Обычные люди

Нет времени кричать, нет времени бежать… всё, что я могу сделать, — это подготовиться к удару, который, я знаю, приближается. Всё происходит так быстро. Я только что ушла с рокового обеда и надавила на газ, ослеплённая гневом; затем я успокаиваюсь и замедляюсь, думая в первую очередь о безопасности ребёнка. В уме составляю список дел на сегодня: принять дородовые витамины, сходить в книжный и купить все книги о беременности, найти акушера-гинеколога, рассказать Пэнси новости, пойти домой и прочитать все эти книги. Но забавно, как жизнь умеет прерывать все наши планы. За мгновение до этого раздаётся отчётливый визг шин. Удар с пассажирской стороны, жестокий хруст металла о металл — и мою машину бросает в бесконтрольное вращение. Я вцепляюсь в руль изо всех сил, пока машина кружится и переворачивается по всей дороге. Кувырок вперёд. Моя голова с силой ударяется о раскрывающуюся подушку безопасности, сила удара отправляет мой череп прямо в окно, которое почти мгновенно разбивается вдребезги. Откат назад. Кажется, я слышу свой собственный крик. Люди говорят, что мгновение между жизнью и смертью — самое ясное. Я много слышала об этом от Гарри, который был к смерти ближе всех, кого я знаю. Я стараюсь быть не из тех, кто переживает из-за мелочей или спорит о любопытных тайнах мира. Если бы я позволила себе, я уверена, могла бы стать таким человеком. Жизнь прямо сейчас — это именно то, что есть: жизнь. Я не принимаю её как должное, не больше, чем кто-либо другой в моём возрасте, но я не уделяю ей достаточно внимания. До этого момента. Кружась и теряя контроль над собой, я вижу всё мутно, и хотя знаю, что солнце светит, я ничего не вижу. Всё, что я могу, — это держаться изо всех сил. Я не религиозна, но пока меня кружит, я молюсь. Я молюсь, чтобы этого ребёнка сохранили в безопасности. Теперь мне всё ясно. Да, этот ребёнок — ошибка, но, думаю, в глубине души я всегда планировала его оставить. Я думаю, мой разум наконец догнал моё сердце. А потом всё заканчивается, и по моему телу разливается бесконечное онемение. Часть меня кричит от боли, но я слишком ошеломлена, чтобы понять, от чего именно. Стоная, я делаю несколько прерывистых вдохов, пытаясь успокоиться. Стекло везде, я покрыта осколками, которые ярко светятся на солнце. Чёрт. Ярко… и я не могу не думать, что сейчас не может быть так солнечно. Это не важно, я просто счастлива быть живой. Мне даже не нужно оглядываться, чтобы понять, что моя машина разбита. Это тоже не важно. Ничего не важно, кроме безопасности этого ребёнка. И надо же, именно в тот момент, когда я решаю оставить этого ребёнка, случается нечто подобное, и теперь я застряла на перекрёстке со слезами, которые не могу пролить, и кусочками стекла в волосах. Мне требуется всё, что у меня есть, чтобы оставаться спокойной. Я не могу думать ясно ни о чём, кроме этого ребёнка. Я не волнуюсь о себе. Я волнуюсь только о ребёнке… и осознаю, что думаю как мать. Чувствую себя как мать. Я — мать. Поэтому ради этого ребёнка я заставляю себя оставаться спокойной, сидеть здесь и дышать. Вдох и выдох. Рыжий мужчина подбегает к моему разбитому окну, и я сразу задумываюсь, не связан ли он с Уизли. — Вы в порядке? Вдох. Выдох. Я замечаю, что на тротуаре начинает собираться толпа. Оставайся спокойной, Гермиона, оставайся спокойной. — Да, — говорю я медленно. — Думаю, да. Моя голова болит. Он прижимает салфетку к моей голове, немного щиплет, и я вздрагиваю. — У вас идёт кровь. Как вас зовут? — Гермиона… Гермиона Грейнджер. — Что ж, жаль, что мы не могли познакомиться при более приятных обстоятельствах. Я Тед, инструктор по йоге, и сейчас лучшее, что вы можете сделать, — это сохранять полное спокойствие. Моя жена вызывает помощь. Он говорит как инструктор по йоге, и я могу не знать его, могу никогда больше его не увидеть, но прямо сейчас я рада, что он со мной. В нём есть что-то утешительное и обнадёживающее — в его присутствии, в его голосе. Я чувствую, как расслабляюсь рядом с ним, на мгновение закрывая глаза, с рукой на животе. — Хорошо, я спокойна. Вдох. Выдох. Худая блондинка подбегает к окну с телефоном у уха, говоря довольно взволнованно: — Оператор спрашивает, есть ли у вас какие-то хронические заболевания, мисс… — Шелли, дорогая, её зовут Гермиона… и мы сохраняем спокойствие. — Да, спокойствие, — она глубоко выдыхает и начинает спокойнее, хотя её голос дрожит. — Все в пути. Гермиона, у тебя есть какие-то хронические заболевания, о которых им нужно знать? — Я на девятой неделе беременности. Шелли громко ахает. Самообладание Теда на мгновение ломается, когда он бормочет: — Чёрт возьми. Хорошо сказано, Тед, хорошо сказано. Я тоже так думаю. Он восстанавливает своё спокойствие, и я благодарю Мерлина за это, потому что если он его потеряет, то я тоже. — Ладно, мы всё ещё сохраняем спокойствие, договорились? Да, я буду спокойной. Я вдыхаю и выдыхаю, прикрываю глаза, чтобы замедлить сердцебиение. Я буду спокойной. Не психовать. Я слышу стук каблуков Шелли о тротуар, когда она отходит сказать оператору то, что сказала я, и, думаю, они дают ей совет. Тед всё ещё твёрдо прижимает салфетку к моей голове. Тишина. Я не выдержу сейчас тишины. Мне нужно, чтобы кто-то поговорил со мной. Поговорил со мной и отвлёк от этого. — Тед, — говорю я дрожащим голосом. — Можешь сказать, что произошло? — Мы были прямо за тобой. Я даже не увидел другую машину до того, как она проехала на красный и ударила тебя. Думаю, тот парень пьян. Он сейчас сидит, согнувшись на своём сиденье; я думаю, кто-то следит за ним, чтобы он не ушёл. Шелли быстро возвращается. — Они сказали, чтобы ты не двигалась, пока они не приедут. Есть кто-то, кому ты хочешь позвонить? — У меня нет номеров в памяти, — так плавно, как могу, я тянусь к карману и достаю телефон. — Но у меня есть телефон. Выдыхая с облегчением, я включаю телефон. Две полоски зарядки. Спасибо Мерлину. Мои пальцы дрожат, когда я нажимаю кнопку 2 для быстрого набора Джинни, но быстро нажимаю вызов и прижимаю телефон к уху. Мои глаза снова пробегают по разбитой машине, и я стараюсь не паниковать. Я должна дозвониться. Я просто обязана. Толпа наблюдателей растёт. Я слышу невнятные крики. Внезапно я чувствую, что задыхаюсь. Тед шепчет: — Спокойно, оставайся спокойной. Я просто киваю, хотя чувствую, что теряю контроль. — Может, мне стоит позвонить за вас, Гермиона, — говорит Шелли. — Может, у тебя какая-то травма головы или внутреннее кровотечение, или ещё что-то. Ты уверена, что в порядке? О, так Шелли теперь врач? — Со мной всё в порядке, хорошо. Я спокойна… — я бы хотела, чтобы Джинни взяла чёртову трубку. — Вы, вероятно, в шоке. Я знаю, что я в шоке. Я не чувствую ничего, кроме тупой боли в голове, где Тед держит салфетку. — Шелли, не сейчас, ладно? Мы пытаемся сохранить её спокойствие, а не будоражить голову идеями, которые не можем доказать, любовь моя. — Ты прав. Наконец я слышу, как Джинни приглушённо говорит «алло». Она на свидании, я знаю, но я мгновенно чувствую облегчение от того, что могу поговорить с кем-то знакомым. — Джин, это я. У меня… Конечно, она перебивает меня. — Гермиона, ты рассказала отцу… — Да. Скорее прокричала это, — я качаю головой и перехожу сразу к делу. — Но сейчас меня это не волнует, серьёзно, я попала в аварию, и я в машине. Мне нужно, чтобы ты приехала как можно быстрее, потому что у меня кончается самообладание, и я сойду с ума. Джинни начинает паниковать. Я слышу это в её голосе и дыхании. — Какого чёрта! Где ты? Я открываю рот, чтобы ответить, но осознаю, что со всем волнением, вращением и переворачиванием я понятия не имею, где я. Оставаться спокойной. Просто оставаться спокойной. Джинни кричит: «Гермиона попала в аварию!» — что нисколько не помогает мне оставаться спокойной. Вместо этого я закрываю глаза и медленно говорю: — Перестань кричать, Джин, я отдам телефон парню по имени Тед, и он даст направление сюда, ладно? — Ладно, просто держись, хорошо? — Я не умираю, — это последние слова, которые я говорю Джинни перед тем, как передать телефон Теду. Я сохраняю дыхание ровным и спокойным, пока слушаю, как он рассказывает взволнованной Джинни, как добраться. Когда он кладёт трубку, он возвращает мне телефон, слегка усмехаясь. — Ваша подруга очень взволнована. — Да, она переживает за меня. — Очевидно. Вы в порядке? — Да, — я пытаюсь не паниковать. Я слышу сирены, и моё напряжённое тело немного расслабляется. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Тед отходит, и на его месте, словно ангел передо мной, оказывается пожарный. Он немедленно опускается на колени. — Вы в порядке? Немного нервно я отвечаю: — Да, я в порядке. Голова болит, но мне нужно узнать, в порядке ли мой ребёнок. Он свистит кому-то: — Принесите это. — Он снова смотрит на меня. — На каком вы сроке? — Девять недель. — Хорошо, — он аккуратно надевает на меня шейный корсет, расстёгивает ремень безопасности и медленно, осторожно вытаскивает меня из машины и кладёт на носилки. Он начинает пристёгивать мои ноги, чтобы обездвижить на случай серьёзной травмы. Он проверяет машину, а затем, вот так просто, исчезает. Его быстро сменяют два медика. Страх и паника пронзают мою грудь, и мне кажется, что я больше не могу дышать. Я больше не вижу никого знакомого. Тед и Шелли ушли. С того места, где я лежу, я могу видеть всю серьёзность аварии. Моя машина… моя машина полностью уничтожена. Пассажирской стороны больше нет. Она смята до неузнаваемости. Начинается хаос. — Мне нужно, чтобы вы ответили на несколько вопросов… — Расступитесь, люди. Нам нужно оценить место… — Какой срок… — Ваше имя… — Есть резкие боли в животе? Моя голова раскалывается не только от боли, но и от резкого скачка тревоги. Я на краю. Это была очень серьёзная авария. Мне говорят, что мне очень повезло. Многие в таких авариях выходят не так легко, как я. Они удивлены, что у меня не сломано ни одной кости. Но как там ребёнок? Я не могу позволить себе думать так, не сейчас, особенно когда я ничего не знаю наверняка. Я хочу кричать и ругаться, и сказать им, чтобы они поторопились и везли меня в больницу, но каким-то образом мне удаётся отвечать на вопросы фельдшера, пока второй вызывает по рации ближайшую больницу. На моих локтях, голове и коленях есть ссадины, но они ничего не узнают, пока не сделают УЗИ. Я вздрагиваю, но сохраняю спокойствие, когда они обрабатывают порезы и царапины перекисью и накладывают повязки, а на рану на голове, которую, вероятно, нужно будет зашивать, кладут лёд. Я думаю о более волшебном средстве… о том, которое не требует швов. Я закрываю глаза, чтобы облегчить головную боль, и вскоре чувствую руку на плече. — Я здесь, — Джинни забирает у меня лёд с головы, и мне хочется разрыдаться от облегчения, которое я чувствую. — Я здесь, хорошо? Просто позволь им делать их работу. Я позвонила Пэнси, и она встретит нас в больнице, хорошо? Я просто киваю и наконец позволяю слезам течь по щекам.