Обычные люди

14 августа Передо мной два пути. Один из них яркий, с густой зелёной травой, переходящей в золотистую дорожку из аккуратно уложенных цветов и подстриженных кустов. Деревья растут повсюду, плодоносящие и живые. Жизнь. Эта дорожка кипит жизнью. Повсюду прыгают кролики, белки карабкаются по деревьям, гармонично щебечут птицы. Светит солнце, заставляя золотую дорожку искриться. Это красиво. Это заманчиво. Это идеально. Это — всё, чего я когда-либо хотела. Я чувствую фруктовый аромат, исходящий от деревьев, и он манит, зовёт к себе… Порыв ветра обращает моё внимание на другой путь. Он тёмный, пустой и холодный. Деревья сгнили, обветшали и почти разваливаются. Смерть. Эта дорожка пахнет смертью и ужасом. Тропинка усеяна грязью и надгробиями, и это невероятное и всепоглощающее зловоние проникает мне в нос и оседает там. Солнца нет. Неба нет. Здесь нет ничего, что могло бы указать мне путь… И всё же я делаю шаг навстречу. — Не делай этого, — шепчет белка испуганным голосом. — Не иди этой дорогой. Это тяжело. Иди этим, он легче. Я слишком рациональна, чтобы слушать говорящую белку, во сне или нет. Так что я выбираю второй путь, потому что когда я думаю об этом, то понимаю, что мёртвая сторона, несмотря на то, что выглядит ужасно, неизбежно будет лучше… и так оно и есть. Здесь ничего не нарушит мою концентрацию, и в глубине души мне нравится идти по менее протоптанной дороге. Я не знаю, что направляет мой путь, но я иду. Я натыкаюсь на книгу. Это моя книга по чарам с первого курса. Я с энтузиазмом тянусь к ней и обнаруживаю, что стою на кухне в доме своего детства с упакованными школьными вещами, готовая впервые отправиться на платформу 9 и ¾. — Ты должна быть лучшей, Гермиона, — настаивает мой отец. — Ты не такая, как они; ты не знаешь столько, сколько знают они; это недостаток, поэтому ты должна быть лучшей. Грейнджеры стремятся к совершенству. Сделай так, чтобы мы с твоей мамой, упокой её душу, гордились тобой. Я всю свою жизнь стремилась к тому, чтобы мой отец гордился мной, и почему-то, что бы я ни делала, мне всегда кажется, что делаю недостаточно. Я чувствую себя разочарованием, хотя сделала так много в свои двадцать один. Видишь ли, мы всегда были с отцом вдвоём. Моя родная мать умерла при родах, а он женился снова, когда мне было пять. Думаю, он иногда винит меня в смерти матери… и смотреть на меня ему грустно, потому что я очень на неё похожа… он сказал об этом, когда мне исполнилось восемнадцать. Оторвавшись от книги, я потеряла интерес к чтению… так что я продолжаю идти прочь от воспоминаний и понимания, что наши отношения с отцом всегда были натянутыми. Затем я натыкаюсь на закрытый конверт с моим именем, написанным знакомым почерком. Я знаю, что это; это письмо всё ещё лежит на моём столе. Но как оно попало сюда? Мои руки касаются текста, и я возвращаюсь в ночь гибели Волдеморта. Я стою на Астрономической башне с Роном и Гарри; мы трое избиты, в синяках, но торжествующе улыбаемся. Дверь открывается, и внутрь входит Джинни с Драко и Пэнси — один из которых ещё некоторое время назад тайно перешёл на другую сторону, а другая вернулась сражаться, хотя сначала не хотела иметь ничего общего с войной. Первым вздыхает Гарри: — Мне нужны каникулы. Один за одним мы теряем самообладание и начинаем смеяться, кроме одного, расплывшегося в ухмылке. Первым уходит Рон, за ним следуют Джинни и Гарри, рука об руку. Пэнси задерживается ещё на мгновение, но, увидев своё отражение и решив, что ей нужна ванна, направляется прямо в ванную старост. Драко и я стоим молча. Когда мы не спорим, мы молчим; это всегда было так. Но затем я чувствую его пальцы, которые слегка касаются моих, прежде чем нежно взять меня за руку. Я удивлённо смотрю на него, но он уставился прямо перед собой, собранный и серьёзный, как будто наши руки не сплетены, как будто не чувствует жара между нами. Так что я тоже стою там ещё долго, пока он не прочищает горло. — Грейнджер, — его голос очень мрачный. Поражённая, я поднимаю на него взгляд. — Да? — У тебя на подбородке грязное пятнышко. Я думаю, это было началом… чего бы то ни было между нами. Через две недели Министерство взяло под контроль дементоров. Через месяц его родители предстали перед судом. Через неделю они были признаны виновными. На следующее утро, прежде чем им успели применить поцелуй, их обоих нашли мёртвыми в камерах. Две недели спустя Малфой-мэнор был снесён. Через год, после обоюдного и мирного расставания с Роном, я получила сову от Драко, который не выходил на связь с той ночи на Астрономической башне, и он предлагал мне работу финансового аналитика. Он хотел, чтобы я помогла ему в ужасном процессе исправления коррумпированной кредитной компании его отца, и был готов платить мне более ста тысяч галлеонов в год, что является непомерной суммой. Спустя три дня долгих раздумий и непрекращающихся расспросов Пэнси: «Сколько он тебе платит?» я согласилась на условия. Это соглашение воскресило… всё, кем мы друг другу были. Я отодвигаюсь от записки и, с небольшим сожалением, отворачиваюсь, почти убегая. Я чуть не поскальзываюсь на воде, но всё равно ухитряюсь упасть на колени. Мои колени. Я стояла на коленях, когда Драко коснулся моей руки в следующий раз. Я только что поссорилась с бывшим парнем во время корпоративной рождественской вечеринки. Расстроенная и ослеплённая яростью, я влетела прямо в него и упала на колени. Конечно, тогда я не знала, что это он. Я подняла глаза, чтобы извиниться, и увидела Драко, стоящего с протянутой рукой и ждущего, когда я приму её. Это было самое захватывающее зрелище, которое я видела, было ощущение, будто я нахожусь в трансе. Я медленно приняла его руку, и он поднял меня на ноги. — Ты в порядке? — Да. Той ночью мы впервые переспали. Только что мы возвращались на вечеринку после того, как я заверила его, что со мной всё в порядке, а в следующую секунду он уже тащил меня в один из залов заседаний, поднял на руки, усаживая на стол, и трахал изо всех сил. Это было поспешно, безудержно, и это был самый раскрепощающий опыт в моей жизни. Весь этот опыт был как в тумане, который я не могу списать ни на какое количество алкоголя, эта буря чувств с головы до ног, которая заставила меня захотеть большего. Он был не похож ни на одного другого мужчину, с которым я была: сильный, солидный, сдержанный и загадочный. Когда он касался меня, моё тело загоралось. Когда мы были вместе, это было не похоже ни на что другое. И когда это закончилось, моё тело скучало по нему. Оно всё ещё в какой-то степени скучает по нему по сей день. Конечно, мы не говорили о той ночи. Он пытался обсудить это со мной дни спустя, но я не хотела услышать слово «ошибка», срывающееся с его губ, поэтому не позволила ему ничего сказать. У нас были собрания в этом зале следующие два месяца, и каждый раз моё лицо пылало. Я вскакиваю на ноги и убегаю. Мне больше не нравится этот сон. Он заставляет меня думать о тех вещах, о которых я не думала годами. Чувствовать то, что не ощущала годами. И это причиняет боль. Больно, что я так сильно к нему привязана, даже в глубине своих снов. Я бегу и бегу, пока больше не могу дышать, и понимаю, что, как бы долго и упорно я ни бежала, он всегда будет рядом. Это осознание только заставляет меня бежать сильнее. Я бегу и бегу, пока всё, что я вижу, не становится розовым… Розовым? Реальность приходит медленно. Тёплый ветерок в комнате колышет покрывала, которые меня окружают. Прохладные простыни ласкают мою кожу, и я потягиваюсь, вытягивая руки и ноги до упора, прежде чем принять сидячее положение. Моргая, медленно обвожу взглядом спальню в поисках чего-то странного. Ничего. Я потираю глаза ото сна и разминаю костяшки пальцев. Я чувствую себя довольно хорошо. Какой вообще день? Лёжа в постели, я слышу, как ремонтники подрезают кусты, подстригают кустарники и газон перед нашей квартирой. Слышу, как люди болтают о чём-то своём. Я слышу звуки машин, колокольчиков, свистков и закрываю глаза, наслаждаясь шумом обычной субботы в Лондоне. Но затем меня резко прерывает стук в дверь. — Почему ты стучишь? — я слышу заглушённый голос Пэнси снаружи. — Потому что… Она прерывает Джинни: — Просто открой чёртову дверь. — И прежде чем я успеваю рассмеяться над их нелепой перепалкой, дверь открывается, и входят красиво одетые Пэнси Паркинсон и Джинни Уизли, которая всё ещё в пижаме и зевает. Когда она видит меня сидящей, они обе улыбаются. — Ты проснулась! Я приподнимаю брови. — Да, спасибо, что заметила. Пэнси показывает мне язык в ответ. — Как по-детски, — я потираю ноющий бок и морщусь, когда чувствую лёгкую боль в спине, а в животе начинает урчать. Я не обращаю на это внимания, но Джинни приподнимает бровь, потому что слышит это. — Прошлой ночью мне приснилась куча странных снов, но последний был забавным. Джинни сидит на моей кровати, а Пэнси роется в моём шкафу, как будто выбирает для меня одежду. Я останавливаюсь на мгновение, смотрю на неё как на сумасшедшую и качаю головой. Зачем беспокоиться, Пэнси и в самом деле чокнутая. — О чём он был? — с любопытством спрашивает Джинни, направляя палочку на мои волосы и собирая их в аккуратный хвостик. Я бросаю на неё безумный взгляд: что, черт возьми, она делает? — Ну, первые сны были воспоминаниями из моей жизни, но последний… это было смешно. Меня вырвало после ужина, и, когда мы пришли домой, я сделала семнадцать тестов на беременность, и все были положительными, — я хихикаю, качая головой от нелепости этого сна. — Поэтому мы пошли в ванную, и ты дала мне зелье, прочитала какое-то заклинание, и палочка загорелась розовым, и ты сказала, что я и правда беременна. — Когда я закончила, я уже смеялась. Пэнси бросает джинсы и рубашку на мою постель и смотрит на Джинни широко раскрытыми глазами. — Какого… — Я говорила тебе о побочных эффектах. Она усмехается: — Ну, могла бы и уточнить, Джин… ты не говорила, что она проснётся с… Сбитая с толку и раздражённая тем, что они не смеются, я грубо прерываю их. — О чём, черт возьми, вы говорите? Джинни начинает спокойно гладить меня по руке: — Гермиона, это был не сон… Пэнси бесцеремонно прерывает её: — Ты залетела, подруга. Я долго смотрю в глаза Джинни, надеясь увидеть огонёк, который подскажет мне, что она разыгрывает меня. Я не вижу этого. Вообще. Она не шутит. Испытывая тошноту от новостей и всего остального, я отворачиваюсь от Джинни, и меня начинает тошнить прямо на пол. Пэнси пищит. — О, это просто отвратительно!