Седриком Диггори, хаффлпаффцем с идеальной улыбкой, и каждый раз, когда видел их вместе, чувствовал укол чего-то неприятного, кислого, похожего на вкус недозрелой сливы.       Это была влюблённость — первая настоящая влюблённость в его жизни, и она была одновременно прекрасной и мучительной, как всё, что случается в первый раз. Гарри не знал, что с ней делать, как подойти к Чжоу, что сказать, как заставить её посмотреть на него не как на «мальчика-который-выжил», а как на обычного парня, который просто хочет ей нравиться. Он советовался с Роном, Рон пожимал плечами и говорил: «Просто подойди и скажи «привет», — как будто это было так просто, с Гермионой, она вздыхала и советовала прочитать книгу о магическом этикете, что было бесполезно, и даже с близнецами, они предложили использовать маскирующее заклинание и притвориться кем-то другим, что было ещё более бесполезно.       И в этом водовороте первых чувств, первых надежд и первых разочарований Гвен Уизли была просто тенью на периферии — где-то там, на квиддичном поле, где их голоса смешивались с ветром, и в библиотеке, куда он иногда заходил, чтобы посмотреть на Чжоу, но вместо этого натыкался на Гвен и Гермиону, склонившихся над книгами, и на какое-то мгновение задерживал взгляд, прежде чем вспомнить, зачем пришёл.       Гермиона и Гвен сблизились в этом году — неожиданно для всех, включая, кажется, их самих. Гарри не знал, как это случилось: может быть, их объединила любовь к книгам, хотя Гвен не была такой уж заядлой читательницей, скорее она любила спорить о прочитанном, может быть, общая неприязнь к слизеринцам, а может быть, простое женское чувство, которое Гарри не понимал и не пытался понять. Он заставал их в библиотеке почти каждый вечер — они сидели в дальнем углу, у окна с видом на озеро, заваленные пергаментами и книгами, и их голоса, тихие, чтобы не привлекать внимание мадам Пинс, сливались в непрерывный, завораживающий шёпот, похожий на жужжание пчёл в летний день.       — Ты уверена, что это правильная формула? — спрашивала Гвен, склоняясь над Гермиониным конспектом, и её рыжие кудри касались пергамента. — Мне кажется, здесь должен быть корень мандрагоры, а не экстракт.       — Корень мандрагоры слишком сильный для третьего курса, — отвечала Гермиона, не поднимая головы. — Профессор Снейп снимет баллы, если увидит. Экстракт безопаснее.       — Снейп и так снимает баллы, просто потому что может, — усмехалась Гвен, и Гермиона поднимала голову, и в её глазах загорался тот самый огонь, который Гарри видел только в спорах о домовиках или о том, как неправильно обращаться с оборотнями.       Они спорили — о зельях, о трансфигурации, о том, стоит ли верить «Пророку», Гермиона считала, что нужно проверять факты, Гвен — что газеты врут всегда, просто иногда по-разному, о квиддиче, Гермиона не понимала, зачем летать за мячиками, когда есть столько более полезных занятий, Гвен говорила, что иногда нужно просто делать что-то бессмысленное, потому что это весело, о жизни, о школе, о мальчиках — наверное, и о мальчиках тоже, хотя Гарри не был уверен и не спрашивал. Он иногда подходил к ним, чтобы спросить о домашнем задании или позвать Рона, который тоже был в библиотеке, но спал на столе, притворяясь, что читает, и в эти моменты замечал, как Гвен смотрит на него — не так, как другие девушки, не с замиранием сердца и не с желанием понравиться, а просто… с интересом. Беззаботным, спокойным, как будто он был не Гарри Поттером, а просто мальчиком, который зашёл поздороваться.       — Привет, Поттер, — говорила она, не отрываясь от книги. — Ты к нам или мимо?       — Мимо, — отвечал он, и она кивала, и возвращалась к разговору с Гермионой, и Гарри шёл дальше, к своему столу, к своим мыслям, к Чжоу Чанг, которая сидела в другом конце библиотеки и перелистывала страницы, и её чёрные волосы падали на плечи, и он смотрел на неё и думал: «Какая красивая».       Он не думал о Гвен. Никогда.       Почти никогда.       Слухи о Гвен появились в ноябре— как снег в мае, неожиданно и не к месту. Гарри услышал их от Рона, который услышал их от Джинни, которая услышала их от подруги, которая видела Гвен в коридоре с каким-то старшекурсником из Рейвенкло, и этот старшекурсник был красивым, и они держались за руки, и это было явно не просто «привет-пока».       — Теренс Хиггс, — сказал Рон, скривившись, как будто имя было кислым на вкус. — Вратарь Рейвенкло. Красавчик, умник, капитан их команды. В общем, полный набор для того, чтобы наша сестра втюрилась.       — И что? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ей четырнадцать. Она может встречаться с кем хочет.       — Может, — согласился Рон, но в его голосе было что-то ещё — обида, ревность, братская защита, которую он не умел выражать иначе, кроме как через ворчание. — Но он же… он же старый. Ему семнадцать. Он уже школу заканчивает. Что у них может быть общего?       Гарри пожал плечами и сказал, что это не его дело, и Рон кивнул, и они перестали говорить об этом, но в голове у Гарри застряла маленькая, острая заноза — образ Гвен, идущей по коридору с Теренсом Хиггсом, держащей его за руку, смотрящей на него с той самой улыбкой, которой она улыбалась, когда забивала гол на тренировке, или когда спорила с Гермионой в библиотеке, или когда обнимала его, Гарри, в конце второго курса, вся в слезах, благодарная, живая.       Он не думал об этом. Правда, не думал. У него были свои заботы — Чжоу Чанг, которая иногда смотрела в его сторону, и Сириус Блэк, который охотился за ним, и дементоры, от которых у него подкашивались ноги, и профессор Люпин, который учил его Патронусу, и экзамены, и квиддич, и ещё тысяча вещей, которые занимали его мысли с утра до ночи.       Но иногда, когда он проходил мимо Гвен в коридоре и слышал её смех — громкий, раскатистый, невыносимый, — он ловил себя на том, что ищет рядом с ней кого-то ещё. Того самого Теренса Хиггса, красавчика из Рейвенкло, который имел наглость стоять рядом с ней, брать её за руку, смотреть на неё так, будто она была его, только его, и никто не имел права даже дышать в её сторону.       И Гарри чувствовал что-то — не злость, не обиду, не ревность — конечно, не ревность, с чего бы ему ревновать? -, а что-то другое, чему он не знал названия. Что-то липкое, горькое, неприятное, что сворачивалось в животе холодным комком и мешало дышать.       Он не думал об этом.       Он думал о Чжоу.       Чжоу была красивой, тихой, спокойной — такой, с которой легко, приятно, безопасно. Чжоу улыбалась ему, и у него теплело в груди. Чжоу сидела за соседним столом в библиотеке, и он смотрел на неё, и думал о том, как бы подойти и заговорить.       А Гвен была просто Гвен — шумной, яркой, слишком громкой, слишком живой, слишком настоящей. Она была как открытое окно в зимнюю стужу — впускала в комнату холод, ветер, снег, но вместе с ними — свежесть, чистоту, ощущение того, что ты жив, что ты дышишь, что мир не ограничивается стенами твоей маленькой, тёплой, душной комнаты.       Гарри не хотел открытое окно.       Он хотел Чжоу.       Или думал, что хотел.       Хогсмид в том году стал для Гарри запретным плодом — не потому, что он не хотел туда идти, а потому, что у него не было подписанного разрешения, а Дурсли, разумеется, не удосужились поставить свою подпись, даже если бы он попросил. А он не просил. Он уже знал, что просить бесполезно.       Но он ходил. Тайно. Под мантией-невидимкой, которая перешла к нему от отца и которая, казалось, была сшита из самой тьмы, потому что даже в яркий солнечный день она укрывала его так, что ни одна тень не выдавала присутствия.       А ещё у него была Карта мародеров.       Близнецы Уизли вручили ему этот пергамент в начале года — сложенный, потрёпанный, исписанный мелкими буквами, которые складывались в слова: «Лунатик, Хвост, Бродяга и Сохатый почтительно представляют к использованию Карту мародеров». Гарри тогда не понял, что это за имена, но когда Фред щёлкнул палочкой и прошептал: «Торжественно клянусь, что замышляю шалость», — пергамент ожил. На нём проступили линии — коридоры, лестницы, комнаты, потайные ходы, о существовании которых Гарри даже не догадывался, — и маленькие чёрные точки, которые двигались, подписанные крошечными буквами.       Хогвартс. Весь. Каждый угол, каждый закуток, каждый тайный проход, который когда-то исследовали эти четверо странных товарищей.       Карта стала его сокровищем. Он носил её везде — в кармане мантии, под подкладкой, так близко к сердцу, что иногда казалось, будто она греет. По вечерам, когда спальня затихала и Рон начинал посапывать в своей кровати, Гарри доставал пергамент, касался его палочкой и шептал заветные слова. И тогда Хогвартс распадался перед ним на части — живой, дышащий, полный тайн.       Он смотрел, как Филч патрулирует третий этаж, как Короста бегает по комнате Рона, как профессор Макгонагалл задерживается в своём кабинете до полуночи, как Дамблдор ходит по директорской башне, останавливаясь у портретов, чтобы перекинуться парой слов.       А иногда, сам не зная зачем, его взгляд находил одну точку.       Гвендолин Уизли.       Она не делала ничего особенного по ночам — сидела в гостиной Гриффиндора с подругами, поднималась в спальню девочек, иногда, ближе к полуночи, спускалась на кухню, где эльфы подавали горячий шоколад тем, кто не мог уснуть. Её точка двигалась плавно, без резких рывков, и Гарри смотрел на неё дольше, чем следовало, прежде чем перевести взгляд на кого-то другого.       Он говорил себе, что это просто привычка — следить за точкой человека, которого знаешь. Он следил за Роном, за Гермионой, за Драко Малфоем (чтобы знать, где тот шастает по ночам). Но с Гвен было что-то другое. Что-то, чему он не давал названия.       В Хогсмид он начал ходить в первое же воскресенье октября, когда все — Рон, Гермиона, близнецы, даже Перси — отправились в деревню, оставив его одного в гостиной.       Гарри подождал, пока гостиная опустела, и спустился к статуе одноглазой ведьмы, за которой скрывался потайной ход. Близнецы показали его ему накануне, переглянувшись с такими лицами, которые означали: «Это наш самый лучший секрет, Поттер. Не взорви его». Ход был узким, пыльным и пах сырой землёй — Гарри полз на четвереньках, сжимая в одной руке палочку, в другой — мантию-невидимку, и его сердце колотилось где-то в горле от страха быть пойманным. Но страх был сладким, почти приятным — как первый глоток сливочного пива, который он сделал через полчаса, сидя на скамейке возле «Сладкого королевства», укрытый мантией, и чувствуя, как пена щекочет губы.       Он был в Хогсмиде. Тайно. Нелегально. И это было чудесно.       Он бродил по Главной улице, обходя магазины, которые при дневном свете казались ещё более волшебными, чем ночью. Витрина «Сладкого королевства» была полна пирожных в форме тыкв, леденцов, которые светились в темноте, и шоколадных лягушек, которые прыгали по коробкам, как настоящие. В «Зонко» за стеклом вращались какие-то жуткие механизмы, издававшие звуки, похожие на смесь хохота и плача. А в «Трёх мётлах» пахло так, что у него свело желудок от голода — жареным мясом, свежим хлебом и тем самым сливочным пивом, от которого хотелось петь.       Он уже собрался зайти в паб, когда увидел их.       Гвен и Теренс Хиггс.       Они шли по другой стороне улицы, держась за руки, и Гвен что-то говорила — жестикулировала, смеялась, запрокидывала голову, и её рыжие волосы развевались на ветру, как знамя, как пламя, как предупреждение. Теренс шёл рядом — высокий, красивый, с самоуверенной улыбкой, от которой Гарри захотелось запустить в него камнем.       Они остановились у витрины «Сладкого королевства», и Теренс что-то сказал, от чего Гвен засмеялась ещё громче. Она ударила его плечом — игриво, по-девчачьи, — и он поймал её за талию и притянул к себе.       Гарри замер. Его пальцы, сжимавшие мантию, побелели. Внутри поднялось что-то горячее, липкое, неприятное — как будто кто-то налил ему в грудь кипящего зелья и забыл сказать противоядие.       «Это не ревность», — сказал он себе. — «С чего бы мне ревновать? Она — сестра Рона. Она — подруга Гермионы. Она просто… она просто Гвен. Какое мне дело, с кем она гуляет?»       Но он не мог отвести взгляд. Он смотрел, как Теренс ведёт Гвен в «Три метлы», как он открывает перед ней дверь, как его рука лежит на её спине — чуть ниже, чем следовало бы, если бы они были просто друзьями. И Гарри смотрел на эту руку и чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулак, как ногти впиваются в ладонь, оставляя кровавые полумесяцы.       Он не пошёл за ними. Он развернулся и побрёл обратно к потайному ходу, чувствуя, как сливочное пиво, которое он только что выпил, превращается в горечь на языке.       В ту ночь, лёжа в кровати и слушая, как Рон храпит на соседней койке, Гарри достал Карту мародеров. Он касался её палочкой, шептал заветные слова, и Хогвартс распадался перед ним на части.       Его взгляд сразу нашёл точку Гвен. Она была в гостиной Гриффиндора — сидела у камина с Лиззи и Мэри, и её точка двигалась, когда она жестикулировала. Гарри смотрел на неё, и в его голове крутилась одна и та же мысль: «Она вернулась. Она здесь. Не с ним».       Он переводил взгляд на другие точки — на Рона, который спал в их спальне, на Гермиону, которая читала в библиотеке, на профессора Снейпа, который ходил по подземельям, как тигр в клетке. Но взгляд возвращался. Снова и снова. К точке Гвендолин Уизли.       Он следил за ней в следующие выходные. И в следующие.       Он знал, что это неправильно. Что это похоже на одержимость. Что если бы кто-то узнал, он бы не смог объяснить — зачем ему, Гарри Поттеру, смотреть, как Гвен Уизли идёт в Хогсмид, сидит в кафе, покупает лакричные палочки, смеётся с Теренсом, целуется с ним в переулке между магазинами?       Он видел этот поцелуй. В декабре, когда снег уже покрыл крыши Хогсмида белой, обманчиво чистой пеленой, и его дыхание замерзало на губах, даже под мантией.       Гарри стоял за углом «Дырявого котла» — старого паба, который маглы не замечали, потому что он прятался между домом с красной дверью и лавкой торговца тканями, — и смотрел, как Теренс наклоняется к Гвен, как его рука ложится на её затылок, как их губы встречаются.       Поцелуй был долгим. Гвен не сопротивлялась — её руки лежали на плечах Теренса, и она не отталкивала его, не отворачивалась, не говорила «нет».       Гарри отвернулся. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, от чего — от холода, от страха быть замеченным или от того, что он только что увидел.       Он ушёл в тот день раньше обычного, не купив ни лакричных палочек, ни сливочного пива. Он вернулся в Хогвартс через потайной ход, чуть не напугав Полную даму, которая заворчала что-то о «невежливых мальчиках», и просидел в гостиной до вечера, глядя в огонь.       По ночам, когда спальня затихала, Гарри всё равно доставал Карту мародеров. Он смотрел на точку Гвен — где она, с кем, что делает, — и убеждал себя, что это просто привычка. Что он следит за всеми. Что это не имеет значения.       Но это имело.       Он не знал тогда, что эта привычка станет чем-то большим. Что через год, через два, через все эти битвы и потери, он будет лежать в постели с Гвен рядом и вспоминать, как стоял за углом в Хогсмиде и смотрел, как она целуется с другим, и как внутри него всё переворачивалось от боли, которую он отказывался называть любовью.       Он не знал.       И, наверное, это было к лучшему.       Он закрыл глаза и позволил сну забрать его в свои объятия, унося всё дальше от воспоминаний, в завтрашний день, где Гвен проснётся, и они будут пить кофе на кухне, и она будет спорить с ним о том, кто должен выгуливать их новую сову, и её голос — громкий, раскатистый, невыносимый — наполнит дом, как солнечный свет наполняет комнату, когда открываешь шторы после долгой, тёмной ночи.