do not be arrogant, O night (for i too have a moon)

Сухо наконец-то смог полакомиться мороженым вместе с Сиыном. Он думал о том, чтобы сходить вместе с ним за мороженым, с самого начала сентября. Ему показалось, что это будет прекрасным началом для тех мягких холодных ночей, которые принесет с собой этот месяц. И вот в пятницу, когда у него был выходной на подработке, он отвел его в ближайшую лавку с мороженым. И сразу же об этом пожалел. Он сказал себе, что нужно перестать пялиться. Сосредоточиться на том, чтобы доесть то, что у него перед носом, но было такое ощущение, будто между его глазами и мозгом произошел разрыв, потому что каждый раз, когда он отрывал взгляд от Сиына, его глаза снова возвращались на прежнее место. Как будто Сиын был магнитом, а Сухо — куском металла. Они оба сидели на бордюре, впитывая жаркое солнце, пока мимо них проезжали несколько машин. Сиын невинно наслаждался своим синим мороженым, а Сухо подражал ему, взяв красное. Он жалел, что не взял стаканчик с мороженым, потому что его мороженое таяло в руке, а Сухо было на это наплевать. Он пытался запечатлеть этот образ Сиына в своей памяти. То, как его рот обхватывал мороженое, выдвигая его за губы, и как он сосал таящий леденец. То, как его горло поднималось и опускалось, когда он глотал, и как он наклонял голову вверх, чтобы не дать ему стекать по губам. Блеск липкой синей жидкости, оставшийся на его пухлых губах, когда он отводил мороженое от рта, наполнял Сухо желанием слизнуть его. Нет. Не смотри. Не думай об этом. Это твой друг. Это Сиын. Но он не мог остановиться. Сиын был сосредоточен, осторожен. Его брови сдвинулись в тихой концентрации, губы коснулись тающего края, прежде чем его розовый язычок быстро и бездумно коснулся его. Сухо застал себя на том, что представлял, как те же самые щеки втягиваются, когда он сосет его... Он быстро покачал головой, немедленно изгоняя эту мысль. Все это было слишком ярко, и мозг Сухо кричал на него, даже когда его грудь болела от желания продолжать смотреть. Что, черт возьми, с ним не так? Он чувствовал себя, как будто ему снова было 13 лет, и он стыдливо прятал от бабушки журналы для взрослых, а сам под одеялом с помощью фонарика листал откровенные страницы. Он хотел сохранить этот образ Сиына. Запечатлеть его в памяти, выжечь на внутренней стороне черепа. Чтобы потом, когда он будет один, в постели, под укрытием собственных простыней, можно было это воспроизвести. Взгляд Сиына упал на него, и Сухо мог поклясться, что сердце у него подскочило к горлу. Он вынужденно улыбнулся и выпалил первое, что пришло в голову: — Что? У меня что-то на лице? Сиын, застигнутый врасплох, моргнул, а затем медленно покачал головой. — Это ты на меня пялился. Эти слова ударили его, как кулак, и Сухо почувствовал, как у него скрутило живот. Он громко рассмеялся, махая своим мороженым, как щитом. — Да ладно. Не льсти себе. Я просто отвлекся. Но взгляд Сиына остался на нем, как всегда, исследующий и любопытный. Сухо пришлось быстро отвернуться, потому что, если бы он этого не сделал, то, возможно, никогда бы не перестал смотреть. Он перевел взгляд обратно на свой собственный эскимо, на красную струйку, стекающую по его руке. Его рука сжалась, а в груди переплелись чувство вины и желание, пока он не понял, где заканчивается одно и начинается другое. Он слизнул тающую полоску, очистив руку от красной струйки, а затем засунул свой эскимо в рот, громко причмокивая по твердой палочке. Сиын неодобрительно хмыкнул, нахмурив брови при виде дерзкого сосания Сухо. Он вытащил мороженое изо рта и посмотрел на Сиына, который уже уставился на него. — Извини, — сказал он, ничуть не сожалея. Сухо прикусил конец своего мороженого, скорее из-за того, что ему нужно было чем-то заняться, чем то, что он действительно хотел попробовать. Затем он уставился на свой собственный эскимо, блестящий от слюны. Его язык внезапно защекотало, когда из ниоткуда пришла мысль. Настолько грязная и отвратительная, что он не мог поверить, что придумал это сам. Его тело действовало быстрее, чем мозг успел сказать ему остановиться, и он поднял эскимо в сторону Сиына. — Попробуй мое. Оно лучше. Сиын посмотрел на него, удивленный. — Что? — Просто… — Сухо подтолкнул его ближе. — Один кусочек. Говорю тебе. Мой лучше. — Его голос звучал странно в его собственных ушах, слишком нетерпеливо. На мгновение Сиын просто уставился на него. Сухо почувствовал, как у него скрутило живот, паника и возбуждение столкнулись. Сиын, вероятно, с отвращением задернул бы нос и сказал бы Сухо, чтобы тот перестал вести себя странно и отвратительно. Правильно? К его удивлению, Сиын наклонился вперед и обхватил пухлыми губами мороженое Сухо. Там же, где только что был рот Сухо. При этом он посмотрел на Сухо, слегка засунув леденец глубже в рот. Мир Сухо замедлился. Он видел всё в мельчайших деталях. Как пухлые губы Сиына облегали холодный лед, как его язык выскальзывал, чтобы слизнуть тающую сладость, и как слюна Сухо, хотя и тонким блеском, всё же скапливалась вокруг губ Сиына, когда тот сосал всё глубже, пытаясь согреть эскимо достаточно, чтобы его можно было откусить. Грудь Сухо сжалась, застряв где-то между вдохом и выдохом. Мир сузился до тех глаз, приковывающих его к месту, и вдруг не осталось ни одной шутки, достаточно острой, чтобы освободить его. Сухо почувствовал это, почувствовал его, призрачные губы на губах, слюна на слюне, нечто непристойное и интимное, замаскированное под невинность. Сиын уставился на него, слегка сдвинув брови, с любопытством и вопросом. Холодная вишнево-красная масса растаяла между его зубами, когда он откусил кусочек. Сиын отстранился, слизывая случайную каплю с нижней губы. У Сухо пересохло в горле, растаявшая сладость мороженого густо обволакивала его язык, пока чувство вины наконец не выиграло битву и резко пронзило отвратительное желание, сверкающее горячо и низко в его животе. Его слюна кружилась во рту Сиына. Сухо сжал колени. Сиын бросил на Сухо бесстрастный, не впечатленный взгляд, но в его глазах мелькнуло что-то неразборчивое. — На вкус то же самое. Он рассмеялся слишком громко, чуть не подавившись собственной слюной. — Что? Не может быть. Мой намного лучше. У тебя вкусовые рецепторы сломаны. Сиын вернулся к своему мороженому, как ни в чем не бывало, а Сухо снова и снова прокручивал в голове образ губ Сиына, испачканных красным от мороженого. Почему я это сделал? Почему я заставил его это сделать? Раскаяние и стыд жгли Сухо. Ему казалось, что он перешел черту. Он слишком сильно откусил кусок своего мороженого и поморщился от холода, пронзившего его горло. Ты просто отвратительный тип. Ты не заслуживаешь быть его другом. Сухо должен прямо здесь покончить с собой. Вот он, извращал эту дружбу, в то время как Сиын думал, что это нечто невинное. Сухо поклялся себе, что больше никогда не будет думать о своем лучшем друге таким образом. Но даже когда он так думал, образ губ Сиына не уходил, липкий, сладкий и опасный, закручивая слюну Сухо и проглатывая её. И как бы он ни старался, Сухо просто не мог проглотить эту мысль.

~

СИЫН

Время слилось воедино с Ан Сухо. Уроки, обеды в столовой, избегание Бомсока, поздние прогулки домой. Сиын, завалившийся на диван Сухо, с книгой, выскользнувшей из его рук. Походы в круглосуточный магазин, где они пререкались по поводу вкусов рамена. Их общая привычка возвращаться домой длинным путем, при этом ни один из них не признавался, что предпочитает именно это. Моменты настолько обычные, что их следовало бы забывать, но Сиына они жгли сильнее, чем любая ссора. Остаточная жара теперь угасала вокруг Сеула, прогоняемая медленно ползущим осенним холодом. Утра становились более резкими, воздух — настолько резонный, что щекотал легкие. Даже свет казался другим, тише и приглушеннее, словно мир затаил дыхание. Сиыну не мешал холод. Ему нравилась его уединенность. Нравилось одиночество, которое он приносил, и сосредоточенность, которую он вызывал. Это было что-то простое и предсказуемое. Горячий какао тоже был приятным бонусом. Сиын стал ходить в школу еще раньше, засунув руки глубоко в карманы, наблюдая, как его дыхание превращается в облачко и исчезает в воздухе. Это как-то облегчало его. Прошло уже несколько недель с тех пор, как они ели мороженое на тротуаре. Но иногда, когда мир замедлялся достаточно, Сиын ловил себя на том, что вновь переживал тот момент по кусочкам: холод между зубами, шелест деревьев на улице, смех Сухо, застрявший где-то между дразнилкой и трепетом. Тогда он не придавал этому большого значения. Это было глупо — делить тающее мороженое под сентябрьским солнцем. Но после этого он не мог смотреть на Сухо, не вспоминая об этом. Близость. То, как Сухо смотрел на него. Странная, тяжелая тишина, которая последовала за этим. Он убеждал себя, что это не имеет значения. И не должно было. Это был просто Сухо — такой, какой он есть: громкий, беспокойный, во всём перебарщивающий. И всё же. Этот взгляд в его глазах. Когда Сиын откусил кусочек. Ему становилось не по себе каждый раз, когда он об этом вспоминал. Каждый раз, когда голос Сухо прорывался сквозь гул класса, каждый раз, когда он ловил его слишком долгий взгляд, Сиын чувствовал ту же боль в груди. Как будто часть его осталась там, на том бордюре, под солнцем на их лицах, с сахаром на языках. Он чувствовал себя так уже некоторое время. Еще до тех дурацких мороженых. Это совершенно странное чувство в сердце и в голове, которое расцветало всякий раз, когда Сухо что-то делал для него или говорил ему что-то приятное. А это случалось постоянно. Как бы он ни пытался объяснить это себе, чтобы избавиться от него, оно никогда не уходило. Оно цеплялось за его грудь и отказывалось исчезать. А в последнее время это чувство медленно ползло вниз, вниз, вниз, аж до самого живота. Оно сжималось и дергалось странным образом, когда Сухо подходил слишком близко или бросал на Сиына особый взгляд. Сиын знал, что правильный термин для этого — «бабочки в животе», но для него это было скорее похоже на ос. Или на шершней-убийц. Он ненавидел это. Не Сухо, никогда не Сухо. Но то, как его мозг отказывался отпускать это. Отпускать его. Иногда это «странное чувство» пыталось пробраться ниже его живота, особенно поздно ночью и он смотрел в потолок. Он не позволял ему проникнуть дальше. Он не позволял запятнать их драгоценную дружбу своими жалкими мечтами. И поэтому он зарыл это единственным способом, который знал. Школой, работой, молчанием. Время шло мимо них. Сухо по-прежнему ждал его после уроков. По-прежнему иногда следовал за ним до дома. По-прежнему смеялся слишком громко и говорил вещи, которые не нужно было говорить. А Сиын… позволял ему. Он не знал, как остановить его, не разрушив что-то хрупкое между ними. И часть его не хотела, чтобы это прекращалось. Сначала его присутствие шокировало его. Но постепенно он выстроил свою жизнь вокруг него, осторожно и осмотрительно. И все же он по-прежнему спотыкался о собственные ноги, а его чувства запутывались в Сухо, словно спутанные гирлянды на рождественской елке, которые нужно распутать, прежде чем приступить к украшению. Ему следовало быть более осторожным. Во всём виноват он сам. Однако в последнее время Сиын чувствовал такую усталость, которую не мог излечить даже сон. Он чувствовал себя ещё более опустошённым, чем обычно, и каждая мелочь только усугубляла ту вечную пустоту в его груди. Его отец вернулся из того чертового места, куда он уехал, без предупреждения, как всегда. Звук открывающейся двери квартиры заставил у Сиына скрутить живот. Не то чтобы ему нравилось оставаться дома одному, но это было лучше, чем оставаться дома одному с отцом. По приезде мужчина едва ли сказал Сиыну два слова, просто спросил о школе, его оценках, будущем. Каждое слово казалось испытанием. Когда Сиын ответил: — Все нормально, — отец кивнул с той же привычной пустотой и отстраненностью. Список дел отца по уходу за единственным сыном не выходил за рамки «проверить его оценки». Скоро должны были начаться промежуточные экзамены. Обычно Сиын был бы благодарен за отвлечение и повод побыть в одиночестве, но на этот раз все это казалось ему непосильным. Он продолжал пропускать приемы пищи и не высыпаться, только чтобы учиться, и отец этого либо не замечал, либо ему было наплевать. Он грыз ногти, заучивая формулы — привычка, которая, к удивлению, исчезла после того, как Сухо ни с того ни с сего появился в его жизни. Но этот ритуал снова обрушился на него с полной силой, и Сиын грыз ногти до крови, за что получил строгий выговор от обеспокоенного Сухо. А еще был Бомсок. Сиын все еще заботился о нем. Наверное, потому что тот напоминал ему самого себя. Тем не менее, его чувства постепенно начали угасать. Он научился довольно хорошо игнорировать его. Это был его выбор, с кем ему быть, и если это были не он и Сухо, то так тому и быть. Но сегодня утром он проходил мимо спортзала и услышал голос Бомсока. Он не собирался подслушивать, пока не прозвучало имя Сухо. — Да, но Сухо просто жалеет его, — сказал тот, и в его голосе слышалось презрение. — Ты же знаешь, что о нем говорят, да? О том, как он смотрит на Сухо? — Он фыркнул. — Боже, не могу поверить, что я раньше тусовался с этими педиками. — Последовал смех, короткий и достаточно жестокий, чтобы у Сиына скрутило живот. Предательство не ранило так сильно, как неуважение, и Сиын почувствовал себя таким маленьким, как не чувствовал себя уже много лет. То, как говорил Бомсок, казалось таким… фальшивым. Как щенок, отчаянно пытающийся принять облик волка. А потом прозвучало это слово. То, которое он несколько раз слышал, как его отец бормотал под нос, когда в новостях показывали гей-парады. То единственное слово, которое доказывало то, с чем он так отчаянно боролся, чтобы его не заклеймили. Если Бомсок заметил это, как и все остальные в школе, то знал ли об этом и Сухо? Неужели Сиын был настолько легкочитаем и отчаян? Неужели Сухо просто жалел его? Может, он втайне испытывал отвращение, но продолжал потакать ему? Возможно, у него было какое-то извращенное любопытство, и он хотел посмотреть, как далеко Сиын зайдет ради него, чтобы потом бросить его, не перейдя черту. Сиын убеждал себя, что все это не имеет значения. Но это всегда имело значение, даже если он делал вид, что это не так. Теперь, сидя в общественной библиотеке с Сухо в среду, все это обрушилось на него сразу. Страницы перед ним размылись. Казалось, что карандаш стал тяжелее, чем должен быть. Слова на странице начали сливаться. Они оба сидели за столом у окна в задней части библиотеки. Здесь было тише и уютнее. Сухо снова заговорил. Как всегда. Наверное, что-то про экзамены. Или про еду. Его голос был ярким, слишком ярким. Обычно Сиын приветствовал эту теплоту, но сейчас лучи в его тоне казались настолько острыми, что у него заныла голова. — Эй, — внезапно сказал Сухо. — У тебя пальцы кровоточат. Сиын моргнул и посмотрел вниз. Ноготь на его большом пальце был оголен, наполовину оторван. Он даже не заметил. Не успел он засунуть левую руку под парту, как Сухо схватил ее, крепко обхватив его запястье своей теплой рукой. — Серьезно? — вздохнул он. — Ты опять это делаешь? Сиын попытался вырваться, но Сухо уже рылся в своей сумке. Из бокового кармана он вытащил маленькую коробку с пластырями — такими изогнутыми, которые не найдешь в любом магазине. — Ты теперь носишь их с собой? — спросил Сиын без выражения. — Да, — просто ответил Сухо. — Для тебя. Он сказал это так, будто это было ничто. Будто это не было тем, что заставляло Сиына затаить дыхание и выводило его мозг из строя. — Тебе не нужно… — начал Сиын, бормоча. — Я хочу, — перебил его Сухо, не дав ему возразить. Он аккуратно размотал повязку, его руки были твердыми, а взгляд сосредоточенным. Он даже слегка подул на рану, прежде чем прижать пластырь, как будто это было самой естественной вещью в мире. Он сделал то же самое с указательным и безымянным пальцами Сиына, которые обычно становились мишенью для его зубов. Сиын сглотнул комок, застрявший в горле. Было несправедливо, что Сухо был таким нежным, когда в жизни Сиына больше ничего не было нежным. — Вот, — пробормотал он, почти с гордостью. — Ты заработаешь инфекцию, если будешь так продолжать. — Все в порядке. — Нет, не в порядке, — Сухо нахмурился. — Разве я не говорил тебе перестать так делать? Тон Сиына стал резким. — Сухо, все в порядке. Это заставило его на мгновение замолчать. Затем он выдохнул и откинулся на спинку стула, пытаясь сбросить напряжение улыбкой, которая не доходила до глаз. — Ты провалишь экзамены, если откусишь себе пальцы до начала экзамена, — сказал он. Сиын не засмеялся. Он снова посмотрел в учебник и подчеркнул предложение, которое не понял. Он сделал это так сильно, что кончик графита отломился. Голова болела от недоедания, а беспокойство, зародившееся глубоко внутри черепа, вызывало пульсирующую боль. Затем Сухо слишком непринужденно заговорил. — Твой отец вернулся из Пусана, да? Рука Сиына замерла. — Да. Пока что. — Как дела? Сиын не поднял голову. — Как всегда. Сухо сочувственно хмыкнул. Он откинулся на спинку стула и вздохнул. — После этого пойдем покушаем. Ты всю неделю учился и выглядишь как зомби. Я за тебя переживаю. Я заплачу, ладно? Хочешь ттокбокки? Или мы можем попробовать тот новый... — Ты так утомляешь. Слова вырвались, прежде чем он успел их удержать. Сухо нахмурился. — Что? Он не ответил. Наступила давящая тишина. Сиын слышал быстрый топот ног Сухо, принужденный смех, недоверие. — Ух ты. Жестко. Ты действительно так думаешь? Сиын не ответил. Он хотел сказать «нет». Хотел сказать ему, что не имел это в виду. Но его рот не шевелился. Он просто чувствовал себя… уставшим. Сухо откинулся на спинку стула, вздохнув. — Слушай, тебе действительно нужен перерыв. Ты сейчас сорвешься. Сиын перевернул страницу, которую на самом деле не читал. — Я уже сказал тебе, что со мной все в порядке. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты никогда не слушаешь, — сказал Сиын, и его голос заглушил гул библиотечного кондиционера. — Ты говоришь и говоришь, пока все не устанут настолько, что не смогут с тобой поспорить. Сам Сиын не был уверен, откуда это взялось. Он тоже не спал нормально уже несколько недель, и казалось, будто все обрушилось на него сразу, прямо на грудь, так, что он не мог дышать. Все началось с Сухо. Эти странные новые чувства, от которых Сиын отшатывался. И чистое, безграничное отчаяние, которое он испытывал, не зная, что делать с этими эмоциями, заставляло его мозг работать сбоями. Все это, в дополнение к отцу, Бомсоку, экзаменам и нехватки еды, заставляло его голову кружиться. Сиыну вдруг стало дурно. На мгновение Сухо промолчал. Затем он тихо произнес: — Знаешь, мне кажется, что все эти экзаменационные черви снова пожирают твой мозг заживо. Что-то внутри Сиына скрутилось. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты никогда не понимаешь. Сухо приподнял бровь. — Тогда объясни мне, гений. Сиын уставился на него, на то же самое глупое, беззаботное лицо, которое никогда ни к чему не относилось серьезно. То самое, от которого у него болело сердце. — Забудь. — Он снова переключил внимание на свою дурацкую книгу. Сухо презрительно фыркнул, и в его голосе прозвучала горькая ирония. Его тон стал раздражающе шутливым, хотя ситуация требовала совсем другого. — Твой отец, наверное, на тебя повлиял. Сиын замер. На секунду вокруг него все стихло. Он слышал, как в ушах стучит его сердце — быстро и неровно. Эти слова ударили его, как холодная пощечина. Такая, которая не жжет сразу, а горит медленнее и глубже. Он знает, что Сухо не имел в виду ничего плохого, он сказал это в шутку, но сравнение с отцом заставило его желудок скрутиться. Тот самый человек, который едва ли смотрел на него, если только не для того, чтобы оценить его ценность. Тот самый человек, который любил идею успешного сына больше, чем самого сына. Ему не нравилось, что Сухо мог сказать это так легко. Как будто это была шутка, на которую Сиын должен был лишь закатил глаза, после чего они могли бы перейти к делу и съесть чертовы ттокбокки или что-то в этом роде. Ему не нравилось, что на мгновение это показалось правдой. Ведь что, если это и было так? Что, если эта отстранённость, молчание, его привычка отгораживаться от людей — что, если всё это уже не было защитой от недостатка любви, а было наследством? Что-то, что так глубоко укоренилось в его крови, что он не мог от этого убежать. Так, как Сиын видел своего отца, так же видел его и Сухо? Сиын пристально уставился на свой учебник. Что-то неприятное подступило к горлу. — По крайней мере, мой отец существует достаточно долго, чтобы испортить мне жизнь. Единственным звуком в библиотеке после этого было тихое жужжание кондиционера и чей-то отдаленный кашель. Карандаш Сиына скатился со стола и упал на пол. Ни один из них не пошевелился, чтобы его поднять. Сожаление нахлынуло мгновенно, густое и холодное, но Сиын не шевелился. Не мог. Он сидел, уставившись на какой-то жаргон, напечатанный в его книге, а грудь сжималась от боли. Он не хотел этого. Он просто хотел ответить, заставить его замолчать. Слова висели между ними, слишком тяжелые, чтобы Сиын смог засунуть их обратно в горло. Было душно. Сиын чувствовал, что Сухо все еще рядом с ним. Пульс гремел в ушах, а в груди скручивалось ужасное смешивание вины и удовлетворения. Он хотел, чтобы Сухо что-нибудь сказал, крикнул, выругался или сделал что-нибудь, что сделало бы этот момент менее невыносимым. Но тот молчал. Затем его стул скрипнул, и Сиыну не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, что он ушел. И с каждой секундой чувство вины начинало оседать в душе. Сиын даже не был уверен, что только что произошло. Он не был зол, не по-настоящему. Просто… обижен. Такой обидой, у которой нет ни формы, ни причины. Так почему же он выместил это на Сухо? Зачем поднимать такую деликатную тему, если он знал, что это его ранит? Он покачал головой. Ничего из этого не имело значения. Ему нужно было учиться. Но логика не помогала ему сосредоточиться на этот раз. Сиын наклонился, чтобы поднять карандаш, и его взгляд упал на повязки. Он сжал челюсти и сорвал их все, подвергнув раны воздействию холодного воздуха. Сухо наконец-то вел себя как все остальные. Он наконец-то позволил Сиыну оттолкнуть себя, как и всех остальных. Он увидел то, что видели все. Увидел, что внутри Сиына все гнило, и наконец-то ушел из-за этого. Наконец-то увидел Сиына таким, каким он есть. Не хорошим человеком. Вот чем. Но если Сухо ведет себя как все остальные, то почему ему было так больно, когда он ушел? Если Сиын привык к этому, то почему его сердце словно разрывалось на части? В библиотеке теперь было слишком тихо. Каждый звук, каждое перелистывание страницы и стук по клавиатуре давили на его череп, словно статическое электричество. Он уставился на свои оголенные пальцы, на разорванную кожу, которую жгло от холодного воздуха. Может, так даже лучше. Может, он это заслужил. Он вернулся к учебнику, но слова расплывались перед глазами, затуманиваясь от невыплаканных слез. Впервые за несколько месяцев место рядом с ним осталось пустым.

~

СУХО

Сухо, не сказав ни слова, выбежал из библиотеки на холодный осенний воздух. Он плотнее закутался в куртку, но это почти не помогло. Он всё ещё страдал от слов, которые прозвучали между ними, от гнева и изнеможения, которые ни один из них не умел выразить должным образом. Он остановился у фонарного столба в конце улицы и достал пачку сигарет. Это была привычка, о которой Сухо давно забыл с тех пор, как Сиын выразил свое неодобрение, увидев его курящим на крыше школы. Но, несмотря на обещание никогда больше не курить, Сухо все еще носил с собой пачку и зажигалку. На всякий случай. На случай, если произойдет что-то подобное. Он зажал сигарету между зубами и щелкнул зажигалкой. Это была зажигалка его отца, единственная реликвия, оставшаяся от человека, которого он едва знал, человека, с которым у него было одно лицо. Он зажег сигарету, и маленькое пламя ярко светилось на фоне тусклого неба. Глубоко затянувшись, он попытался прогнать узел вины и разочарования в груди. Дым жёг его лёгкие, но ему было всё равно. Его обещание бросить курить казалось хрупким и бессмысленным. Он шел по улицам Сеула, думая о своем отце, или, вернее, о его отсутствии. Как легко было уйти, исчезнуть, сбросить с плеч ответственность. Сухо задался вопросом, не это ли он делает сейчас, уходя от Сиына, как его отец ушел от него. Эта мысль резала его сильнее, чем он хотел признать. Ему хотелось бросить сигарету на землю, затушить ее ногой, но вместо этого он продолжал идти, позволяя ей догорать в руке. Сухо не имел ни малейшего представления, где находится его отец, жив он или мертв, или у него новая семья. Но это уже не имело значения. Его отец никогда не вернется. В любом случае он был сиротой. Вдох. Он подумал о Сиыне. Конечно, он подумал. Его плечи опустились, когда горький вкус дыма ударил по горлу. У Сиына занятия в хагвоне начинались в шесть. Сейчас было около половины пятого. Оставалось полтора часа. Полтора часа, в течение которых Сиын будет один, грызя пальцы до кости и ломая голову над запоминанием формул и производных. Сухо задался вопросом, правильно ли Сиын следил за временем. Он не хотел, чтобы тот пропустил занятия в хагвоне из-за этой глупой ссоры. Может, ему стоит отправить ему короткое напоминание около 5:30. Хватит. Злись. Ты должен злиться. Но он не злился. Он никогда не мог злиться. Не на Сиына. Никогда. Даже когда слова пронзили его, даже когда он ушел из библиотеки, чувствуя себя опустошенным. Потому что у Сиына был такой способ вести себя, просто находиться в его орбите, что злиться было невозможно. Выдох. Дым растворился в угасающем свете. Он засунул окурок в водосточную канаву и снова пошел, позволяя холоду проникать сквозь него. К тому времени, как он добрался до дома, его тело было тяжелым от усталости. Бабушка ушла, вероятно, на бинго. Он рухнул на кровать, его одежда все еще была влажной от холода, и он не стал переодеваться. Он уставился в потолок, не зная, что чувствовать. Сон наступил легко, хотя и беспокойно, наполненный обрывочными образами Сиына, оголенной кожей на его пальцах, тем, как сжалась его челюсть, когда Сухо пошутил про его отца, и тем пустым, отстраненным взглядом, который, казалось, никогда не покидал его. Той ночью Сухо снились пустые черные глаза и соответствующие им волосы цвета крылатых ворон.

~

Утро наступило серое и тихое. Сухо пролежал в постели дольше, чем обычно, уставившись в потолок, снова и снова прокручивая в голове ту сцену. Он пропустил школу, но при этом мог думать только о Сиыне, о напряжении, которое накопилось между ними. Сухо не понимал, почему он так себя ведет. Он даже не злился. Просто устал. А Сиын даже ничего такого страшного не сказал. Ему просто нужно было пережить это и пойти в школу. Они могли бы забыть об этом и жить дальше. Но Сухо не шевелился. Он просто бездельничал по дому, ходил за Бабушкой по пятам и помогал ей, как мог. Она не спрашивала, почему он остался дома. Сухо был рад этому, потому что ему действительно не хотелось разговаривать. В конце концов он посмотрел на часы и понял, что уроки уже закончились, а это значит, что Сиын, скорее всего, уже идет в библиотеку или домой. Сколько бы Сухо ни смотрел на свой телефон, сообщения от Сиына так и не появлялись. Он прислонился к стене рядом с кухней, из комнаты бабушки доносился громкий смех по телефону. Ёнги тоже была дома, рухнув на кровать, она храпела так громко, что это было слышно по всему дому. Стоя там, Сухо понял, что скучает не только по Сиыну. По какой-то необъяснимой причине он скучал и по отцу. Может, это была просто потребность в утешении, которое другие люди так плодотворно получали в своей жизни, в то время как Сухо оставался сиротой. Тем не менее, обе эти потери скручивались в его груди, острые и пустые, и он не знал, какая из них причиняла боль сильнее. Сухо вспомнил, как Сиын замер, когда он заговорил о своем отце. Да и он сам уже был измотан экзаменами. Так что это была полностью вина Сухо. Как всегда. Бомсок вышел из себя из-за Сухо, и Сиын тоже. Поэтому Сухо добавил «никогда не сравнивай его с отцом» к списку информации о Сиыне в своей голове. В конце концов он решил, что пойдет и встретится с Сиыном в библиотеке, а потом извинится. Он должен исправить ситуацию. Неосязаемый страх внезапно пронзил его при мысли, что Сиын больше не хочет быть его другом. Как Бомсок. Итак, он наконец оттолкнулся от стены и потащился в библиотеку, чувствуя на плечах тяжесть вины и тоски, в надежде, что Сиын будет там. И, к счастью, Сухо не ошибся. Сиын сидел за тем же столом, за которым они сидели вчера. И он крепко спал. Голова его лежала на скрещенных руках, волосы беспорядочно свисали на лицо. На нем не было куртки, только тонкая черная футболка, и его руки были обнажены перед пробирающим холодом. Сухо недоверчиво покачал головой. Конечно, кондиционер в библиотеке был выключен из-за приближающейся непогоды, но здесь все равно было прохладно, не говоря уже о том холоде, через который Сиыну пришлось пройти по улицам, чтобы добраться до этой чертовой библиотеки. Этот идиот. Взгляд Сухо упал на поцарапанную кожу на пальцах Сиына — красные полоски ярко выделялись на фоне бледной кожи. Повязки исчезли, их сорвали. Сиын подверг себя воздействию холода и боли. А учебник перед ним был раскрыт на той же странице, на которой Сиын остановился накануне, и на ней не было ни одной из его обычных пометок. А это значит, что Сиын вообще не учился. Он просто дотащился до библиотеки, открыл ту же страницу, на которой остановился вчера, и уснул. Сухо почувствовал, как его сердце сжалось. Как он мог злиться на этого прекрасного, глупого мальчика, который едва мог позаботиться о себе? Взгляд Сухо скользнул к телефону Сиына, лежащему экраном вверх на столе. Экран слабо светился, открытый в личном чате Сухо и Сиына. Значит, Сиын, вероятно, думал о том, чтобы написать ему. Может, он что-то набрал и стёр. Может, он задавался вопросом, будет ли это вообще интересно Сухо. У Сухо сжалось сердце. Он был не единственным, кто ждал. Все чувства презрения исчезли. Не то чтобы они и были с самого начала. Просто… грусть. Сухо подошел ближе и смахнул прядь волос со виска Сиына. Движение было мягким, почти нерешительным. Сухо знал, что Сиын не проснется. Вопреки распространенному мнению, Сиын спал крепко, а Сухо — чутко. Сухо долго смотрел на него. На усталость в его теле и тихое напряжение в линии плеч. Из-за него. Сухо колебался, затем положил руку на голову Сиына и погладил его волосы, пробегая пальцами по его блестящим прядям. Сиын никогда не позволил бы ему прикасаться к себе так, если бы был бодр, поэтому Сухо был рад, что тот крепко спит. Его волосы оказались мягче, чем он ожидал, теплые и слегка спутанные. Сиын зашевелился во сне, прижимаясь к руке Сухо. Он поклялся, что при этом зрелище мог бы просто растаять. Он задержался там, осторожно двигая рукой, распутывая мелкие узелки между пальцами. Ему было интересно, пахнут ли они так же приятно, как и на ощупь. Но он не стал бы сувать нос в его волосы посреди библиотеки. По крайней мере, не на публике. Да и вообще, это было бы немного жутко. — Ты должен беречь себя, — пробормотал Сухо, голос его едва превышал тишину, опустившуюся на библиотеку. Он скользнул рукой к затылку Сиына, большим пальцем скользя по очертаниям его уха. Прошли минуты. Он чувствовал ровный ритм дыхания Сиына — медленный и ровный, уставший, но неуступчивый. Сухо хотел остаться там навсегда, хотел защитить его от всего. Экзамены, презрение, отсутствующий отец, жестокие слова окружающих. Но время не ждало. Скоро начнутся занятия в хагвоне, и у Сиына, наверное, был установлен будильник на телефоне, чтобы разбудить его. И все же Сухо остался еще на минутку, проводя пальцами по волосам Сиына, запоминая их текстуру, изгиб его шеи, едва заметное поднимание и опускание груди, тишину, принадлежавшую только им двоим. Наконец он отступил назад, расстегнул куртку и накинул ее на плечи Сиына. Ткань слабо пахла дымом и осенью. Это было единственное тепло, которое Сухо мог ему дать на данный момент. Сухо вздохнул и вытащил из кармана джинсов несколько пластырей — тех, что наклеиваются на кончики пальцев. Он купил их, когда заметил ужасную привычку Сиына. Никакие упреки не могли его остановить, и повязки, которые он накладывал, всегда спадали из-за неудобного угла, в котором их приходилось фиксировать вокруг ногтей Сиына. Поэтому Сухо пошел и купил специальные пластыри, которые облегали форму пальца. В то время ему было немного неловко, что он их купил, ведь у Сиына эта привычка постепенно прошла. Но он был рад, что теперь они пригодятся. Он поставил маленькую коробку с пластырями на стол, надеясь, что Сиын ими воспользуется. Затем Сухо протянул руку к открытому телефону Сиына и осторожно выключил его. Наконец он выпрямился, бросив на Сиына последний взгляд. Мальчик все еще спал, бледный и хрупкий в свете ранней осени. Сердце Сухо сжалось при этом виде, при мысли о том, что ему пора уходить. Тем не менее он отступил на шаг, глубоко вздохнул и вышел из библиотеки на улицу, в резкий, пронизывающий холод. Но он едва его ощущал, зная, что Сиыну тепло. Тяжесть в груди теперь стала немного легче, когда он молча шел к своему дому, а тихие улицы Сеула простирались перед ним, окружая его дрожащим холодом. И все же он нес тепло другого человека в своей куртке и в своем сердце по всему пути до дома.