do not be arrogant, O night (for i too have a moon)

СИЫН

Сиын проснулся от слабого гудения библиотечных обогревателей, которые наконец включились, и от тупой боли в шее. Первая мысль, которая пришла ему в голову, была связана с растерянностью от того, что он очнулся в незнакомом месте. Его голова по-прежнему лежала на руках, а дыхание оставляло на гладкой поверхности стола едва заметный пар. В конце концов Сиын пришел в себя и вспомнил, где он находится, осторожно приподняв голову. Ему стало теплее, чем раньше, и именно тогда он почувствовал тяжесть на плечах. Куртка. Не его. Он несколько раз моргнул, и остатки сна улетучились. Ткань была гладкой, слегка шероховатой, с едва уловимым запахом моющего средства, дыма и мяты. Сухо. Ему понадобилась секунда, чтобы осознать это. Куртка. Запах. Тепло, которое не принадлежало ему. Сухо был здесь. Сиын теперь полностью проснулся. Он погладил край куртки, резко подняв голову и оглядываясь в поисках Сухо. Сердце слегка затрепетало при мысли, что Сухо был здесь. Он встал, сложил куртку в руках и обошёл всю библиотеку. Он заглянул в туалет, в кладовую, за каждую полку. Он проверил каждый компьютер, стойку регистрации и заднюю лестницу, ведущую на крышу. Он вышел на холод, почти ожидая увидеть там мотоцикл Сухо, а самого Сухо — прислонившегося к нему. Ничего. Сиын тяжёлыми шагами вернулся к своему столу и опустился на стул. Он посмотрел на куртку в своих руках, нежно поглаживая ее. Его взгляд упал на маленькую коробку рядом с открытым учебником. Пластыри. Сиын уставился на них, не моргая, когда осознание ударило его, как тупой удар в грудь. Он вспомнил, как вчера срывал старые, злясь и действуя импульсивно, убеждая себя, что это не имеет значения. Что Сухо все равно, и ему тоже должно быть все равно. Но ему было не все равно. Этого достаточно, чтобы заметить. Чтобы пойти на встречу, даже после того, как Сиын практически вытолкнул его из своей жизни накануне. У Сиына сдавило горло. Он наклонил голову вперед, положив её на куртку в своих руках. Она пахла приятно. Легкий оттенок дыма с мятным ароматом коньяка, которым Сухо всегда брызгается. Сиын почувствовал, как слёзы жгут глаза. Они набирались и продолжали течь, и он не знал, как их остановить. Сухо не такой, как все. Он не просто кто-то. И признать это еще больнее, потому что Сиын — именно такой. Это все, на что он способен. Сиын нехороший, не такой, как Сухо. И он не понимает, почему Сухо так добр к нему, хотя Сиын сделал плохие вещи и он нехороший человек, и все же… Несмотря на, несмотря на, несмотря на. Несмотря на то, что Сиын ранил его, Сухо все равно вернулся и все равно хотел быть с ним. Сиын поднял голову и вытер глаза тыльной стороной ладони. Несколько случайных слез попали на куртку Сухо. Сиын хотел бы стереть их. Но как бы он ни тер их, они все равно оставались и все равно оставляли пятна, и Сиын не знал, как от них избавиться. Он посмотрел на свой телефон. Вчера вечером, лежа в постели, он набрал какое-то сообщение. Об этом он помнил. Простое «прости». Он удалил его, не успев нажать «отправить». Потому что это казалось слишком незначительным по сравнению с тем, что он ему сказал. Слишком незначительным по сравнению с тем, как он накричал на Сухо, когда тот просто хотел пошутить. Слишком незначительным по сравнению со всеми теми случаями, когда он принимал доброту Сухо и омрачал её своей холодностью. И все же Сухо пришел. Заботился о нем так, чтобы не беспокоить его. О таком ужасном человеке, как он сам. Он хотел загладить свою вину. Загладить то, что он — Ён Сиын. Но он не знал, как. Сиын неровно вздохнул, потерев глаза, пытаясь успокоиться. Через мгновение он протянул руку и провел пальцами по коробке с пластырями. Затем тихо накинул на себя куртку, просунув руки в рукава, которые были для него слишком длинными. Она была теплой. Все еще слабо пахла Сухо. Все еще обнимала его, даже когда Сухо не было рядом. Когда его телефон зажужжал, и на экране мелькнуло напоминание о репетиторской, он потянулся, чтобы выключить его. Он решил сегодня не идти. Вчера он тоже не пошел, просто смотрел на стену в библиотеке после того, как Сухо ушел, а потом просто пошел домой. Он получил сбивающие с толку сообщения от отца по поводу его отсутствия в хагвоне. Он их проигнорировал. Сиын встал и собрал свои вещи, собрав книги и сунув коробку в карманы куртки. Он не хотел накладывать повязки сам. Он хотел увидеть Сухо лицом к лицу и попросить его сделать это. Плотно застегнув куртку, он вышел на холод, ветер кусал его щеки, но Сиын едва чувствовал это, утешаемый призраком объятий Сухо, окружавших его.

~

СУХО

К тому времени, как Сухо вернулся домой, небо уже начало темнеть. Горизонт окрасился в утомлённый оранжевый цвет, а день перестал даже притворяться тёплым. Руки и туловище замёрзли от холода, когда он сбросил ботинки у двери, и слабое эхо хлопнувшей двери всё ещё преследовало его в комнату. Из кухни донёсся голос бабушки. — Сухо-я? Это ты? Иди садись за стол, еда почти готова. — Я не голоден, — ответил он, не доверяя своему голосу больше, чем этой фразе. Он потянулся, чтобы снять куртку, на мгновение забыв, что ее на нем уже нет. Насыщенный запах кимчи наполнил маленький домик, знакомый и утешительный настолько, что от этого все болело еще сильнее. Он прошел мимо кухни и направился прямо в гостиную, с глухим стуком опустившись на пол. Он сел по-турецки перед низким обеденным столом, прислонившись спиной к стене, и уставился на мерцающий свет от телевизора, который, должно быть, оставила включенным бабушка. На экране шла какая-то вечерняя драма: двое людей спорили, голоса повышались, зрители смеялись. Сухо не обращал на это никакого внимания. Он потер ладони друг о друга, все еще чувствуя слабое покалывание от холодного воздуха. Сухо вздохнул и откинул голову назад, упершись в стену. Бабушка наблюдала за ним из кухни через широкий проем в стене. — Обычно в это время ты с Сиыном в библиотеке. Почему ты вернулся домой так рано? Сухо поднял на нее глаза. — Просто захотелось. Сиын… э-э, он остался там. Это была правда. Просто не в том смысле, как она подумала. Бабушка слабо улыбнулась про себя, ее выражение лица было мягким и уставшим, а взгляд оставался прикованным к разделочной доске. — Вы двое много вместе учитесь, да? Ну, наверное, это скорее Сиын учится, а ты ему мешаешь. Ты сегодня не расскажешь мне о нем? Как делаешь каждый второй день? У Сухо пересохло в горле. — О. Я просто… сегодня было скучно, так что… — он неловко замолчал. Бабушка рассеянно пробормотала: — Ты должен привести его еще раз. Я бы хотела его откормить. Его мать, разве она не кормит мальчика? Он же худой как палка. — Она пробормотала это скорее себе под нос, чем Сухо. На самом деле Сиын не был худым как палка. Но бабушка всегда считала, что любой, кто не ест ее еду, наверняка совсем нездоров. Сухо не знал, что ответить на ее бредни. Он просто наблюдал за ней, как она медленно перемещалась между разделочной доской и плитой, ритм ее движений был успокаивающим и нежным. Некоторое время слышались только бульканье супа и тихое гудение обогревателя. Затем, не глядя на него, бабушка сказала: — Ты тише, чем обычно, малыш. И выглядишь уставшим. Что-то случилось между тобой и Сиыном? Эти слова ударили его прямо в грудь. Сухо вынудил себя улыбнуться. — Нет. Почему ты так думаешь? У нас все в порядке. Она посмотрела на него несколько секунд, затем фыркнула, и ее тон внезапно стал строго-решительным. — Ты думаешь, я тебя не знаю? Я тебя вырастила, мальчик. Я вижу, когда ты врешь, — сказала она, снова обратив внимание на разделочную доску. Это заставило его слабо улыбнуться. Это было не совсем правдой. Сухо много раз ей лгал. Просто сейчас он не мог заставить себя это сделать. Он мог бы продолжать лгать. Ему следовало бы продолжать лгать. Но ему никогда не нравилось скрывать правду от бабушки. — Я думаю… я его обидел, — пробормотал Сухо, перекрывая шум кипящего бульона на плите. Бабушка резко повернулась к нему, нахмурив брови. — Обидел его? Как? Сухо пожал плечами, опустив взгляд на пол. — Сказал какую-то глупость. Он разозлился. Я разозлился. Теперь он… — Он замолчал. Комок в горле стал еще больше. — Теперь он просто… мы… — Он вздохнул. — Я не знаю. Выражение лица Бабушки смягчилось. Она вытерла руки полотенцем и медленно, размеренными шагами подошла, чтобы сесть рядом с Сухо. С трудом опустившись на пол, она тяжело вздохнула и устроилась за столом. Сухо мысленно решил, что нужно купить для неё нормальный высокий стол и несколько стульев, чтобы ей было удобнее. Ей больше не придётся есть на полу. Она посмотрела на него и заговорила. — Люди ссорятся постоянно, — сказала она мягко. — Ты все уладишь. Сухо хотел в это верить. Но вместо этого он прошептал: — Не думаю, что все так просто. Что-то в его тоне заставило бабушку наклонить голову. Ее голос стал еще мягче. — С людьми, которые тебе дороги, никогда не бывает просто. Он слабо рассмеялся, и звук оказался пустым. — Ты даже не представляешь. Бабушка замерла. — Я знаю, что здесь есть что-то еще. Ты же знаешь, что можешь мне рассказать, да? Сердце Сухо неровно забилось, когда он уставился на стол. Стоит ли мне ей рассказать? Рассказать ей, что причина его боли в груди — не только чувство вины, но и нечто более глубокое, более пугающее. Что он не просто симпатизирует Сиына. Он хочет быть рядом с ним. Хочет защищать его. Хочет прикоснуться к нему. Одной только этой мысли ему стало не по себе. Он представил себе, как лицо бабушки напрягается, как она опустит глаза, и как в воздухе повиснет тихая, неловкая атмосфера разочарования. Она заботилась о нем всю его жизнь. Кормила его, одевала, любила. Что, если эта любовь исчезнет в ту же секунду, как только она узнает, каким человеком он на самом деле является? Он мог бы справиться с драками, синяками, одиночеством — со всем этим. Но не с этим. Ни за что. — Я просто… я думаю… что если я тебе расскажу, то ты перестанешь любить меня, — пробормотал он, медленно. Она приподняла брови. — Почему я должна так поступить, Сухо-я? Его горло сдавило. Он хотел сказать это, хотел рассказать ей, каково было, когда Сиын улыбался ему, — как будто мир не был таким жестоким, каким должен был быть. Как его сердце всегда замирало в паузах между их разговорами, в тишине, которая никогда не казалась неловкой. Как мысль о том, что Сиын уходит, заставляла его чувствовать, будто из его тела уходит весь воздух. Но он не мог. Он слишком любил бабушку, чтобы вынести мысль о том, что она будет любить его меньше. Он открыл рот, но тут же закрыл его. Нет. Я не могу. Не так. Не сейчас. Вместо этого он вынудил себя улыбнуться. — Не знаю. Прости. Я говорю бред. Это просто глупая ссора. У нас все будет хорошо. Она смотрела на него чуть дольше, чем следовало, словно видя сквозь него. Затем просто кивнула. — Хорошо. Тогда вы скоро помиритесь. Между ними снова воцарилась тишина, хрупкая, как стекло. Затем бабушка вздохнула и заговорила, медленно и выверенно, словно разговаривая сама с собой: — Ты очень заботишься об этом мальчике. Сухо замер. Затем она снова посмотрела на него, ее старые глаза пронзительно впиваясь в него. — Больше, чем друг, я думаю. Что за хрень? Неужели Сухо был настолько прозрачен? Это было так очевидно? Разве у него на лбу красными буквами было написано: «Мне нравится Ён Сиын»? Откуда она знала? Как она всегда догадывалась? Сердце колотилось в груди, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Холодная, ползучая паника обхватила его позвоночник, поднялась по спине и застряла в горле, так что он едва мог глотать. Вот и все. Сухо оставалось только все отрицать, и тогда ему не пришлось бы сталкиваться со страхом быть отвергнутым или отвергнутым. Он мог думать только о реакции бабушки, каждая мысль настраивалась на каждое воспоминание, связанное с ней. Если он расскажет ей все, останутся ли эти воспоминания теплыми или будут омрачены его правдой? Сухо представил, как ее руки отстраняются, словно он был чем-то грязным, чем-то неправильным. Он вдруг почувствовал себя маленьким, словно снова стал ребенком, стоящим в дверном проеме и наблюдающим, как бабушка кричит на его бездельника-отца. Его пальцы сжались так крепко, что ногти впились в ладони. Но он не мог пошевелиться. Он не мог ничего сказать. Он не отрицал этого, и мир словно перестал вращаться. Слова застряли у него в горле. И все же его молчание сказало все. Бабушка долго молчала. Сухо не мог даже поднять глаза. Сердце колотилось, в ушах звенело от шума собственной крови. Он приготовился к презрению и отвращению, которые, как он всегда предполагал, последуют за этим. Вместо этого бабушка вздохнула, долго и медленно, и ее возраст проявился в том, как она выпустила весь воздух из легких. — Знаешь, когда твой дедушка был жив, он говорил, что молодые люди любят так, будто это конец света. Ты не сможешь скрыть от меня такое выражение лица. Сухо резко поднял голову, чтобы посмотреть на нее, сглотнув комок в горле. — Ты не… злишься? Она долго смотрела на него. — Злюсь? Почему я должна злиться? Ты думаешь, ты первый человек в мире, который любит по-другому? Он моргнул, полностью ошеломленный. — Но, — добавила она, наклонив голову, — для меня это все равно странно, понимаешь. Я старая. В мое время все было по-другому. — Она решительно кивнула себе под нос, бессознательно. — Но странно не значит плохо, слышишь? Только не пропускай из-за этого приёмы пищи. И тогда потекли слёзы — не громко и не бурно, а тихо и внезапно. Они скатились по щекам, прежде чем он даже осознал, что плачет. Он смущённо вытер их, но бабушка протянула руку и прикоснулась к его щеке, большим пальцем смахнув влагу. — О, мой милый мальчик. Не сдерживайся, — сказала она мягко и нежно, как будто Сухо мог разбиться, если бы она заговорила на децибел громче. — Ты не плохой. У тебя доброе сердце, слишком большое для твоего тела. Это все, что меня волнует. Это сломило его окончательно. Его тело сотрясали тихие рыдания, плечи дрожали, облегчение нахлынуло на него с такой силой, что у него закружилась голова. Он не осознавал, какой тяжести груз он нес, как сильно боялся ошибиться, боялся, что его не будут любить из-за чего-то, что он не может изменить. Бабушку просто провела рукой по его лицу, обхватив его руку пальцами, так же, как делала, когда он был ребенком и всегда плакал из-за какой-нибудь опрометчивой травмы. Ее кожа была теплой, морщинистой и мягкой на ощупь. — Я просто… — он замялся, и его голос стал тихим. — Я не хотел его обидеть. Но обидел. Бабушка просто улыбнулась. — Тогда иди извинись, глупый мальчик. Он рассмеялся — впервые за весь день по-настоящему. — Да. Я извинюсь. Они сидели так некоторое время: Бабушка все еще держала его за руку, Сухо тихонько шмыгал носом, а свет из кухни золотистыми бликами мерцал по всей комнате. Когда он наконец вырвал руку, его лицо было покрасневшим и опухшим, а глаза все еще стеклянными. — Прости, — пробормотал он. — За что? — спросила она, полуулыбаясь. — За то, что ты чувствуешь? Не глупи. Он хмыкнул и оттащился от стены, помогая бабушке встать, бормоча, что ей в ее возрасте не следует сидеть на полу, а она шлепнула его по руке полотенцем, делая вид, что ругает его. Сухо снова плюхнулся на пол, вытирая глаза. Из прихожей раздалось громкое зевание, когда Ёнги спустилась по лестнице в пижаме, с волосами, торчащими во все стороны. — Вот из-за чего ты последние два дня хандришь? — спросила она, прищурившись. — Из-за своего парня? Сухо стонал, смущаясь, что маленькая подслушивательница все слышала. — Уйди, Ёнги. И он не мой парень. Но она только еще шире улыбнулась и плюхнулась на пол. — Да, но ты бы хотел, чтобы он был им. Бабушка хмыкнула и махнула рукой. — Ах, оставь его в покое, Ёнги. По крайней мере, теперь мы знаем, что его гложет. Ёнги рассмеялась, схватила ложку и направила её на Сухо. — Вы двое так очевидны, что аж больно смотреть. Знаешь, тебе стоит позвонить ему. Или зайти к нему домой. Или, например, драматично признаться под дождем. Что угодно, что соответствует твоей эстетике трагического юноши. Бабушка хихикнула, а Сухо хлюпнул носом, и из его горла вырвался слезливый смешок. — Ты просто ужасна. — Да, но я права. — Она перевернула ложку, направив ручку на Сухо, и начала тыкать в него. — И я же тебе велела рассказать бабуле еще целую вечность назад. Конечно, ей будет плевать, гей ты или нет. — Он оттолкнул ложку. За это ругательство она получила быстрый шлепок по затылку от его бабушки. Она взвизгнула, потирая шею. — Бабуля! — воскликнула она, хныкая, как ребенок. — Ах, заткнитесь оба. Сначала поешьте, а потом делайте, что хотите, — твердо сказала бабушка, хотя в ее голосе все еще слышалась нотка мягкости. Сухо, смутившись, спрятал лицо в ладонях, но под ними он улыбался. Тяжесть в груди вдруг перестала казаться невыносимой. Тепло дома обволокло его, вместе с ароматом еды. И все это казалось немного целебным. За ужином было шумно: Ёнги ныла, бабушка ругала, а Сухо все это время полусмеялся. Еда согрела его грудь, и он почувствовал себя легче перышка, наполненным окружающей его любовью.

~

Позже ночью Сухо лежал в постели, уставившись в потолок, а тишину заполнял стрекот сверчков. Все эти утаивания и ложь теперь казались ему совершенно бессмысленными. Даже глупыми. Впервые за много лет он не чувствовал сдавленности в груди. Тот груз, который он тащил на себе, вместе со страхом быть другим — тяжелый, бесформенный и вездесущий — наконец-то исчез. Он выдохнул дрожащим дыханием и почувствовал, как на его место пришло что-то странное и незнакомое. Покой. Его телефон внезапно загорелся, осветив комнату.

Сиын.

Сухо чуть не выпал из кровати, потянувшись за телефоном. Он схватил его с тумбочки и открыл.

| Нам нужно поговорить. Приезжай.

Он сразу сел, и сонливость испарилась. На секунду он просто уставился на сообщение, большой палец завис над клавиатурой. Затем, не отвечая, он натянул толстовку, сунул телефон в карман и выскользнул из дома. Улицы были тихими, окутанными тусклым желтым светом уличных фонарей. Его дыхание вырывалось маленькими туманными облачками, пока он направлялся к квартире Сиына. Каждый шаг заставлял его сердце биться быстрее от прилива облегчения. Сухо глубоко вздохнул, прежде чем позвонить в дверь. Он старался не дать негативным мыслям овладеть собой, нажимая на кнопку. Дверь открылась медленно, почти осторожно, и из-за нее высунулась голова Сиына. Его взгляд был прикован к полу. Сухо понял, что тот стыдится. Он выглядел маленьким и изможденным, такой усталостью, которая больше связана с чувством вины, чем с недосыпанием. Сухо тихо выдохнул, и его грудь расправилась при одном только виде парня. — Привет, — сказал он мягким голосом. Сиын крепче сжал дверь. — Тебе не стоило приходить. Сухо слабо улыбнулся. — Ты сам мне сказал. — Я не думал, что ты действительно придешь. Оба знали, что это неправда. Сухо подошел ближе, пытаясь поймать его взгляд. Сиын выглядел как грустный маленький щенок, промокший под дождем. Это было очаровательно. Когда тот продолжал уклоняться от его взгляда, Сухо обхватил его подбородок пальцами и слегка приподнял его голову. — Я не злюсь на тебя. Сиын сглотнул, и его горло подернулось, а глаза нервно взлетели вверх, чтобы встретиться с его взглядом. — А ты должен. Долгое время ни один из них не говорил. Глаза Сиына блестели в свете прихожей. Боже, он был так красив. Затем Сухо покачал головой, опустив руку. — Чтобы избавиться от меня, понадобится гораздо больше, чем это. Они помолчали некоторое время. Затем Сиын отступил назад, без слов распахнув дверь пошире. Внутри квартира была тихой и полутемной, ботинки его отца аккуратно стояли у входа. Свет был приглушенный, слабое сияние из кухни проникало в маленькую гостиную. Сиын стоял неловко у стены прихожей, протягивая Сухо его куртку. — Я… э-э… я не хотел… — его голос оборвался на полуслове. — Я сказал то, чего не должен был. Я был зол и выместил это на тебе. Прости. Сухо взял куртку, его пальцы коснулись пальцев Сиына. — Ничего страшного, — тихо сказал он. — Ты был расстроен. Сиын поднял глаза, чтобы посмотреть ему в глаза. — Нет, это не нормально. Ты этого не заслуживал. Сухо улыбнулся ему небольшой искренней улыбкой. — Может, и нет. Но все в порядке. Сиын стоял, не зная, что делать с прощением, которое ему так легко подарили. Они стояли в коридоре, на значительном расстоянии друг от друга, оба слишком упрямые и слишком напуганные, чтобы подойти ближе. Сиын резко отступил на шаг назад и решительно скрестил руки на груди, словно пытаясь удержать себя в руках. — Тебе не следует так говорить, — пробормотал он. — Что именно? — Что всё в порядке. И что ты не злишься. Я… ужасен. — Его голос дрогнул на последнем слове. — Ты не можешь просто так простить меня. Не можешь. Эти слова задели его. Совсем не потому, что Сиын был прав, а потому, что он так искренне в это верил. — Почему нет? — Потому что я этого не заслуживаю, — резко ответил он, и его голос снова сломался на полуслове. — Ты продолжаешь быть добрым ко мне, как будто это не имеет значения. Как будто я не… как будто я не я. — Он сделал паузу, выдохнув дрожащим дыханием и проведя рукой по волосам. — Ты не должен продолжать появляться ради меня, Сухо. Не тогда, когда я постоянно все портил. Ты должен прекратить. Сердце Сухо сжалось. Он не знал, что сказать. Было с десяток вещей, которые он мог бы сказать, с десяток способов, которыми он мог бы попытаться заставить Сиына понять. Но все, что вышло, было: — Ты действительно думаешь, что я могу просто перестать? Сиын наконец поднял глаза, и Сухо почти пожалел, что тот это сделал. Его глаза были стеклянными, в них плавала вина, и Сухо не знал, как удержать Сиына от того, чтобы он не утонул в этом. — Ты не вправе решать, что я чувствую, — объяснил Сухо тихим, но твердым голосом. — И ты не вправе говорить мне, когда перестать заботиться о тебе. Он был искренен. В каждом слове. Челюсть Сиына задрожала. — Я не знаю, что делать со всем этим. Со… со всем, что касается тебя. Я не знаю, куда… куда это девать. Сухо сделал шаг ближе. Он не пытался дотянуться до него, но стоял достаточно близко, чтобы воздух между ними зарядился напряжением. — Тебе не нужно ничего делать, — тихо сказал он. — Просто… не убегай от этого. Вот и все. Что-то изменилось в выражении лица Сиына, словно наконец-то треснула стена. Его горло подернулось, и когда он снова заговорил, его голос был едва слышен. — Прости. Сухо выдохнул, и его дыхание дрогнуло. Он слабо улыбнулся, хотя это было больно. — Я понимаю. Ты тоже. Оба парня какое-то время не двигались. Сиын сжал край рукава, не зная, что делать дальше. Затем он отвернулся. — Ты… ты хочешь что-нибудь поесть? Сухо моргнул. — Уже почти полночь. — Да, но я приготовил рамён, — пробормотал Сиын, уже направляясь к кухне. — Хватит на двоих. Сухо последовал за ним, и его обволокло слабое тепло маленькой квартиры. Он сел на стул у кухонного острова, наблюдая, как пар поднимается из кастрюли над кипящим бульоном. Сиын разлил лапшу по двум мискам, все время избегая взгляда Сухо. Сухо сидел тихо, наблюдая, как дрожала рука Сиына, когда тот протягивал ему миску. — Спасибо, — тепло сказал Сухо. Сиын кивнул, садясь напротив него. Он едва прикоснулся к еде, просто смотрел, как ест Сухо, а раскаяние в его выражении лица все еще было смягчено. Сухо остановился на полпути и посмотрел на него. — Ты не будешь есть? — … Я не хочу есть, — ответил Сиын, кусая губу. Это не то же самое, что «я не голоден». Сухо знал, в чем дело. Какая-то глупая совесть Сиына, говорящая ему, что он не заслуживает еды из-за того, что сказал. Когда они уже доели, то они перебрались в гостиную и сели бок о бок на пол, прислонившись спинами к дивану. Из-за закрытой двери рядом с комнатой Сиына доносился тихий ритмичный храп, заполнявший тишину. Это был отец Сиына. Сухо уставился на дверь, сосредоточив свои мысли на том, кто находился за ней. Он не мог вспомнить, когда в последний раз слышал храп взрослого мужчины. С тех пор, как умер его отец. Это вызывало у него странное чувство — одновременно пустоту и наполненность. Рядом с ним Сиын молчал. Он подтянул колени к груди, небрежно обхватив их руками, а его взгляд был рассеян. Мягкий оранжевый свет лампы падал на его ресницы, делая их длиннее и каким-то образом красивее. После долгой паузы Сиын наконец нарушил тишину осторожным тоном, как будто не был уверен, стоит ли ему это делать. — Каким был твой отец? Сухо повернул голову к нему, удивленный вопросом. Никто раньше его об этом не спрашивал. Он на мгновение задумался. — Я не очень много помню. Он был… — он замолчал, подбирая подходящее слово. — Уставшим, наверное. От жизни, возможно. Сиын просто смотрел на него, не произнося ни слова. — Он много курил. И пил тоже. Но он не был злым, — быстро добавил Сухо, словно ему и сейчас нужно было защищать того человека. — Он все еще иногда брал меня на рыбалку, или готовил мне завтрак, если был достаточно трезв, чтобы стоять на ногах. Каждое утро перед школой он растрепывал мне волосы. Первые несколько раз это было забавно… пока не перестало быть таким. Сухо посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. — Он просто… иногда сидел там, уставившись в никуда. Пока не ушел. Тогда я этого не понимал. — Он слегка улыбнулся, немного грустно. — Но теперь я думаю, что он просто скучал по моей маме. Мать Сухо была темой, о которой он никогда не любил ни говорить, ни думать. Ему вполне хватало бабушки в качестве материнской фигуры. Ему не нужно было думать о своей настоящей маме. Сухо прочистил горло, заметив молчание Сиына, опасаясь, что он сказал лишнее. Когда Сиын все-таки заговорил, его голос был тихим, с трепетом. — Я не должен был это спрашивать. — О, расслабься. Мы уже прошли это. Сиын пристально смотрел в пол, пока тикали секунды. Затем он медленно протянул руку к низкому столику и взял коробку с пластырями, которую Сухо оставил рядом с его учебником в библиотеке. Взгляд Сухо скользнул к его ногтям. Сиын не заклеил их пластырями, как он надеялся. Сиын протянул ему коробку, безмолвно и неловко, повернувшись лицом к Сухо, не отрывая глаз от пола. Сухо слегка нахмурился, на мгновение растерявшись. Затем он понял. Углы его рта смягчились. Он взял коробку из его рук, пока Сиын ждал с надеждой. Как будто он надеялся, что Сухо сможет прочитать его мысли. И он мог, в большинстве случаев. Он всегда мог. Он вытащил одну из маленьких полосок, осторожно взяв руку Сиына. Кончики его пальцев были оголены, с красными полосками на краях, где были сорваны последние пластыри. — Не шевелись, — пробормотал Сухо. Сиын послушался, его левая рука слегка дрожала. Сухо развернул пластырь и аккуратно прижал его к коже, слегка разглаживая, боясь причинить ему боль. Пластырь плотно приклеился к его большому пальцу — аккуратно и чисто. Он продолжил с остальными пальцами — указательным и безымянным, прижимая пластырь к каждой ране. Никто из них не говорил. Сухо не нужно было спрашивать. Сиыну не нужно было объяснять. Сухо разгладил пластырь, его большой палец в последний раз коснулся кожи Сиына. Он собирался отпустить его после этого, действительно собирался, но Сиын не отстранился. Их руки остались там, лежа на коленях Сухо, пальцы слегка переплелись. Ладонь Сиына была холодной, как всегда, немного влажной, словно он нервничал. Сухо это не беспокоило. Тишина между ними казалась тяжелой на этот раз, но уже не удушающей, словно все острые углы, которые были раньше, притупились. Сухо слегка сдвинул большой палец, проводя им по краю суставов Сиына. Тот вздрогнул, но не отдернул руку. Оба уставились на свои руки, губы Сиына слегка приоткрылись, дыхание стало немного поверхностным. Долгое время это было все, что оставалось: гул холодильника, приглушенный храп из спальни и мягкий вес их переплетенных пальцев. Затем Сухо наконец выдохнул и тихо произнес: — Уже поздно. Мне пора. Только тогда Сиын отдернул руку — медленно и неохотно, словно ему сначала нужно было об этом подумать. Холод всё равно остался, настолько ледяной, что наполнил Сухо теплом. Сухо встал, потянулся. Сиын помедлил, а затем сказал: — Эй. Он посмотрел на него. Сиын нервно барабанил пальцами по бедру. — Мой папа завтра вечером уезжает. Ты… хочешь тогда зайти? Может… остаться на ночь или что-то в этом роде? Сухо слегка приподнял брови. — Сюда? — Конечно, сюда. Если только ты не хочешь тащить одеяло и спать на улице. Медленная улыбка расплылась по лицу Сухо. — Да, конечно, я приду. — Хорошо, — сказал Сиын, теребя пальцами. — Не опаздывай. — И в голову не придет. Когда Сухо обувался у входа, Сиын следовал за ним, пристально наблюдая. — …Сухо-я? Он резко развернулся, глядя на более низкого мальчика. — … Спасибо, что пришел, — пробормотал Сиын, сжимая концы рукавов, которые были для него слишком длинными. Сухо улыбнулся. —Всегда. Он выскользнул из дома, и входная дверь тихо щелкнула за его спиной. Он вышел в холодную ночь, и резкий воздух обдавал его щеки. В этот час улицы казались еще более пустынными, окутанными слабым гудением от стройных рядов уличных фонарей. Сухо засунул руки в карманы куртки, от которой теперь слабо пахло Сиыном. Он оставил в доме Сиына толстовку, в которой пришел. Он часто так делал — случайно оставлял там свою одежду. Но ему никогда не казалось, что он их бросил, поскольку всегда знал, что в конце концов вернется туда. Ощущение прикосновения Сиына все еще витало на его пальцах. Было бы так легко принять это тепло за нечто большее. Позволить надежде наполнить его грудь до тех пор, пока она не выплеснется наружу. Но Сухо не был глуп. Он уже признался бабушке в том, кто он такой, в том, какая любовь пугала его, и она не отвернулась. Этого было достаточно на данный момент. Должно было быть.