do not be arrogant, O night (for i too have a moon)

Сиын стоял в дверном проеме с еще влажным волосами после душа, в серых спортивных штанах и старой темно-синей толстовке с надписью «Optimist Club» на груди. Сухо не упустил эту иронию. Его нос уже не был таким опухшим, на переносице прилипала повязка. Правая щека имела лёгкий синяк, и Сухо опустил взгляд, чтобы увидеть, что его костяшки пальцев были забинтованы точно так же, как и у Сиына. Они были похожи. Сиын на мгновение моргнул, глядя на Сухо, а затем его лицо смягчилось, и на нем отразилось что-то вроде облегчения. — Привет, — сказал Сиын, отодвигаясь в сторону. — Ты опоздал. — Пробки, — легко соврал Сухо, хотя на самом деле он пять минут просто сидел на мотоцикле снаружи, пытаясь успокоиться, прежде чем позвонить в дверь. Сухо снял ботинки и вдыхал запах скрипучей квартиры и стирального порошка, витавший в воздухе. Холодный пол охлаждал его ноги, когда он последовал за Сиыном внутрь. Было тихо, за исключением слабого гудения телевизора, оставленного на низкой громкости. Сиын подошел, чтобы поднять валявшийся на столе учебник, бормоча что-то об «уборке». Сухо улыбнулся. Он бывал здесь столько раз, но это место всегда оставалось для него родным. Они оказались в гостиной. Сухо бросил сумку на пол, снял куртку и небрежно швырнул её на пол возле дивана. Сиын, не глядя, бросил ему одеяло. — Можешь использовать его позже. Я не буду включать обогреватель. В принципе не так уж холодно. — Здесь ужасно холодно, — сказал Сухо, все равно укутываясь в одеяло. Наверное, именно поэтому Сиыну всегда было холодно. Либо это была эта проклятая квартира, либо у него была какая-то генетическая мутация, делавшая его похожим на Эльзу. Сиын закатил глаза, но Сухо заметил, как у него дернулся уголок рта. — Ты такой драматичный. Сухо улыбнулся. — И теплый. После этого они устроились вместе, играя в игру на старой приставке, подаренной Сиыну каким-то дальним родственником на его двенадцатилетние. Они играли в какую-то хаотичную видеоигру, суть которой заключалась в том, чтобы убегать от зомби и убивать их как можно больше. Они оба кричали, а Сухо смеялся так громко, что сосед появился у двери с жалобой. Сиын тихо ругался каждый раз, когда проигрывал, а Сухо не мог перестать хихикать, слушая, как его голос становился резким от разочарования. Позже они приготовили рамен. Сиын готовил, а Сухо сидел у барной стойки и дразнил его тем, как серьезно тот к этому относится. — Можно подумать, что ты на шоу «Мастер Шеф», — сказал Сухо. Сиын брызнул на него водой. — Ты хочешь или нет? Когда они ели, им пришлось делить одну миску, потому что Сиын «не хотел мыть лишнюю посуду». Сухо пытался вести себя как ни в чем не бывало: не обращать внимания на то, что их колени сталкивались под столом, на то, что волосы Сиына падали ему на глаза, на то, как близко они сидели друг к другу. У него не получилось. После этого они заказали пиццу, наслаждались ею, сидя за низким столиком, и смотрели что-то наугад — неплохой боевик, на который ни один из них не обращал внимания. В конце концов голова Сиына откинулась назад на диван. Его глаза начали закрываться. Сухо не шевелился и не дышал слишком громко. Он просто сидел там, наблюдая, как свет от телевизора мерцает на лице Сиына. Сиын резко поднял голову и сдвинулся, подтянув колени к груди, пытаясь не заснуть. Если бы кто-то зашел, то увидел бы просто двух друзей, проводящих время вместе. Но Сухо знал лучше. Каждое проходящее сердцебиение внутри него, каждый вдох Сиына приводили его разум в безумное возбуждение. Диалоги из фильма превратились в фоновый шум. Его ноги были скрещены, пальцы слабо сжаты, глаза устремлены на мерцающий экран, но на самом деле он не смотрел. — Эй, — внезапно сказал Сиын, нарушив тишину. Он наклонился к полу рядом с диваном, нахмурившись. — Что это? Сухо посмотрел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сиын поднимает его куртку, которую тот небрежно бросил на пол. Сиын вытащил из кармана пачку сигарет. Он приподнял бровь. — Серьезно? Сухо поморщился. — Я забыл, что они там были. — Забыл, — повторил Сиын с невозмутимым выражением лица. — Ты принес их в мой дом. — Я же не собирался курить, — пробормотал Сухо. Сиын выглядел не впечатленным. Он повернул пачку в руке, а затем бросил на Сухо косой взгляд. — Я должен выбросить их. — Не смей. Сиын презрительно фыркнул. — Я выброшу. Ты же знаешь, что я ненавижу эту дрянь. Запах, который она оставляет, отвратителен. — Я знаю, — тихо сказал Сухо, протягивая руку. — Давай, верни их. Сиын держал пачку вне досягаемости, наполовину дразнясь, наполовину серьезно. — Тебе они не нужны. Ты же говорил, что пытаешься бросить. — Я и бросаю, — сказал Сухо, наклонившись вперед и положив локти на колени. — Они просто… — Он выдохнул, подбирая подходящее слово. — Страховка. Сиын бросил на него взгляд, устав от оправданий Сухо. Это был взгляд, который говорил: «Мне не всё равно, но я не могу заставить тебя это бросить». Он вздохнул, затем бросил пачку на стол и придвинулся поближе к Сухо, снова прислонившись спиной к дивану. Из телевизора доносился тихий шум — забытый фильм всё ещё шёл. — Страховка, — повторила Сиын через мгновение. — Это глупое оправдание. Сухо тихонько рассмеялся. — Ты говоришь как бабушка. Всегда твердишь про курение и его последствия. — Хальмеони знает, что ты куришь? — Сиын выглядел потрясенным. Сухо покачал головой. Бабушка похоронила бы его заживо, если бы узнала. — Ну, в любом случае, твоя бабушка права, — сказал Сиын, слегка толкнув его плечом. — Может, тебе стоит иногда прислушиваться к ней. — Может быть, — ответил Сухо, бросив на него взгляд. Оба парня снова замолчали, делая вид, что внимательно следят за мелькающими цветами на экране. Они сидели там, плечами касаясь друг друга, и ни один из них не отстранялся. Сиын смотрел на экран, а Сухо смотрел на него, на блеск в его глазах от лучей телевизора. — Ты когда-нибудь задумывался, как это странно? — спросил Сухо через некоторое время. — Что именно? — Мы. — Сухо неопределенно махнул рукой между ними. — Все, что произошло. Ссоры, вся эта ерунда, через которую мы прошли… и потом такие ночи, как эта. Сиын хмыкнул. — Да. Такое ощущение, будто мы живем двумя разными жизнями. — Мм. — Сухо опустил подбородок на колени. — Мне эта нравится больше. Это заставило Сиына бросить на него косой взгляд. Сухо не ответил взглядом, просто продолжал смотреть в пол, как будто он только что не говорил что-то, от чего у него сжалось сердце. — Да, — тихо ответил Сиын. — Мне тоже. Между ними на столе лежали несколько недоеденных кусочков пиццы, и теперь в воздухе пахло сыром и соусом. Худи Сухо все еще валялось на полу, а в середине фильма Сиын накинул свое одеяло на колени обоим. Сухо знал, что Сиыну не холодно, но все равно натянул его на них обоих. Сухо тихонько рассмеялся над чем-то на экране, но Сиын смотрел на него отрешенно, взглядом устремился в даль. Этот небольшой, отрешенный взгляд поразил Сухо сильнее, чем следовало бы. Сиын выглядел так, будто он был совсем где-то в другом месте. — Эй, — тихо сказал Сухо. Сиын хмыкнул, по-прежнему глядя вперед. — Ты в порядке? — Да, — ответил он автоматически, и этот ответ ничего не значил. Сухо наклонил голову, изучая его. — Похоже, ты опять слишком много думаешь. Сиын хмыкнул. Пауза. Снаружи раздался звук яростно сигнализирующей машины. Сухо прикусил внутреннюю сторону щеки, а затем спросил: — О чём ты думал? Сиын замялся. — Ни о чём. Просто… о всякой всячине. — О семье? — тихо спросил Сухо. Это заставило Сиына бросить на него быстрый, резкий взгляд, не ожидая, что его так легко прочитают. Сухо пожал плечами, стараясь сохранить непринужденность. — У тебя иногда бывает такой взгляд. Он заставляет меня гадать, что творится в твоей голове. — Ничего страшного. — Все равно, — Сухо почесал ухо. — Я хочу знать. Сиын снова отвернулся, нервно теребя край одеяла. — Ты и так знаешь основное, — пробормотал он. Сухо сам сложил все «основные» факты воедино. Он уже понял, что родители Сиына разведены. До недавнего времени он думал, что у Сиына нет мамы, пока тот случайно не рассказал, что пошел с ней на ужин. Он много раз видел, как Сиын засыпал под голос учительницы, звучавший из его ноутбука, и быстро догадался, что это мать Сиына, судя по сходству между женщиной на экране ноутбука и женщиной на фотографиях в прихожей. Сухо также несколько раз встречался с отцом Сиына, который был просто удивлен, увидев, что Сиын способен заводить друзей. Неудивительно, что Сиын вел себя так отстранённо и сжимался при проявлениях нежности. Если бы было гарантировано, что Сиын не будет ненавидеть его вечно, Сухо с удовольствием высказал бы всё, что думает, обоим его родителям. Он вздохнул, снова взглянув на Сиына. — Но знать общие факты — это не то же самое, что знать тебя самого. Вместо ответа Сиын стал теребить торчащую нитку на одеяле. Мягкий голубой свет, исходящий от экрана телевизора, нежно освещал лицо Сиына. Его глаза блестели в свете, ресницы казались какими-то длинными, а повязка по-прежнему мило прилипала к переносице. Сухо был уверен, что мог бы влюбляться в этого парня снова и снова. — Не знаю, — сказал он наконец. — Здесь нечего сказать. Они просто… такие, какие есть. — Мм, — пробормотал Сухо. — Все равно. Я хочу знать. Сиын выдохнул через нос, долго и с досадой. Его пальцы замерли, когда он вспомнил какое-то старое воспоминание. — Я думал об одной ссоре, — сказал он, тон был непринужденным, но его глаза - нет. — Это случилось, когда я был ребенком. Думаю, мне было девять. Сухо не шевелился, не перебивал. — Они думали, что я сплю, — продолжил Сиын. — Но я всё слышал. Они были на кухне и кричали. Мама сказала что-то вроде… — Он замолчал, и его голос понизился. — …вроде того, что папа хотел ребёнка, потому что думал, что это всё исправит, но этого не случилось. И что это была его вина. Я был его виной. Слова висели тяжелым грузом в густой атмосфере комнаты. Сухо все еще чувствовал их укол, даже через старое воспоминание, которое не принадлежало ему. Сиын постучал ногтями друг о друга. — А папа сказал: Нам никогда не следовало его заводить. У Сухо защемило в груди. — Сиын… — Все в порядке. — Голос Сиына был слишком легким, чтобы звучать убедительно. — Они не это имели в виду. А может, и имели. Я не знаю. Сейчас это уже неважно. Сухо нахмурился. — Это важно. Ты важен. Сиын не смотрел на него. — Я просто помню, как стоял в коридоре и слушал. Я даже не плакал. Я просто чувствовал себя… глупо. Как будто я был причиной того, что они не могли друг друга выносить. В доказательство того, что им не стоило пытаться. После этого никто не говорил, позволяя словам висеть в воздухе. Удар из соседней квартиры, слабые городские звуки с улицы — теперь все казалось громче. — Ты не был причиной, — начал Сухо мягким голосом. Сиын бросил на него взгляд, слегка скептический. — Ты не был, — повторил Сухо. Его голос был более уверенным. — Это были просто два человека, которым не суждено быть вместе, и они втянули тебя в это, пытаясь спасти свой брак. Они просто не заслуживают тебя. Сиын тихо хмыкнул, покачав головой. — Ты всегда говоришь такие вещи. — Потому что это правда. Сиые не стал спорить, но и не согласился. Он просто откинул голову назад на диван и на секунду закрыл глаза. Сухо наблюдал за ним, чувствуя, как что-то в нем сжимается и смягчается в равной степени. Ему хотелось протянуть руку, может быть, просто коснуться ладонью руки Сиына, сделать что-то небольшое, но он не сделал этого. Его взгляд оставался прикованным к нему: к слабому изгибу его плеч, к мягкой впадине между бровями, к тому, как его пальцы не переставали ерзать. При этом виде что-то в нем защемило. Он не испытывал жалости. Ему просто было больно… потому что Сиыну было больно. Сухо хотел бы протянуть руку через все это пространство и снять с него всю эту тяжесть, пусть даже на секунду. Но он знал, что так не бывает. Сиын воздвиг стены не из упрямства, а из необходимости. Годы, в течение которых он учился, что тепло дается не просто так. Что любовь — это то, что нужно заслужить, и даже тогда она может уйти. Его смирение формировалось медленно, на протяжении многих лет, как острые скалы, выточенные приливами, сглаживающиеся под их настойчивым воздействием. Его родителям понадобилась целая жизнь, чтобы научить его не гнаться за любовью. А ему — еще одна, чтобы превратить это отсутствие в часть себя. Он не позволит Сухо разрушить все это своей любовью. — Сиын. Его имя прозвучало тише, чем Сухо хотел, мягко и осторожно, так, как будто он обращался с крылышком бабочки. Его голос был отвратительно влажным, настолько пропитанным нежностью, что Сухо удивился, как Сиын не смог понять, что у него на сердце, по тому, как он произнес его имя. Сиын в ответ промурлыкал, открыв глаза и приподняв голову, а его рука все еще играла с ниткой на одеяле. Снова и снова наматывая и разматывая ее на палец. Сухо сглотнул, ища нужные слова и находя только правду. — Знаешь… тебе не обязательно быть в порядке все время. Сиын моргнул, уставившись на него своими от природы влажными глазами. — Я имею в виду, тебе не нужно притворяться, — продолжил Сухо. — Тебе не нужно держать все в себе только потому, что тебе пришлось научиться, что так проще. Ты можешь злиться. Или грустить. Или что угодно. Тебе не нужно… ну… заслуживать право на любовь. Глаза Сиына слегка расширились. В них мелькнуло что-то — сначала удивление, а затем нечто более живое. Сухо улыбнулся, слабо и немного неуверенно. — Я просто… я забочусь о тебе, понимаешь? Не потому, что ты сильный или умный, или потому, что ты держишься, когда все остальные разваливаются. Просто… потому что ты — это ты. Сиын затаил дыхание, едва заметно. Его губы приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать, но ничего не вышло. Сухо продолжил. Он не знал, как остановиться. Он просто хотел положить конец всем страданиям Сиына. И единственный способ, который он знал, — это сказать ему правду. Что даже если никому больше в мире не будет до него дела, Сухо будет заботиться о нём. Он придет, будет рядом, позаботится о нём и будет любить его. Даже если это означало, что Сиын не ответит ему взаимностью. Слова толпились у него за зубами — бесполезные, беспорядочные слова, которые не могли выразить то, что он на самом деле хотел сказать. — Знаешь, как… иногда кажется, что весь мир просто ждет, когда ты напортачишь? Чувствуешь себя опустошенным и… пустым? Сиын медленно кивнул, все еще ошеломленный его предыдущими словами. Сухо выдохнул через нос. Его рука дернулась на бедре. — Когда я с тобой, — сказал он, — такого ощущения нет. Сухо наблюдал, как Сиын проглотил комок в горле. Его губы слегка приоткрылись, впитывая сказанное, перебирая слова в голове. И у Сухо внезапно возникло непреодолимое желание поцеловать его. Всё между ними вдруг замерло, на волосок от чего-то необратимого. Он не мог думать. Не мог дышать. Всё, что он видел, — это Сиына, родинку у его глаза, дугу Купидона на верхней губе, пульс на шее. Каждая секунда, когда он не прикасался к нему, ощущалась так, будто его тело разрывают изнутри. Ему так сильно хотелось поцеловать его, что аж было больно. Хотелось узнать, будет ли вкус губ Сиына таким же, как звучало его имя, когда он произносил его — тихо и мягко, как секрет. Его пальцы беспомощно дернулись у него на бедре. Сердце кричало: «Сделай это, просто сделай», а мозг царапал стены, пытаясь его остановить. Сухо наклонился, даже не осознав, что делает это. Всего на долю секунды, достаточно близко, чтобы увидеть слабое отражение света в глазах Сиына, то, как его дыхание замерло, то, как он не отстранился. Нет, он остался на месте. Его взгляд на полсекунды скользнул вниз, к губам Сухо, прежде чем резко вернуться обратно. Сухо был готов поклясться, что прямо здесь у него может случиться сердечный приступ. Каждая клеточка его тела кричала: «Иди ближе». Чтобы положить конец этой мучительной, кружащейся орбите, в которой они застряли уже несколько месяцев. Но что-то другое, более холодное, пробежало по его позвоночнику — тот же голос, который преследовал его всю жизнь. Который говорил: «Это неправильно». Который говорил: «Не испорть это». Который говорил: «А что, если завтра он посмотрит на тебя по-другому?». Он замер. Пространство между ними теперь казалось невыносимо хрупким. Он почувствовал этот жгучий холод и знакомый приступ паники. Он знал, что не должен этого делать. Что так не должно было быть, что такие парни, как он, не должны так желать. И поэтому он моргнул и откинулся назад, внезапно сосредоточившись на фильме. Он с трудом сглотнул, выдав тихий, лишенный юмора смешок. — Прости, — пробормотал он. — Слишком сентиментально, да? Глаза Сиына искали его лицо, широко раскрытые и неуверенные. Он вырвал нить из одеяла, так сильно сжимая его. Оба парня сидели там, плечами касаясь друг друга, с сердцами, бьющимися слишком громко, притворяясь, что почти ничего не произошло.

~

СИЫН

Свет от телевизора заливал комнату. Этот дешевый, мерцающий синий свет падал на его лицо, на руки, на пространство между ними. Сцена на экране менялась, и всё то темнело, то снова светлело, снова и снова. Он не смотрел на Сухо. Не мог. Что-то внутри него болело. Это была не совсем та боль, которую Сиын мог бы точно определить. Это было что-то более тихое, чем боль. Просто медленное опускание, как будто его ребра немного провалились и решили остаться в таком положении. Он сидел там, сложив руки на коленях, стараясь не думать. Стараясь не переживать это снова, то «почти». Он был так уверен. То, как Сухо иногда мимолетно прикасался к нему. То, как его глаза смягчались, когда он смотрел на него. Роза. Он позволил себе поверить, всего лишь немного, что, может быть, Сухо видел его так же, как он видел Сухо. Но Сухо только что отстранился. И теперь от одной только мысли об этом в его груди что-то резко скрутилось. Конечно, он все неверно истолковал. Он всегда так делал. Почему кто-то вроде Сухо, яркий, добрый и симпатичный, мог бы когда-либо захотеть кого-то вроде него? Кого-то, кто был ничем. Никто. Еще с детства Сиын знал, что с ним что-то не так. Когда его родители говорили о будущем — за ужином, в машине или когда приезжали родственники — они смеялись и говорили что-то вроде «когда-нибудь ты найдешь хорошую девушку» или «твоей жене придется нелегко». Он кивал в ответ, потому что так и полагалось. Но что-то в этих словах вызывало у него беспокойство. Как будто они говорили о ком-то совсем другом. Каждый раз у него скручивало живот. Он не понимал, почему при одной только мысли об этом ему становилось плохо, или почему в его голове царила полная пустота, когда люди говорили о влюбленности. Он никогда не понимал, почему не мог себе это представить: милую девушку, свадьбу, дом, детей. Почему каждый раз, когда кто-то об этом упоминал, его разум опустошался, замыкаясь в себе. Он думал, что, может быть, он просто медленно соображает. Может быть, он сломан каким-то странным, но исправимым образом. Может быть, однажды он проснется, станет выше, его голос станет глубже, и тогда он наконец почувствует то, что, по словам всех, должен чувствовать. Но этого так и не произошло. И чем старше он становился, тем очевиднее становилось, что то, чего ему не хватало, уже не появится. Были и другие вещи, мелочи, которые не должны были иметь значения, но имели. Как его отец вздрагивал, когда заводилась речь о «таких людях». Как его мама говорила: «Таким мальчикам просто нужна помощь». Как все смеялись. Как они соглашались. Сиын научился молчать. Не шевелиться. И это привело к тому, что в школе ему приклеили ярлык. Он был тихим. Странным. Тем, кто был слишком холодным, слишком отстранённым, слишком лёгким для игнорирования. В школе с ним почти никто не разговаривал. Может, несколько человек и разговаривали, но это никогда не длилось долго. Он всегда говорил не то, что надо, или слишком мало, или слишком долго смотрел. Через некоторое время люди перестали пытаться. А тех, кто не переставал, он отталкивал, не имея на то намерения. Одиночество стало для него чем-то вроде дыхания, вроде инстинкта выживания — постоянным и незаметным, но постепенно изматывающим его. И постоянное пребывание наедине со своими мыслями не помогало: они крутились в голове снова и снова, пока он едва мог отличить реальность от эха собственных мыслей. Благодаря тишине ему было легко слышать то, что шептали вокруг него в раздевалках и классах, шутки, которые на самом деле не были шутками. Педик. Это слово эхом отзывалось в его голове. Он уже чувствовал, как отвращение пробирается под кожу, хотя Сухо и не высказывал этого вслух. Сиыну хотелось разорвать себя на куски и раствориться в ничто. Наверное, это жалость. Да, это вполне логично. У Сухо нет никакой причины быть здесь. Просто моральный долг с его стороны — проводить время с этим одиноким чудаком из школы. Он почувствовал себя глупо. Так же, как в коридоре, слушая, как его родители спорят о его существовании. Чувствовал себя глупо за то, что надеялся. Глупо за то, что думал, будто его могут увидеть, хотя бы на секунду, не приняв за что-то сломанное. Чем он и был. Так что он сидел там, в полумраке, стараясь не чувствовать этого. Боль. Желание. Унижение. Комната теперь казалась меньше. Даже воздух казался другим, тяжелее, как будто стены тоже затаили дыхание. Он все еще чувствовал Сухо рядом с собой, настолько близко, что их колени касались друг друга, когда кто-то из них поворачивался, но ощущения уже не были прежними. Телевизор снова замигал, и свет от него отбрасывался. Сиын глупо задался вопросом, как бы это выглядело, отражаясь от лица Сухо. Вместо этого Сиын уставился на свои руки: ногти по-прежнему обкусанные до крови, суставы по-прежнему поцарапанные и забинтованные с раннего утра. Если бы он заговорил сейчас, он бы сказал что-нибудь глупое. Если бы он посмотрел сейчас, он бы сломался. Поэтому он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он потянулся за пультом и прибавил громкость на одно деление — достаточно, чтобы притвориться, будто тишины и нет. На экране два персонажа смеялись над чем-то, чего он не понял. Их голоса были мягкими, теплыми и спокойными. Сухо пошевелился рядом с ним, может, чтобы что-то сказать, а может, и нет. Сиын не спросил. И свет от телевизора то появлялся, то исчезал, пока все не слилось в одно: свет, звук дыхания Сухо и боль в груди.