игра.

***

      москва 1998-го года задыхалась от предчувствия перемен - город был обклеен плакатами с волевым лицом александра белова: «закон. порядок. справедливость». саня рвался в государственную думу, стремительно меняя кожаную куртку на безупречный итальянский костюм, а «стрелки» в промзонах на светские банкеты в «метрополе». он учился говорить правильно, держать спину ровно и смотреть в камеры с той долей праведного гнева, которая так нравится электорату. в офисе на цветном пахло дорогим кофе, кожаной обивкой и свежей типографской краской - валера, живой, здоровый и непривычно гладко выбритый, вертел в руках макет предвыборной листовки: его мощная фигура в строгом пиджаке выглядела как скала, об которую разбивались любые сомнения. — сань, ну лицо у тебя тут… как у святого. почти верится. — надо, чтобы верилось всем, валер, время такое. либо мы в думе, либо мы в тираже, либо нас легализуют, либо нас закатают в бетон конкуренты или само государство. третьего не дано. витя пчёлкин сидел в углу, закинув ноги на полированный журнальный столик. Он ритмично крутил в пальцах золотую зажигалку...открыть-закрыть, щелк-щелк... этот звук в звенящей тишине кабинета действовал саше на нервы хлеще зубной боли. однако пчёла выглядел как всегда: стильно, дерзко, с легкой усмешкой на губах, но за этой маской пряталась липкая тревога - он то и дело бросал взгляд на пустующее кресло рядом с собой. кресло космоса. витя кожей чувствовал эту пустоту. ему не хватало дурацких шуток холмогорова, его длинных рук, которые вечно норовили по-хозяйски лечь Вите на плечи, его искрящейся, пусть и не всегда здоровой энергии и было очевидно одно - без коса в этом кабинете становилось слишком холодно и слишком… правильно. — где космос? коротко спросил белов, наконец в упор взглянув на пчелу, что успел напрячься как струна. — дома, наверное. вчера на дне рождения у кого-то перебрал, отравился. — «отравился». передай своему другу: если он на завтрашней встрече с прессой появится с «заложенным носом» или начнёт нести ахинею про инопланетян, то я его лично в кащенко сдам. нам сейчас скандалы не нужны, понял, пчёла? мы на пороге большой игры, а твой холмогоров тянет нас в подворотню. он кивнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. ему хотелось крикнуть, что космос не «его», что они одна бригада, но он промолчал, потому что знал: саня прав, и потому что в глубине души космос действительно был только «его». его крестом, его болью и его единственным светом в этом сером мире. витя приехал в гости без звонка. в квартире холмогоровых теперь пахло тленом, а академический уют смешивался с грязным бытом наркоманского притона. — кос? он нашёл его в спальне. окна были плотно зашторены, а сам космос сидел на ковре, прислонившись спиной к кровати - перед ним на столе был рассыпан «белый» и… веером лежали засаленные карты. холмогоров медленно поднял голову. глаза как два черных бездонных колодца. ну и жуть. — о, витюша… пчёлка прилетела… витя не выдержал. он подошел вплотную, опустился на колени прямо в этот мусор и карты - его движения были резкими, но когда он протянул руку, чтобы обхватить лицо космоса, пальцы коснулись кожи почти невесомо. большим пальцем он вытер след белого порошка под носом друга, задержавшись на его губах чуть дольше, чем позволяли приличия. — ты что с собой делаешь, чудовище? его голос дрогнул, выдавая всю ту нежность, которую он так тщательно прятал под маской циничного банкира, а космос вдруг подался вперед, утыкаясь лбом в плечо вити. он дышал тяжело, с хрипом, и пчёлкин почувствовал, как его собственный пиджак намокает. холмогоров плакал, беззвучно, одними плечами. — вить, я всё проиграл… всё. и даже больше. я в яме, пчёлка, в такой яме, что дна не видно. пчёла прижал его к себе, зарываясь пальцами в спутанные темные волосы - от космоса пахло «фаренгейтом», табаком и каким-то безнадежным отчаянием, но для вити этот запах был дороже любого парфюма. он закрыл глаза, на мгновение позволяя себе просто чувствовать это хрупкое, изломанное тело в своих руках. — триста тысяч, вить… они к отцу придут. блондин заставил его поднять голову - он взял лицо космоса в свои ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — послушай меня внимательно, кос - ты сейчас идешь в ванную, я сам тебя отмою, если надо, потом ты выпьешь кофе, и мы поедем ко мне. ты не вернешься в эту квартиру, пока я всё не решу, слышишь? космос смотрел на него с такой собачьей преданностью и надеждой, что у пчелы защемило в груди. — почему ты это делаешь? саня бы меня уже зарыл. он горько усмехнулся и после медленно провел ладонью по щеке космического чудовища, очерчивая линию челюсти, и на секунду прижал ладонь к его губам. — потому что я идиот, космос юрьевич, и потому что без тебя мне в этой думе делать нечего. и в этой жизни тоже. он придвинулся ближе, так, что их дыхание стало общим, а космос замер, боясь спугнуть этот момент - витя мягко, почти осторожно, коснулся своими губами его лба, а потом кончика носа. это не был поцелуй любовников в обычном понимании, это была клятва. безмолвное обещание вытащить из любого ада. — вставай. витя рывком поднял его на ноги. космос покачнулся, и пчёла тут же подхватил его за талию, прижимая к своему боку. — держись за меня. просто держись.

***

      вечер опустился на москву. пчелкин сидел в «мерседесе», глядя на светящиеся окна офиса. пока в бардачке лежал ключ от сейфа - пчёлкин знал, что идет на преступление против «семьи», но когда он вспоминал, как космос в душевой кабине цеплялся за его руки, боясь остаться один в своем бреду, страх отступал. витя вспомнил, как полчаса назад он вытирал космоса полотенцем, а тот, обессиленный и трезвеющий, вдруг перехватил его руку и прижался к ней щекой. «пчёлка, не уходи только». и витя не ушел. он никогда не сможет уйти. он достал мобильник. — валер? прикрой меня завтра перед саней. скажи, что я поехал по точкам… да, срочно. положив трубку, он посмотрел на свое отражение: он знал, что ставит на кон всё - дружбу с беловым, свое положение и саму жизнь. но глядя на спящего на заднем сиденье космоса, бледного, измученного, но живого, он понимал, что эта ставка была единственно верной. в 1998 году рушились банки и судьбы, но пчёлкин твердо решил: что бы ни случилось с рублем или со страной, его главная ценность останется при нем, даже если за это придется заплатить самую высокую цену. пчёла впервые за долгое время почувствовал, что готов к этой войне. за космоса. за них. до самого конца.