Уинтерфилд

Маленькое поле Короткое лето Ольденланта начинает угасать в ту пору, когда страны по ту сторону границы еще вовсю наслаждаются зноем. Ждать наступления зимы, чтобы начать подготовку к холодам, здесь считается непозволительной роскошью, поэтому северяне достают и чистят меховые одежды, едва утренний воздух становится прохладным. С приходом осени в домах начинают топить камины и печи, а на ужин подают обжигающе горячий суп. Тот самый «инцидент» произошел осенью, когда температура уже заметно упала. Утренние государственные дела были завершены, и Гизель с Ленсли разошлись по своим делам. Распорядок дня Гизеля почти не менялся: закончив с официальной частью, он отправлялся либо в библиотеку, либо в лабораторию, где погружался в чтение или магические исследования. Распорядок Ленсли, напротив, каждый день был разным. Иногда он ухаживал за растениями в оранжерее, иногда посещал собрания священников или рыцарский орден, чтобы лично поучаствовать в тренировках и поднять боевой дух, а иногда принимал гостей, просивших об аудиенции. Гизель по натуре не слишком любил светские встречи, а Ленсли справлялся с приемом гостей гораздо искуснее, поэтому со временем даже те, кто прибывал к Великому герцогу, стали искать встречи с Ленсли. В гостиных замка Лаудкен, где раньше обычно царила тишина, в последнее время всё чаще слышались голоса людей. Гизель и сегодня следовал своему привычному графику. У правителя Севера и прославленного мага было множество интересов, но в последнее время его больше всего занимали технологии транспортировки грузов. Земля на севере бесплодна, а зимы долги, поэтому продовольствие и многие другие ресурсы приходится ввозить извне, из-за чего расходы на перевозку составляли внушительную сумму. Чем выше стоимость транспортировки, тем сложнее не только импортировать товары, но и экспортировать северные ресурсы. Поэтому он без устали проводил эксперименты, пытаясь найти способ уменьшить трудозатраты и расходы на перемещение грузов. — Что ж, приступим.  — Да, Ваша Светлость. Сегодня он завершил подготовку к испытанию нового заклинания. Цель эксперимента была предельно ясна: если получится радикально уменьшить объем и вес предметов, а затем восстановить их, расходы и усилия на транспортировку также радикально сократятся. На первый взгляд это казалось простым делом, но магия, способная изменять только размер предмета, полностью сохраняя его качественные характеристики, до сих пор никогда не приносила идеального результата. Однако формула, составленная в ходе последних исследований, обещала высокую вероятность успеха, и Гизель встал перед магическим кругом в несвойственном ему приподнятом настроении. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Низкий голос, с мерной скоростью произносящий заклинание, поплыл по лаборатории. Когда магический круг ярко вспыхнул, придворные маги, наблюдавшие за процессом, заволновались и издали негромкие возгласы восхищения. Свет круга становился всё ярче и масштабнее, пока наконец не стал настолько ослепительным, что всё вокруг исчезло в мощном сине-белом сиянии. Люди закрывали лица руками или рукавами, спасаясь от слепящего блеска. С окончанием заклинания свет постепенно угас. Все поспешно открыли глаза, чтобы оценить состояние предмета. Гизель также немедленно посмотрел на вещь, лежавшую перед ним. Помолчав мгновение, он пробормотал, словно спрашивая самого себя: — …Неудача? Его голос звучал неуверенно. Предмет не стал настолько маленьким, насколько планировалось, но и сказать, что он остался в точности таким же, как до заклинания, было нельзя. «Что именно изменилось?» Гизель слегка нахмурился, пытаясь найти отличия. Однако вскоре он почувствовал странную атмосферу. Маги, стоявшие вокруг круга, смотрели вовсе не на предмет, а на него самого. Оглядевшись, Гизель понял, что что-то действительно пошло не так. Угол обзора на все вещи вокруг изменился. Ларкоф, глава придворных магов, заговорил первым: — Ваша Светлость, Вы… Гизель посмотрел на свои руки. В глаза бросились пальцы, ставшие заметно короче, чем были до произнесения заклинания. — Не предмет, а Вы сами… уменьшились, Ваша Светлость. — …Вот как. Даже голос изменился. Слуга поспешно принес зеркало. Гизель бесстрастно посмотрел на свое отражение. В зеркале Гизель Зибендад выглядел как насупленный ребенок лет пяти-шести, как ни посмотри. Гизель сидел на высоком стуле, где его ноги не доставали до пола, и молча анализировал проваленный эксперимент. Хотелось верить, что это просто неудача, но ситуация оказалась неожиданно затруднительной. «Я всего лишь пытался уменьшить размер объекта эксперимента, но почему изменилось биологическое состояние заклинателя? Где именно возникла ошибка…» Стоит ли считать удачей, что он регрессировал до стадии, позволяющей нормально мыслить и общаться? Маги высокого уровня могут менять облик с помощью магии трансформации, но это лишь иллюзия, обман зрения. Настоящее же управление возрастом или временем — опасная дисциплина, к которой нельзя прикасаться безрассудно. Маги, участвовавшие в исследовании, сошлись во мнении: это была непредвиденная ситуация, и при худшем раскладе он мог либо мгновенно состариться, либо превратиться в младенца. Теперь первоочередной задачей придворных магов стало возвращение Гизеля Зибендада в исходное состояние. Обсудив, как поступить, маги пришли к выводу, что попытка скрыться только осложнит ситуацию. Было решено объяснить это тем, кто не силен в магии, что произошел рядовой несчастный случай, который может случиться с каждым, и искать решение за кулисами. Гизель, погруженный в раздумья и подпирающий щеку кулаком, спросил стоящего рядом слугу: — Сообщили ли об этом Великой герцогине?  — Да. Нам сказали, что Его Высочество в оранжерее, так что он уже в пути. При мысли о Ленсли он невольно вздохнул. Вид маленького ребенка с лицом великого герцога, который с серьезным видом тяжело вздыхает, со стороны казался забавным, но сам Гизель этого совершенно не осознавал. У любой задачи есть решение, и в процессе его поиска неудачи всегда чередуются с успехами. Он был уверен, что найдет выход и в этот раз, но скрыть нынешнюю оплошность было невозможно. Как же Ленсли удивится, увидев его таким? Он ведь согласился на предложение руки и сердца, полагая, что обретает опору на всю жизнь, а теперь его супруг совершил такую нелепую ошибку. Гизель, который хотел быть для Ленсли безупречным партнером и правителем, испытывал смущение, какого не знал с самого рождения. Просто его истинные чувства не отражались на лице настолько явно, чтобы окружающие могли их заметить. — Ваша Светлость! Вскоре по замку эхом разнесся тревожный голос. Послышался звук быстро бегущих ног. Слуги, сопровождавшие Великую герцогиню, тоже бежали следом за Ленсли, из-за чего в коридорах дворца на мгновение воцарился шум. Вбежав в кабинет, запыхавшийся Ленсли остановился перед Гизелем. Его короткие золотистые волосы, аккуратно причесанные утром, были растрепаны. Гизель постарался придать лицу максимально спокойное выражение и посмотрел снизу вверх на своего супруга. Лицо Ленсли, который обычно был на голову ниже, теперь оказалось где-то далеко вверху. С выражением лица, полным нескрываемого потрясения, он, не мигая, пристально смотрел на Гизеля. Наконец Ленсли осторожно спросил: — Ваша Светлость… это Вы?  — Перед Вами именно тот Гизель Зибендад, которого Вы знаете.  — С Вами всё в порядке? Никаких проблем?  — Я в порядке. Под влиянием магии тело временно помолодело, только и всего. После короткого диалога последовало молчание, похожее на затишье перед бурей. Ленсли медленно прикрыл рот рукой, а затем, словно не выдержав нахлынувших чувств, воскликнул: — Боже мой, что это за магия такая? Вы же просто невероятно милый! Ленсли внезапно опустился на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Теперь, когда их взгляды встретились, Гизель мог отчетливо видеть выражение лица Ленсли. Его фиалковые глаза с синеватым отливом сияли, как драгоценные камни, полные восторга. — Я бежал сюда со всех ног, думая, что случилось что-то ужасное, а Вы стали таким очаровательным… Вы ведь решили подшутить надо мной, чтобы удивить? Не знал, что Вы способны на такую милую проделку. Услышав это, Гизель быстро оглядел слуг. О причинах его превращения в деталях знали только маги-исследователи и ближайшее окружение. Остальные еще не понимали сути происходящего и просто ждали объяснений от начальства. Гизель не стал опровергать догадку Ленсли и негромко спросил: — Значит, моя шутка удалась? — Это полный успех! Я перепугался не на шутку, но Вы такой милашка. Ох, правда… На такие шутки я готов попадаться хоть несколько раз в год. Ваша Светлость, я ведь могу Вас обнять?  — Конечно.  — Ух ты! Ленсли протянул руки и подхватил Гизеля. Глаза герцога округлились от неожиданности, когда его тело внезапно взмыло в воздух. Когда в последний раз его так держали на руках? Наверное, еще в те времена, когда он рос в объятиях кормилицы. Это было так давно, что в памяти почти ничего не осталось, и для Гизеля это ощущение было в новинку. А Ленсли всё не унимался, приходя в полный восторг: — Такой легкий… Великий герцог, который казался великаном, стал таким маленьким, магия — это действительно нечто поразительное…  — …Вам настолько нравится?  — Ну конечно! Я ведь встретил Вас, когда мне уже исполнилось двадцать, и никогда не видел Вас ребенком. Разве Вам самому не хотелось бы увидеть меня в детстве? При этих словах Гизель тут же кивнул. Маленький Ленсли Малосен… несомненно, он был самым очаровательным ребенком на свете. Даже учитывая, что кровные родственники королевской семьи Корнии — особенно его сводные братья, которых Гизель теперь стер в порошок — изводили его, Ленсли сам с уверенностью говорил, что стал тем, кто он есть, благодаря любви окружающих. Если бы они могли встретиться в ту пору, Гизель бы уже тогда забрал его в Ольденлант и обручился с ним. И каждую ночь спал бы с ним в одной постели, чтобы тому не приходилось в грозовые ночи от страха искать приюта в чужих комнатах или прятаться в конюшне. — Если бы это было возможно, я бы не прочь вернуться в то время.  — Ха-ха, повернуть время вспять невозможно, но благодаря магии я могу видеть Вас таким, и это просто чудесно. И как долго Вы будете в таком облике? Кто знает. Поскольку четких сроков не было, Гизель ответил уклончиво: — Столько, сколько Вы пожелаете. Тут один из стоящих рядом придворных, не в силах больше сдерживаться, деликатно кашлянул. Ленсли, смущенно улыбнувшись, прижал Гизеля к себе еще крепче и прошептал: — Даже помолодев, вы не растеряли своего красноречия. Гизель, который всего лишь хотел выдать аварию за намеренный эксперимент и вовсе не собирался упражняться в красноречии, немного растерялся. Однако он не счел нужным объясняться и решил просто смирно сидеть на руках у Ленсли, придерживаясь роли ребенка. — Для начала я хотел бы спокойно поговорить с Вами, так что пройдем в спальню.  — Ого, прямо среди бела дня... Вижу, что разум у Вас действительно остался прежним. Но Вы уже хотите вернуться? А я бы еще полюбовался Вами. При упоминании спальни Ленсли, видимо, вообразил себе какую-то иную ситуацию и лукаво улыбнулся. Гизель снова не стал спорить и позволил Ленсли нести себя. Вернувшись в спальню и отослав слуг, Гизель, когда они остались наедине, указал на чайный столик. — Давайте сядем там и поговорим.  — Вы и правда собирались просто поговорить? Ленсли послушно усадил Гизеля на стул. Но мебель была изготовлена под стать мужчине, который был гораздо крупнее обычных людей: когда на то же место сел ребенок, над столом едва виднелось его лицо. — Это очень мило, но так разговаривать будет неудобно. В итоге Гизелю пришлось снова устроиться на руках у Ленсли, и они вместе сели в кресло. Обычно на коленях всегда сидел Ленсли, но сегодня всё было наоборот. Поскольку на улице становилось прохладно, слуги заранее разожгли камин, чтобы поддерживать тепло в спальне. Всё было как обычно — они сидели перед камином и смотрели друг на друга. За исключением того факта, что один из них уменьшился. — Итак, о чем же Вы хотели поговорить? Тон Ленсли тоже неуловимо изменился — теперь в нем звучали нотки, которыми обычно успокаивают детей. Гизель отослал всех остальных только ради того, чтобы сообщить об истинном положении дел. Великая герцогиня — его ближайший соратник, и по политическим соображениям супруг обязан знать о любых переменах в состоянии правителя. Однако, сидя у него на коленях и встречая мягкий взгляд Ленсли, который смотрел на него действительно как на дитя, Гизель передумал. Как маг, он всегда был высокого мнения о своих способностях. Пусть новая формула дала сбой, он был уверен, что скоро найдет решение и исправит ситуацию. Тело помолодело, но память, разум и магическая сила остались прежними. Ошибка будет исправлена быстро. В таком случае, стоит ли сообщать Ленсли правду и заставлять его волноваться? Если решение не найдется так скоро, как ожидается, тогда и можно будет поделиться информацией. Глядя на искренне радующегося супруга, этот мужчина, проживший жизнь без тени озорства, вдруг захотел по-настоящему подарить ему эту «шутку». — Как дела в оранжерее? — Хорошо. Я недавно достал несколько видов новых семян, чтобы посадить их в сезон, но нужно подождать и посмотреть, прорастут ли они. Часто случается, что по пути на север они приходят в негодность.  — Вот как, семена… Несмотря на малый объем, они легко портятся, так что мне стоит подробнее изучить этот вопрос. Ленсли, не мигая, смотрел на Гизеля, а затем озадаченно склонил голову набок. — Вы позвали меня в спальню, чтобы поговорить об оранжерее?  — Нет. Просто мне было неудобно, когда все вокруг на меня смотрели, поэтому я предложил уйти.  — Ну, тут уж ничего не поделаешь. Вы ведь такой лапочка! Ленсли с улыбкой слегка потянул Гизеля за щеки, затем ласково погладил их и поочередно расцеловал. Прежде гладкие и четко очерченные щеки теперь стали пухлыми, а острая линия челюсти — округлой. Гизель моргнул глазами, ставшими круглее прежнего, и Ленсли с улыбкой спросил: — Как Вам только пришло в голову так подшутить?  — Я провожу эксперимент по уменьшению размеров предметов с сохранением их свойств. Решил в качестве пробы применить это и на себе. Магия уменьшения неодушевленных предметов и магия изменения состояния живого существа — это совершенно разные вещи, и любой маг на месте Ленсли возмутился бы, услышав подобную чепуху, но Ленсли спросил без тени сомнения: — Вы правда готовы оставаться в таком виде, пока я не скажу, что мне достаточно? Скрыв тот факт, что вернуться в прежнее состояние прямо сейчас он бы не смог, даже если бы захотел, Гизель невозмутимо кивнул: — Моя работа в основном связана с умственным трудом, так что незрелость тела не является проблемой.  — Вы уже обедали? Скоро полдень.  — Еще нет. Занимаясь ликвидацией последствий ошибки, он и забыл, что подошло время обеда. Ленсли подхватил Гизеля на руки и рывком поднялся. — Сегодня я должен сам приготовить Вам обед. В последнее время я был так занят, что лишь иногда готовил ужин, а до обедов и вовсе руки не доходили.  — Мы всё обсудили, так что если Вы заняты, можете возвращаться в оранжерею.  — Нет-нет. Обедать-то всё равно нужно. Потерпите немного: сегодня я приготовлю для Вашей Светлости нечто особенное.- *** История о том, что тело Гизеля уменьшилось, мгновенно разлетелась среди всех обитателей замка. Антон, который только что узнал о ситуации, вернувшись из города по делам; Фрида, собиравшая вещи, так как через две недели ей предстояло отправиться на Оборонительный вал; Ивет, ставшая в последнее время еще более занятой из-за бесконечных встреч, — все они с самыми разными выражениями лиц смотрели на Гизеля, восседавшего в кресле. Фрида в недоумении нахмурилась: — Что это за странное увлечение? Зачем взрослому мужчине намеренно принимать облик ребенка? Неужели на старости лет захотелось, чтобы окружающие с тобой нянчились?  — Почему сразу «странное»? Не говорите так. Мне кажется, это очень мило. Ваша Светлость, не обращайте внимания. Главное, что мне нравится, разве нет? Ленсли обнял Гизеля, словно пытаясь защитить его от критики Фриды, и встал на его сторону. Ленсли был единственным, кто искренне восторгался маленьким Гизелем и ни на минуту не выпускал его из рук; реакция же остальных была, мягко говоря, неоднозначной. Антон добавил с неловкой улыбкой:  — Думаю, скоро всё вернется на круги своя. Всё-таки в теле ребенка наверняка неудобно заниматься государственными делами. — Я намерен оставаться в таком виде до тех пор, пока этого хочет Великая герцогиня. Антон замолчал. Ивет, будучи сестрой Ленсли, была настроена чуть более благосклонно:  — С помощью магии возможны действительно удивительные вещи. У Великого герцога образ человека, к которому трудно подступиться, так что возможность вызвать у людей симпатию — это не так уж плохо. «Для правителя симпатия толпы — лишь лишняя обуза», — подумал Гизель, но не стал озвучивать это, чтобы не ввязываться в бесполезную дискуссию. — Итак, прошу всех к столу. Сегодня я впервые за долгое время готовил сам. Пока они беседовали, перед каждым расставили блюда. Коронная курица Ленсли с томатами, острый и горячий суп, приправленный паприкой, бланшированные овощи и жареный картофель, соленые колбаски и легкий алкоголь в качестве сопровождения. Это был скромный, но вполне достойный званый обед. Однако еда перед Гизелем совершенно отличалась от того, что было у других. Гизель озадаченно посмотрел на свою тарелку, а затем перевел взгляд на Ленсли. Тот лучезарно улыбнулся.  — Я приготовил для Вас отдельно. Хоть сознание у вас прежнее, язык теперь как у ребенка, так что обычная еда покажется Вам слишком острой. Перед Гизелем стоял нежный суп с добавлением большого количества молока, размятое вареное яйцо, смешанное с мелко нарезанной колбаской, и красивые шпажки с овощами из оранжереи: томатами, паприкой, цветной капустой, баклажанами и оливками. Это было похоже не на еду, а на разноцветные игрушки. Пока Гизель с любопытством рассматривал блюдо, Ленсли поставил рядом маленькую соусницу и прошептал:  — Если всё съедите, будет еще и десерт. Фрида, наблюдавшая за этой сценой, снова не выдержала:  — Глядя на вас, кажется, что вы не супруги, а отец с сыном.  — Скажите хотя бы — старший и младший брат… — последовало бессильное возражение Ленсли, и обед наконец начался. Гизеля нельзя было назвать искушенным гурманом. Он не был привередлив в еде и считал, что главное — утолить голод, независимо от вкуса, но всё же у него были свои предпочтения и антипатии. Обычно запеченные овощи без особых изысков он проглатывал бы механически, не задумываясь о вкусе, но сегодня они почему-то казались вкуснее. Ленсли, словно прочитав его мысли, пояснил:  — У детей вкус гораздо чувствительнее, чем у взрослых. Даже простая еда может стать для ребенка деликатесом, если уделить чуть больше внимания процессу приготовления.  — Откуда Вы так много об этом знаете? У Вас ведь нет опыта в воспитании детей.  — Я же говорил, что часто бывал на кухне. В королевском замке полно детей любого происхождения, и я много раз видел, как они капризничают из-за еды. Ивет, наклонив голову, вставила:  — Я тоже хочу это милое блюдо. Шашлычки.  — Нельзя. Это только для детей. Для взрослых я приготовил отдельные блюда.  — Какая жадность! Неужели аппетит обязательно должен зависеть от возраста? Вы так не считаете, командир? Антон, который молча ел, не сразу нашелся с ответом на внезапный вопрос и замялся в замешательстве. Тогда за него ответила Фрида:  — Ваше Высочество герцогиня, Вы слишком его балуете. Нет нужды готовить ребенку отдельно. И я, и Великий герцог с детства ели то же самое, что ели наши отец и мать.  — О нет. Готов поспорить, что королевские повара уделяли этому особое внимание. Просто Вы, принцесса, вероятно, этого не замечали. Трудно сказать, была ли на самом деле большая разница в работе тогдашних поваров. Пока взрослые вели непродуктивные споры, помолодевший Гизель молча ел то, что ему дали. Ленсли обратился к нему:  — Ваша Светлость, Вам ведь нравится специальное меню? Гизель лишь молча кивнул. Ленсли расплылся в улыбке и погладил его по пухлой щеке, на что Фрида снова проворчала:  — Какое притворство. Не так ли, Антон?  — Э-э… Вас это стесняет? Кузина герцога была из тех людей, кто не заботился о правилах приличия даже перед правителем, но Антон, как командир гвардии, не мог принять чью-либо сторону, а потому не знал, что ответить. Фрида сегодня была необычайно придирчива к Гизелю, словно испытывала ревность. Ленсли, поначалу озадаченный, вскоре догадался о причине. «Принцессе тоже хочется, чтобы ее побаловали». День отъезда на Вал был уже близок. Даже если это ноша, взятая на себя добровольно, невозможно не испытывать опасений перед лицом наступающей зимы. Северяне проживают этот цикл всю свою жизнь. «Командиру бы тоже стоило вести себя с ней попроще». Суровый и решительный Антон Сорель превращался в полного профана, стоило делу коснуться женщин. Как человек с обостренным чувством ответственности, он не стал бы вступать в легкие отношения даже с той, кто проявляет к нему симпатию. Естественно, он вел себя осторожно перед женщиной, у которой за плечами было расторжение помолвки и которая к тому же выше его по статусу.  «Но не было бы лучше для всех, если бы он относился к Фриде или Ивет просто как к своим соратникам по ордену?» Ленсли лишь мысленно покачал головой. После обеда все вместе отправились на прогулку во внутренний двор, чтобы насладиться полуденным солнцем. Фрида, глядя на идущую впереди чету и сестру Ленсли, улыбнулась.  — Приятно видеть принцессу Ивет здесь. Великой герцогине теперь не так одиноко.  — Принцесса Ивет может скоро покинуть Лаудкен, — ответил Антон. Глаза Фриды расширились.  — Вот как? Не просто по делам, как в прошлый раз, а насовсем?  — Она подумывает о том, чтобы снова заняться делами торговой гильдии в Империи. Если понадобится, она вернется, но пока планы такие. Похоже, они обсуждали это с Великим герцогом и его супругом, так как нужно продолжать следить за ситуацией в Корнии. Фрида понимающе кивнула.  — Понятно… Если она не обосновалась в Олденланте окончательно, как Великая герцогиня, и нет иных причин, то нет смысла зимовать на Севере. Пробормотав это себе под нос, она на мгновение замолчала, а затем обернулась к Антону.  — Но я немного удивлена. Мне казалось, принцесса симпатизирует тебе.  — Вы так думали?  — Принцесса Ивет была бы неплохой партией. Ее положение на родине шаткое, но она сильна духом и, главное, пользуется благосклонностью императора. Тебе не стоит просто отпускать ее, не проявишь ли ты больше инициативы?  — Это была не та симпатия, о которой Вы думаете.  — Твой отец тоже ничего не говорит, но сильно переживает. Старший сын в семье не может вечно оставаться один. Антон молча следовал на полшага позади Фриды. Она тоже на время затихла, но снова первой заговорила:  — Помолвка была расторгнута по моей вине, так что тебе не нужно хранить ненужную верность. Если возникнет необходимость, женись первым.  — Пожалуйста, не поймите превратно. Как и Вы, принцесса, находитесь на стене ради спокойствия Ольденланта, так и я сейчас хочу лишь верно исполнять свой долг командира гвардии.К — …Зима будет приходить снова и снова, так что тебе нужно самому найти подходящее время.  — Это лишь способ удовлетворить мое чувство преданности. Не беспокойтесь обо мне. Фрида больше не проронила ни слова. Ее профиль, только что озаренный улыбкой, внезапно стал каким-то опустошенным, и на губах застыла горькая усмешка. Антон чувствовал то же самое. С деревьев во внутреннем дворе один за другим опадали пожелтевшие листья. *** Гизель, чей разум остался прежним, но тело превратилось в детское, начал чувствовать сонливость сразу после обеда. И это при том, что он всегда мало спал, поздно ложился, рано вставал и при этом чувствовал себя превосходно. Вид Гизеля Зибендада, который не мог совладать с дремотой и то и дело клевал носом, вызывал невольный смех. Ленсли взял его на руки и, похлопывая по спине, запел колыбельную Корнии. Столкнувшись с таким откровенно «детским» обращением, Гизель поначалу напрягся и строго велел опустить его на землю, но теперь уже окончательно закрыл глаза и мирно посапывал. — Ваше Высочество, прибыл гость. Говорит, что у него назначена аудиенция.  — Гость?  — Тот юный господин, что часто нас навещает. При словах слуги Ленсли широко раскрыл глаза. Проводя время с помолодевшим Гизелем, он совсем забыл о назначенной встрече. Ленсли спохватился и закивал:  — Скорее, проводи его сюда. Слуга, поспешно удалившийся с поклоном, через некоторое время вернулся с сегодняшним гостем. Мальчик, на вид лет десяти, если судить по человеческим меркам, расплылся в широкой улыбке и отвесил изящный поклон, словно настоящий принц. Ленсли улыбнулся в ответ, встречая того, кто в последнее время стал частенько заглядывать к нему в одиночку. — Добро пожаловать, Орон. Как поживает твоя матушка?  — Хорошо. Сегодня у нее дела, поэтому она не смогла прийти со мной. Но теперь я и сам могу добраться, так что всё в порядке.  — Ты случайно не знаешь, как дела у Амина? Он иногда пишет письма, но я давно его не видел.  — Недавно виделись в школе. Говорит, что усердно учится. Правда, повздорил с соседями по общежитию, и, кажется, в этот раз ему пришлось писать объяснительную. Орон отвечал обстоятельно, но глазами сверлил вовсе не Ленсли, а ребенка, который пригрелся у него на руках. Гизель, который, казалось, крепко спал, открыл глаза, почувствовав присутствие гостя, и посмотрел на Орона сверху вниз. Ленсли с озорной улыбкой перехватил Гизеля поудобнее. — Узнаешь, кто это?  — …Ну-ка…… — Орон на мгновение замялся, его лицо стало немного тревожным, и он спросил: — Ленсли, неужели Вы за это время успели родить ребенка? От такой неожиданности Ленсли сначала захлопал глазами, а затем расхохотался и ласково погладил Орона по голове. — Мужчины не могут рожать детей. — Это не так. Мама говорила, что если очень захотеть, то можно обзавестись потомством вне зависимости от пола.  — Это потому, что ты и твоя мама — божественные сущности. У людей всё иначе. И даже если бы я родил ребенка, он не смог бы вырасти так быстро. Орон надулся, но не стал больше спорить. Поскольку он с самых малых лет жил бок о бок с людьми, подобные объяснения всё равно не казались ему убедительными. Гизель не вмешивался в разговор и просто бесстрастно взирал на Орона. От этого взгляда лицо мальчика становилось всё более хмурым, пока наконец его торжественное приветствие не сменилось гримасой готовности вот-вот расплакаться. Ленсли слегка склонил голову.  — Что случилось, Орон? В чем дело?  — Я тоже хочу, чтобы меня обняли! Обычно, когда я прихожу к Ленсли, Вы играете только со мной! Кто это вообще такой? Когда Орон начал капризничать и тянуть к нему руки, глаза Ленсли расширились от растерянности. Гизель же, как ни в чем не бывало, продолжал сидеть на руках, свысока поглядывая на суетящегося у ног Орона. Понимая, что ситуация принимает неожиданный оборот, Ленсли решил спустить Гизеля на землю и прошептал ему на ухо:  — Ваша Светлость, я сейчас Вас опущу. Совсем забыл, что Орон обещал зайти сегодня. Если хотите вздремнуть, проводить Вас до кровати?  — Нет.  — Простите?  — Поговорить можно и так. Вам незачем обнимать другого ребенка.  — Ох, но Орон — настоящий ребенок, а вы, Ваша Светлость… — По человеческим меркам ему уже около десяти лет, верно? Он уже вышел из возраста, когда просятся на ручки. Неужели строгость к чужим капризам была чертой не только принцессы Фриды, но и всего рода Зибендадов? Ленсли в изумлении приоткрыл рот, но в итоге лишь вздохнул и сел в глубокое кресло. — Как видишь, сегодня у нас другой друг, так что придется играть всем вместе. Изначально я обещал время только тебе, но внезапно мне пришлось позаботиться об этом малыше.  — …Он теперь всегда будет здесь жить?  — Нет. Только на время.  — А где Великий герцог? Снова в лаборатории?  — Хм, верно. Он и сегодня в лаборатории. Ленсли решил не усложнять ситуацию объяснениями, что этот ребенок и есть Великий герцог Гизель. Одной рукой он приобнял Гизеля, а другую протянул к Орону, подзывая его.  — Иди сюда, присаживайся. На улице похолодало, может, вместо прогулки поиграем и поболтаем здесь?  — Я не знаю, что такое холод. Я хочу играть с Ленсли в прятки. Или в мяч. Орон, хоть и ворчал, сел рядом с Ленсли. Тот приобнял мальчика за плечи. Орон и Гизель сверлили друг друга взглядами. Когда Орон нарочно вытянул ногу и задел Гизеля, тот лишь слегка нахмурился. Внезапно грецкий орех размером с детский кулак, лежавший на столике, взлетел в воздух, звонко щелкнул Орона по лбу и покатился по полу. — Ай!  — Ваша Светлость, — укоризненно прошептал Ленсли, но Гизель с бесстрастным видом смотрел в сторону, делая вид, что он тут ни при чем. Теперь уже с трудом верилось, что назад вернулось только тело. «Ох, ну и ну». Ленсли невольно усмехнулся и обнял обоих детей. — Перестаньте оба. Нужно жить дружно. Орон, сейчас ты один, но, может быть, позже у тебя появится младший брат или сестра.  — Ленсли, мне больно вот тут, — Орон не упустил момента и, выпятив губу, начал притворно жаловаться. Ленсли приблизил губы ко лбу мальчика и нежно подул: «Ху-у, ху-у». — Вот так, теперь не болит. Орон ведь у нас смелый? Удерживая Гизеля и Орона по обе стороны, Ленсли поднялся. Когда он вышел с двумя детьми на руках, взгляды окружающих мгновенно приковались к ним. Никто не мог отвести глаз от этого редкого зрелища. Казалось, перед ними ожила сцена, которую в Лаудкене никогда не рассчитывали увидеть, ведь у нынешней великогерцогской четы детей быть не могло. Чувствуя эти взгляды, Ленсли с горькой усмешкой вышел в сад. Восточный сад замка Лаудкен был велик, словно настоящий лес. С приходом осени цветы завяли, но разноцветные листья всё еще держались на ветвях, украшая сад. Оставив сопровождавших их слуг на почтительном расстоянии, Ленсли приготовился к играм. — Ваша Светлость, Вы уверены? Орон как раз в том возрасте, когда обожают такие игры, но Вам, должно быть, будет скучно. Если хотите отдохнуть, так и сделайте.  — Всё в порядке. Пришел гость, так что я приму его подобающим образом. Судя по выражению лица, гостем он Орона вовсе не считал. Видя эту неприкрытую враждебность, Ленсли спустил Орона на землю и обеспокоенно прошептал Гизелю на ухо:  — Почему Вы так вредничаете с ребенком? Это не по-взрослому.  — Он то и дело заявляет, что станет Вашим вторым супругом, так что у меня нет причин ему радоваться.  — Он же говорит это, потому что маленький. Дети часто такое болтают. Я вот в детстве, говорят, сделал предложение всем горничным в королевском дворце. — Он не чета человеческим детям, через несколько лет его будет не узнать. Обычно Гизель лишь слегка хмурился, слыша подобные слова Орона, но теперь, сам став ребенком, он, похоже, решил отыграться по полной. «Ну… разве это не мило — вот так искренне капризничать?» — подумал Ленсли, усмехнулся и опустил Гизеля на землю. — Тогда начнем с пряток! Я считаю до тридцати, а вы оба хорошенько прячьтесь. Кого найду первым, тот будет водить в следующий раз. Ленсли прислонился лицом к стволу высокого дерева и начал громко считать. Орон быстро убежал и скрылся из виду. Гизель, который почти никогда не играл в такие игры, поначалу растерянно стоял на месте, но к счету «пять» резко развернулся. Осенний сад Лаудкена почти лишился зелени. На ветвях густо висели красные и желтые листья, которые с тихим шорохом опадали при каждом дуновении ветра. Двенадцать, тринадцать… Голос Ленсли, считающего цифры, становился всё тише. Гизель бежал среди кружащейся листвы, ступая по ковру из опавших листьев. Он миновал длинную живую изгородь и прошел сквозь декоративные каменные ворота. Он уже очень давно не бегал так, чтобы сбивалось дыхание. Холодный, бодрящий воздух обжигал щеки, путался в волосах и, проникая в легкие, словно омывал всё внутри. Для Гизеля спрятаться было делом плевым. Ему не нужно было так бежать — он мог бы исчезнуть прямо за спиной Ленсли, и тот бы его никогда не нашел. Но использовать магию в детской игре — это, пожалуй, было бы нарушением правил. Как и во всём остальном, Гизель уважал законы игры. Честно перебирая ногами, он наконец нашел подходящее место и остановился. Это было дупло, естественным образом образовавшееся в стволе огромного старого дерева. Как раз такого размера, чтобы там мог спрятаться один ребенок. Гизель забрался внутрь. Там было довольно тепло, холодный ветер не проникал внутрь, а на дне лежали сухие листья. Ствол старого дерева казался толстым и прочным, но внутри он был почти полым, и солнечный свет, пробивавшийся сверху, достигал самого низа. Возникло ощущение, будто смотришь вверх со дна колодца. Несколько белок и пара мотыльков, прикидывавшихся древесной корой, испугавшись незваного гостя, с шумом метнулись наверх. «Неужели в саду этого замка было такое место?» Неужели эти пейзажи, запахи и звуки приходили ко мне каждую осень? Замок Лаудкен был для него местом, где он жил словно в заточении, почти никуда не выезжая с самого рождения. И всё же Гизель медленно оглядывал опавшие листья под ногами и старый ствол дерева с тем же изумлением, с каким гость осматривает совершенно незнакомое место. Он медленно и глубоко вдыхал осенний воздух, который протекал мимо него, подобно чистой воде. — Тридцать! Я иду искать, кто не спрятался — я не виноват! — крик Ленсли эхом донесся издалека. Несмотря на саму суть игры в прятки, Гизель совершенно не беспокоился о том, что его найдут.  Стоя внутри древесной пещеры, он опустился на кучу листьев. Ворох листвы, еще не успевшей окончательно поблекнуть, был мягким, как подушка, и пах осенью. «Где же они? Сейчас я их найду!» — весёлый голос Ленсли, специально говорящего вслух, чтобы его было слышно, звонко перемешивался с пением птиц. Гизель, который собирался поспать, но внезапно оказался в саду, снова почувствовал, как веки тяжелеют. Он пытался бороться со сном, но вскоре сдался, свернулся калачиком на листьях и укрылся плащом. «А что, если я спрятался слишком хорошо и он меня не найдет?» — на мгновение промелькнула мысль, но тут же пришла уверенность, что такого не случится. Сон сморил его мгновенно. — Нашел.  Сколько времени он провел в полусне? Услышав голос, в котором сквозил смех, Гизель открыл глаза. Ленсли, пригнувшись, заглядывал внутрь дупла.  — Ваша Светлость, так Вы были здесь! Совсем разморило?  — … — Тут тесновато, я не пролезу. Ну же. Ленсли протянул руки внутрь. Гизель, видимо, еще не совсем проснувшись, не двигался и продолжал лежа смотреть на того, кто его нашел. Его взгляд стал пристальнее. Он смотрел так, словно его ослепил луч солнца, пробившийся сквозь древесный ствол.  — Идемте скорее. Если просидите здесь слишком долго, замерзнете. Видя, что реакции нет, Ленсли поторопил его еще раз. Когда Гизель медленно протянул руку, теплая ладонь сжала его пальцы и ласково вывела наружу. Ленсли тут же подхватил Гизеля на руки. Прижавшись своей щекой к его слегка похолодевшей щеке, он прыснул:  — И как Вам только пришло в голову здесь спрятаться? Какая прелесть. Только что Вы были похожи на медвежонка, который укладывается в зимнюю спячку. Сонный Гизель вместо ответа уткнулся лицом в плечо Ленсли. Тот, шагая с маленьким герцогом на руках, снова повысил голос:  — Орон! Я нашел и тебя, и Его Светлость, так что теперь нужно выбрать нового водящего!  — Ленсли так хорошо прячется, его трудно найти, — ворчание Орона в этот раз раздражало Гизеля чуть меньше. Он послушно спустился с рук Ленсли и вместе с Ороном бросил камешек, чтобы решить, кому водить. Гизель молча восхищался, глядя на Ленсли, который, словно летяга, забирался на деревья, чтобы спрятаться. Они сменили водящего несколько раз, прежде чем начало смеркаться. Вернувшись в замок, троица снова уселась на длинный диван, и двое мальчиков заняли места по бокам от Ленсли. Тот начал свой рассказ: — Какую историю вам поведать? Орон считает сказки про привидений, которые любят другие дети, скучными, так что… — Продолжайте ту, что рассказывали раньше. Вы остановились на том месте, где принц, у которого есть невеста, и фрейлина, у которой есть жених, влюбляются друг в друга запретной любовью. При этих словах Гизель медленно поднял взгляд на Ленсли.  — И какие же истории Вы рассказываете ребенку?  — Ну, в процессе рассказа история как-то сама туда вырулила… — ответил Ленсли с виноватым видом. Чувствуя себя неловко, он отвел взгляд от Гизеля, но это длилось лишь мгновение. Обнимая обоих детей, он с улыбкой начал рассказывать историю, сочиняя её на ходу. Это была небрежно выдуманная, пустяковая сказка, которая для Гизеля, сохранившего разум взрослого, должна была стать скучным времяпрепровождением; если бы ему стало совсем неинтересно, он мог бы просто уснуть. В этом Ленсли полагался на его взрослую снисходительность. Однако Гизель, не выказывая ни тени скуки, до самого конца слушал путаную историю Ленсли, внимательно глядя на него и не смыкая глаз. Поскольку один из них стал более сонливым, ночь для великогерцогской четы наступила раньше обычного. Улегшись в одну постель, как и всегда, Ленсли вытянул руку, чтобы Гизель мог использовать её вместо подушки. Положив маленькую голову на руку и прижимая его к себе, он то и дело целовал его мягкие щеки по очереди и смеялся. — Если кто-то увидит нас со стороны, то решит, что это отец укладывает ребенка спать.  — Признаться, это действительно немного непривычно — стать меньше Вас, — ответил Гизель. — И всё же, кажется, Вы вполне наслаждаетесь моментом? — Как думаете? Будет лучше, если я уже сейчас вернусь в прежнее состояние? При этих словах Ленсли, издав задумчивое «хм», ненадолго погрузился в раздумья, а затем спросил: — Если Вы вернетесь, сможете ли Вы снова стать ребенком, когда пожелаете? — Это невозможно. Сейчас — единственный и уникальный случай. — Вот как? Ленсли покачал головой, словно в дальнейших раздумьях не было нужды. — Если нет никаких проблем, оставайтесь в этом облике еще немного! Раз это бывает лишь раз в жизни, я хочу налюбоваться на Вас до тех пор, пока мне не надоест. Я скажу, когда захочу Вашего возвращения. — Вам, оказывается, нравятся дети. — А Вам, Ваша Светлость, они не по душе? — Я не питаю к ним ни любви, ни неприязни. Я считаю, что это существа, которым предстоит продолжить род Олденланта, поэтому их нужно защищать и обучать, но не более. — Для взрослого человека таких мыслей более чем достаточно. Ну же, Ваша Светлость. Поцелуйте и вы меня. Гизель нежно чмокнул Ленсли в щеку. Ленсли с улыбкой начал похлопывать его по спине, убаюкивая. Из-за визита Орона тот так и не смог вздремнуть днем, так что сейчас его наверняка сильно клонило в сон. — Вам было сегодня весело? — …Это место, мимо которого я всегда проходил, но сегодня оно показалось мне совершенно иным, и это было удивительно. — Я рад, что Вам понравилось. Гизель на мгновение затих, а затем встретился взглядом с Ленсли. — Когда я с Вами, иногда мне кажется, что всё вокруг открывается с новой стороны. Ленсли слегка округлил глаза от этих слов, а затем улыбнулся. — Я счастлив это слышать. У меня те же чувства. Обычно в это время они бы уже сбросили одежду, сковывавшую тела днем, а пальцы и губы прослеживали бы тени, которые отсветы камина рисуют на обнаженной коже. Ночь, когда они целуются, сплетаясь языками, и разогревают тела друг друга так, что вопреки холодной погоде краснеют щеки и уши, а на коже выступают бисеринки пота. Однако сегодня в спальне было тепло, мирно и тихо. Гизель, набегавшийся на осеннем ветру, уснул быстрее обычного, и глаза Ленсли, который лежал рядом и гладил его шелковистые черные волосы, тоже закрылись, словно он заразился этой детской дремой. Ребенок, дитя… Не имея ни плана, ни цели, он просто повторял эти слова про себя, словно бессвязный сонный лепет, пока окончательно не погрузился в сон. *** Прошло уже больше недели с тех пор, как тело Гизеля превратилось в детское. Репутация правителя Севера как чудака, который не остановится ни перед чем ради магических исследований, оставалась неизменной, поэтому никто не находил странным, что «эксперимент» Гизеля затянулся. Несмотря на то что его тело стало детским, могущественная магическая сила и острый ум остались прежними, так что в управлении страной и в повседневной жизни не возникало никаких особых проблем. За этот период — короткий, если смотреть со стороны, но длинный для участников событий — Гизель полностью адаптировался к жизни ребенка. Даже обсуждая в кабинете политические вопросы с министрами, он — вместо того чтобы сидеть рядом, как обычно — восседал на руках у Великой герцогини и строго раздавал указания. Он с видимым удовольствием вкушал особые блюда и сладкие десерты, приготовленные его супругом, иногда обедал прямо у него на коленях, а порой и вовсе лакомился сладостями, сидя в постели. В те часы, которые раньше отводились на степенные прогулки, Ленсли теперь часто бегал по замку, посадив Гизеля себе на плечи, а Гизель вместе со своим партнером, подставляя лицо прохладному ветру, ухаживал за животными в вольерах или играл, бросая мяч. Возвращаясь в комнату, он покорно сидел и принимал ласку, пока Великая герцогиня заплетала его длинные волосы или завязывала ленты, а если ему хотелось спать днем, он засыпал прямо в этих объятиях. Даже когда Фрида ворчала, что пора бы уже вернуться в прежнее состояние, он пропускал её слова мимо ушей. Оговорка «только на то время, пока я ребенок» сделала Гизеля ленивым настолько, насколько он не позволял себе никогда в жизни. Поскольку он всегда любил читать книги на одном месте и часто запирался в лаборатории, в глазах окружающих он и раньше не выглядел образцом трудолюбия, но на самом деле Гизель Зибендад всегда был человеком, строго следующим своим собственным правилам. Однако в течение этих десяти с лишним дней он шаг за шагом нарушал свои распорядки, сполна наслаждаясь сладким бездельем. Вечером, когда все государственные дела были завершены, а ужин окончен, наступило время, которое Гизель обычно проводил за книгой за своим столом. Сегодня он тоже читал серьезный научный труд в библиотеке, но с той лишь разницей, что делал это, уютно устроившись в объятиях Ленсли. Пока Гизель изучал магический трактат, Ленсли неспешно перелистывал страницы романа, принесенного из библиотеки. Оба были полностью поглощены этим поистине мирным моментом. В такой вечер визит мага Ларкофа оказался внезапным. Ленсли закрыл книгу и поприветствовал его. — Ларкоф, давно не виделись. Что привело Вас в такой час? Когда Ларкоф уже собирался ответить, Гизель поднял маленькую руку, прерывая их разговор. Затем он поднял голову, встретился взглядом с Ленсли и сказал:  — Великая герцогиня, не могли бы вы оставить нас на время?  — Ого. Вы прогоняете меня, чтобы посекретничать о чем-то тайном?  Ленсли с улыбкой запечатлел на губах Гизеля несколько быстрых поцелуев. Если бы это был поцелуй между супругами в обычном виде, это могло бы смутить свидетеля, но сейчас это выглядело лишь как проявление нежности взрослого к ребенку, поэтому Ларкоф совершенно спокойно наблюдал за ними. — Тогда я первым вернусь в спальню.  — Отдыхайте.  Ларкоф поклонился Ленсли, когда тот поднялся с места. — Прошу прощения у Вашего Высочества, боюсь, наш разговор с Великим герцогом затянется.  — Снова задумали всю ночь обсуждать сложные магические теории? Понимаю. Как только Ленсли вышел из библиотеки и звук его шагов затих, Гизель наконец посмотрел на Ларкофа, призывая его говорить. Речь мага была предсказуемой.  — Ваша Светлость, я наконец завершил разработку формулы, которая вернет Вам Ваш истинный облик. Перед результатом трудов магического ордена, над которым они корпели много дней и ночей, Гизель, вопреки ожиданиям, не проявил особого энтузиазма. Он спросил довольно безучастно:  — Это надежно?  — Если бы это было следствием черной магии, за такой короткий срок мы бы не справились, но, к счастью, это была лишь случайная ошибка в расчетах, так что всё поправимо. Ох, я тоже долго изучаю магию, но с подобным инцидентом столкнулся впервые. Гизель маленькой рукой быстро пролистал длинный отчет, принесенный Ларкофом, пробегая его глазами. Хотя оформлением занимался магический орден, основой магии восстановления все равно были расчеты, разработанные почти полностью под руководством Гизеля. Одного прочтения ему хватило, чтобы закончить проверку.  — Если Вы закончили проверку, давайте попробуем немедленно. Маги еще не разошлись и ждут Вашего приказа.  — …Сегодня уже слишком поздно. В нынешнем состоянии я не чувствую особых неудобств, так что выберем подходящий день в ближайшее время и проведем ритуал. Услышав такой ответ, Ларкоф удивленно захлопал глазами.  — Разве не говорят, что потоки магии становится более плавным именно ночью? Поздний час, напротив, только повысит точность ритуала.  — Я сам буду принимать решения.  Голос Гизеля, ставящий точку в разговоре и запрещающий дальнейшее вмешательство, был голосом юного ребенка, но решимость в нем оставалась неизменной. Ларкоф пожал плечами, но все же слегка склонил голову и отступил.  — Слушаюсь. Если вам понадобится моя сила или сила других магов, только скажите. Гизель кивнул и закрыл отчет, где были подробно изложены детали восстанавливающей магии. Он не был человеком, повторяющим одну и ту же ошибку дважды, поэтому вероятность неудачи заклинания была практически нулевой. Он мог бы вернуться прямо сейчас, но не хотел. Сначала он хотел обрести прежний облик как можно скорее, но…  «Если нет никаких проблем, оставайтесь в этом облике еще немного! Раз это бывает лишь раз в жизни, я хочу налюбоваться на Вас до тех пор, пока мне не надоест. Я скажу, когда захочу Вашего возвращения». Ленсли еще не просил его вернуться в прежнее состояние. Его Великой герцогине очень нравился образ маленького Гизеля, который, однажды исчезнув, больше никогда не вернется. Самому Гизелю жизнь последних нескольких дней тоже была не противна. Даже когда он был по-настоящему маленьким, он никогда не засыпал ни у кого в объятиях, почти никогда не слышал голоса, рассказывающего сказки допоздна, и не чувствовал прикосновения губ к своим щекам. Он нечасто бегал под холодным ветром, и хотя перед ним склонялось много людей, они не опускались на колени, чтобы встретиться с ним взглядом, выслушать его или стать товарищем по играм. Разумеется, отсутствие такого опыта никогда не вызывало у него сожаления. Если бы на месте Ленсли был кто-то другой, он бы и сейчас не чувствовал такого умиротворения. Но Гизель, вернувшийся во времени, сполна предавался детским желаниям. Спал, когда хотелось спать, играл, когда хотелось играть, ел сладкое чаще обычного и без тени смущения принимал поцелуи Великой герцогини на глазах у людей. На самом деле, поскольку уменьшилось только тело, Гизель Зибендад не нуждался в играх. Однако Ленсли как нечто само собой разумеющееся вплетал такие моменты в график Великого герцога, и Гизель без лишних слов доверял себя рукам своего супруга, который вел себя так, словно заботился о настоящем ребенке. Да, Ленсли был не единственным, кому не приелась эта ситуация. Гизель тоже хотел продлить эту ограниченную по времени привилегию хотя бы на несколько дней, если это возможно. Он и в теле взрослого чувствовал себя безмерно любимым, но отношение Ленсли к нему как к ребенку было каким-то более нежным, мягким и непринужденным. Ему казалось, что стоит ему лишь сделать вдох, как во рту появляется вкус сладостей — медового торта или печенья с вареными фруктами, которыми Ленсли постоянно его баловал. Максимум два-три дня. Ничего страшного не случится, если он насладится этим еще немного. Тем более что Ленсли этот облик еще не надоел.  «Кстати говоря». Гизель засунул руку за пазуху и достал ручное зеркало, которое всегда носил с собой, даже став ребенком. С тех пор как он уменьшился, они проводили вместе буквально весь день. Обычно после совместного утреннего совета и завтрака они могли принимать гостей по отдельности или заниматься личными делами, но теперь Ленсли сам следил за перекусами и обедами Гизеля, проводил с ним время сна, игр и чтения. Хотя это больше походило на отношения заботливого опекуна и ребенка, нежели на время гармоничной супружеской пары. Поскольку Гизель, словно пребывая в коротком отпуске, даже в лабораторию заглядывал редко, Ленсли в последнее время почти не оставался один. Гизелю стало любопытно, чем займется Ленсли, наконец-то получив время для себя, и он по привычке извлек зеркало. Стоило ему провести рукой по стеклянной поверхности, как зеркало явило не окружающий пейзаж, а того, кого искал заклинатель. Ленсли, как и говорил, вернулся в спальню. Было еще слишком рано для сна, и Гизель ожидал увидеть, как тот дочитывает книгу или попивает у камина чай с каплей спиртного, как он иногда делал, но Ленсли уже лежал в постели. Он не выглядел сонным. К тому же, вопреки намерению уснуть, лампы и свечи в спальне не были погашены, а горели повсюду, создавая странное чувство дискомфорта. Гизель слегка нахмурился и вгляделся в зеркало пристальнее. И тут до него донесся голос Ленсли.  — …Х-х, а-а… Голос был слабым, но отчетливым. Голос, который он слышал бесчисленное количество раз и который был ему так знаком, что невозможно было ошибиться в том, чем сейчас занимается Ленсли.  Гизель, не шелохнувшись, смотрел в зеркало. В отличие от него, застывшего подобно каменной статуе, Ленсли в отражении становился всё более порывистым.Гизель, не шевелясь, смотрел в зеркало. В отличие от застывшего подобно статуе Гизеля, Ленсли в зеркале становился всё более неистовым. — М-м, ха-а…… У него никогда не возникало сомнений в верности супруга, но привычка следить за тем, что происходит вокруг его партнера, была делом инстинкта. Однако в спальне не было и намека на присутствие кого-то другого. Один. Ленсли Малосен лежал в постели совершенно один. Он уже снял домашний халат, который был на нем в библиотеке, и остался в одной лишь просторной и мягкой рубашке. Это была та самая знакомая рубашка, полы которой Гизель бесчисленное количество раз задирал или запускал под них руку, чтобы коснуться нежной кожи. Одна рука Ленсли скользнула под одежду. Даже через ткань было отчетливо видно, как его пальцы поглаживают его собственную грудь. Другая рука скрылась в брюках, и хотя ее не было видно, по положению запястья прямо над поясом было ясно, что он ласкает себя спереди. Ленсли низко и прерывисто дышал, время от времени не в силах сдержать стон. Он пытался разжечь в себе жар, собственноручно растирая свою плоть. Даже в пустой комнате он, казалось, стыдился своих действий: лицо его слегка покраснело, и он отворачивал голову, словно прячась от несуществующего взгляда. Гизель наблюдал за этой сценой, не смея даже моргнуть. Ленсли, которому, видимо, было неудобно двигаться с рукой в брюках, в конце концов полностью стянул их и отбросил в сторону. Вместе с обнаженными ногами из-под белой рубашки полностью открылся и его член, зажатый в руке. Прямой, налитый кровью, он стоял между белых бедер, резко выделяясь на их фоне.  Разведя ноги, Ленсли смотрел вниз на свое естество и поглаживал напряженную плоть снизу вверх. Его член напрягся и набух, словно был готов к эякуляции в любой момент, но даже от довольно грубых движений он не достигал разрядки, оставаясь в состоянии предельного возбуждения. Ленсли издал полный тоски вздох. Даже через зеркало чувствовалось, насколько влажным было это дыхание. Он пристально посмотрел на свой орган, а затем медленно скользнул рукой вниз, ощупывая область промежности. Его движения казались нерешительными, словно он в чем-то сомневался. А затем он прошептал томящимся голосом, едва не плача: — Ваша Светлость... Прежде чем губы Ленсли сомкнулись, Гизель, словно внезапно очнувшись от оцепенения, вскочил с места и немедленно активировал магию перемещения. Те немногие люди, что еще не покинули лабораторию, обернулись на внезапно появившегося маленького Гизеля.  — Ваше Высочество, что случилось? — спросил Лакроф, пожходя к нему. — Я немедленно приступлю к ритуалу восстановления. — Что? Но Вы же только что сказали, что уже слишком поздно.  — Нет времени на пустую болтовню. Каждая секунда на счету, так что поспешите. Даже в облике ребенка понукания Гизеля были острыми, как иней. Оставшиеся маги предположили, что за это время возникло какое-то неотложное дело, и, вместо лишних расспросов, засуетились, готовясь к проведению ритуала. Поскольку они и так рассчитывали провести его сегодня и уже завершили расстановку, подготовка закончилась быстро. Гизель встал в центр магического круга, закрыл глаза и начал читать заклинание. Другие маги также заняли свои места и подхватили речитатив формулы.. Магический круг, выстроенный в сложную структуру, начал наполняться светом, начиная с краев. Голоса, читающие заклинания, становились все громче. *** Если молодой человек, привыкший к близости по два-три раза на дню, внезапно лишается всякого подобия сексуальной жизни больше чем на неделю, что произойдет? Едва ли станет редкостью случай, когда он решит воспользоваться моментом одиночества и прибегнуть к мастурбации. Поначалу он и не помышлял об этом, но стоило ему оказаться в тишине и уединении спальни, как притаившаяся похоть осторожно высунула свою голову. В конце концов, разве это не естественно для того, кто находится в самом расцвете сил и полон кипучей энергии? Это вовсе не повод просить Гизеля поскорее вернуть себе взрослый облик. Можно было просто по-тихому решить вопрос самому, воспользовавшись свободным временем. Ленсли, который думал об этом как о чем-то само собой разумеющемся, теперь тяжело дышал, ощупывая пальцами разгоряченную промежность. Обычное самоудовлетворение через стимуляцию члена было делом привычным еще с подростковых лет, и вряд ли нашелся бы человек, который этим не занимался, так что стыдиться тут было нечего. Однако сейчас тело Ленсли жаждало совершенно иного. «С моим телом действительно творится что-то странное...» Стоило ему об этом подумать, как лицо само собой вспыхнуло, и даже его привычная беспардонность не помогла сдержать смущение. Устыдившись самого себя даже в пустой спальне, Ленсли зажмурился и отвернул голову. Раньше ему определенно хватало лишь стимуляции рукой, чтобы достичь пика, и он не чувствовал нехватки, но теперь, чем больше он ласкал себя спереди, тем дальше был от разрядки — вместо этого лишь в глубине живота нарастали невыносимый зуд и жар.  Перерыв был не таким уж долгим. Всего неделю он не принимал Гизеля в себя, но тело, вопреки доводам рассудка, уже начало испытывать настоящую жажду. Оно начало самовольно требовать того наслаждения, о котором Ленсли и не ведал, пока не прибыл сюда и не слился с Гизелем воедино. Этой ночью, наконец оставшись один, Ленсли изо всех сил старался самостоятельно совладать с охватившим его жаром. Но, похоже, потерпел неудачу. Он думал, что стоит немного приласкать себя снизу и один раз извергнуться, как наступит покой, но тело, привыкшее к иному способу соития, никак не достигало оргазма. Немного мутной жидкости уже выделилось, но скопившийся внутри жар и не думал уходить. Казалось, неумелыми ласками он только раздул пламя. — Ваша Светлость...  Он впустую позвал того, кто еще недавно каждую ночь без устали заполнял его тело изнутри. Разумеется, не последовало ни ответа, ни прикосновения. Напротив, будь Гизель рядом, Ленсли ни за что бы не осмелился показать себя в таком виде. Ленсли сглотнул. Сердце колотилось в груди так сильно, словно он был вором, планирующим тайное преступление. Он вытащил флакон с ароматическим маслом из тумбочки с крышкой, стоявшей у кровати. Благовонное масло вылилось из узкого горлышка, смачивая его пальцы. Он и представить не мог, что в замке Лаудкен ему придется заниматься подобного рода мастурбацией. Когда они оставались вдвоем, молодой король и днем и ночью давал волю желаниям, скрытым под строгой и безупречной маской, так что у Ленсли просто не оставалось времени на то, чтобы почувствовать пустоту. В Перейре он уже проникал в себя пальцами, когда его руки были связаны Гизелем, но, как тот и говорил, это было скорее прелюдией, а не самостоятельным актом. Поднеся влажные пальцы к отверстию, Ленсли все же заколебался, не решаясь ввести их внутрь. Неужели он действительно собирается это сделать? Тень сомнения преследовала его. Однако на то, чтобы укрепиться в решении, ушло не так много времени. Раз уж он не остановился в самом начале, а настроился — нужно хотя бы попытаться. Слегка прикусив губу, он протолкнул кончик пальца внутрь сомкнутого кольца. — ...Мх...  Стоило погрузить средний палец лишь на две фаланги, как задний проход защитно сжался. Не успев разобрать, приятно ему или нет, он ощутил лишь дискомфортное чувство инородного тела, терзающее плоть. Ленсли пересилил себя и протолкнул палец глубже, но даже когда тот вошел почти до самого основания, ощущения оставались смутными. Было сильное чувство присутствия чего-то чужеродного, но давление на те точки, что приносили удовольствие, было слишком слабым. Дошло до того, что осязательное ощущение пальца, ворошащего скользкую и мягкую слизистую, чувствовалось отчетливее, чем само наслаждение. Когда они были вдвоем в императорском дворце, всё было куда приятнее. Как бы он ни старался, в одиночку всё выходило совсем иначе. Когда тело было охвачено возбуждением, Ленсли хватало того, чтобы Гизель просто ввел свой член до самого конца, и он уже чувствовал, что вот-вот извергнется. Тело само собой содрогалось, а стоны вырывались вопреки всем попыткам их сдержать. В такие моменты он почти всегда просил Гизеля подождать мгновение, прежде чем тот начнет двигаться. — М-м-м...  Стоило представить время, проведенное с Гизелем, как жар от кончиков пальцев начал понемногу распространяться дальше. Ленсли крепко зажмурился, вызывая в памяти образ Великого герцога в постели. Его низкий голос, который в неизменно вежливой манере нашептывал порой поразительно непристойные вещи; его твердое и гладкое, словно изваяние, тело, скрытое днем под безупречным мундиром; бесстыдные движения длинных изящных пальцев; моменты, когда рассыпавшиеся волосы мягко скользили по его обнаженной коже. — Х-а, а-а.  Дыхание постепенно наполнялось жаром. Жажда в самой глубине, до которой не могли дотянуться один или два пальца, стала ощущаться даже острее, чем до того, как он ввел их. «Лучше бы я вообще не начинал», — подумал он с легким сожалением и невольно повернул голову, словно что-то ища. Не успел он несколько раз перевести взгляд, как одна вещь из тех, что лежали на тумбочке, особенно привлекла его внимание. Ленсли в нерешительности потянулся к ней. В руках Ленсли оказался декоративный кинжал. В дворцовой жизни едва ли выпадал случай пустить клинок в ход, но многие аристократы использовали маленькие драгоценные мечи как украшение. Тот, что лежал на тумбочке, был именно таким: ножны, скрывающие лезвие, были покрыты тонким антикварным узором и инкрустированы мелкими самоцветами. Однако внимание Ленсли привлекли не прекрасные ножны и не серебристая сталь, спрятанная внутри. Он пристально уставился на рукоять кинжала, на которую прежде никогда не обращал особого внимания. Мастер, создавший этот кинжал, не пренебрег даже мелкими деталями. Чтобы удовлетворить и чувство вкуса, и эстетику, рукоять была сделана из отполированного до блеска поделочного камня. Средняя часть имела обтекаемую форму, а конец был закруглен и окантован золотом; вся она была обработана так, будто состояла из нескольких выпуклых колец, создавая рельефную поверхность. «Я видел его каждый день, но никогда не думал об этом в таком ключе... а сегодня кажется, что по форме он немного...» По сравнению с достоинством Гизеля, кинжал был значительно тоньше, да и длины явно не хватало, но он определенно казался более подходящим инструментом, чем собственные пальцы. Ленсли покрутил в руках холодный гладкий стержень. Если хорошенько подумать, он припоминал смутные слухи о том, что декоративные мечи некоторыми людьми использовались именно для таких целей. И все же, вводить в себя посторонний предмет было боязно... «Нет, как я вообще докатился до таких мыслей?..» Весы в душе Ленсли колебались между желанием, впервые за долгое время подчинившим тело, и здравым смыслом. Но и любопытство перед новым опытом не дремало. «Когда еще представится такая возможность? Только один раз». С таким негласным выводом рука Ленсли начала медленно приближаться к пространству между ног. И как раз в тот момент, когда округлая и гладкая рукоять кинжала, лишенная острых краев, едва коснулась входа, смоченного маслом: — Вам это по вкусу?  — Х-а-а-а! — вскрикнул он. От звука внезапно вмешавшегося чужого голоса Ленсли вздрогнул и вскрикнул. Сердце, до этого трепетавшее от предвкушения, мгновенно пустилось вскачь, бешено колотясь о ребра. Он порывисто обернулся. Ему показалось, что от напряжения послышалось то, чего нет, но Гизель уже стоял у изголовья кровати. Ленсли широко раскрыл глаза, позабыв о неловкости от того, что его застали за столь постыдным занятием.  — Ваша Светлость! Причем стоял он в том облике, который был Ленсли знаком лучше всего. Образ маленького ребенка, не доставшего бы ему и до пояса, исчез, словно морок, а на его месте возвышался рослый мужчина, казавшийся ожившим воплощением неприступных стен северной крепости Лаудкен.  Взгляд Ленсли, всё еще полулежащего на кровати, суматошно пробежался по мужчине, замершему перед ним, словно монолитная колонна.  — К-как… Как это случилось? Когда Вы успели так вырасти?  — Разве я не говорил, что могу вернуться в любой момент, стоит мне только пожелать?  — Но Вы обещали, что будете оставаться ребенком до тех пор, пока я сам не попрошу Вас вернуться… Прежде чем он успел закончить фразу, Гизель плавно протянул руку. Его точеная кисть, которую Ленсли так давно не видел, пронеслась мимо него и опустилась прямо между его ног. Гизель подобрал декоративный кинжал, валявшийся возле паха Ленсли. Осознав ситуацию, о которой он на миг забыл в пылу испуга, Ленсли почувствовал, как его лицо медленно заливает краска. Он поспешно свел ноги и натянул подол рубашки пониже, прикрывая наготу, но Гизель лишь пристально разглядывал рукоять кинжала, после чего произнес обиженным, почти безразличным тоном:  — Похоже, вам очень хотелось соития.  — Ах, нет! Я не то чтобы собирался это делать с самого начала, просто… впервые за долгое время я остался один в спальне. Было немного скучно, и вот…  — Если подумать, за то время, пока я был ребенком, мы даже не могли поцеловаться как следует. Хотя он считал, что помолодело только тело, можно ли вообще отделить человеческий разум от его физической оболочки? В те короткие дни, когда он довольствовался лишь поцелуями в щеку и объятиями в теплых руках, Гизель, вернувшийся в детство, естественным образом позабыл о той страсти, которую двадцатичетырехлетний он питал к своему партнеру так же естественно, как дышал.  — Но Вы-то остались прежним, в Вас ничего не должно было измениться…  — Простите? Вы о чем?  — Моя ответственность как супруга была недостаточной. Гизель выронил кинжал из рук. Раздался звон — драгоценный клинок был небрежно брошен на пол, и Ленсли невольно проследил за ним взглядом, а затем тяжело сглотнул.  — Позвольте мне искупить допущенные промахи.  — Промахи? Почему Вы так говорите… Пока Ленсли пребывал в замешательстве, не до конца понимая ситуацию, Гизель взобрался на кровать. Он навис над ним, упираясь коленями в матрас, и прижал его запястья, отчего Ленсли, не имея возможности сопротивляться, окончательно повалился на спину. Гизель пробормотал с оттенком сожаления:  — А я и не знал, что Вам так одиноко. В ту же секунду язык Гизеля медленно скользнул по его губам. Пребывая в полной растерянности, Ленсли, тем не менее, закрыл глаза. От одного лишь медленного прикосновения языка к губам по всему телу пробежала покалывающая дрожь. Нежный поцелуй казался почти болезненно-сладким. Распаленное им самим тело без тени стыда неистово приветствовало хозяина тех наслаждений, что наконец-то к вернулся к нему. Гизель прикусил и потянул на себя его влажную, податливую губу. Стоило Ленсли безропотно приоткрыть рот, как язык тут же скользнул внутрь. Чувствительная слизистая соприкоснулась с упругой плотью, и от этого ощущения мысли в голове Ленсли начали путаться. Впервые за долгое время это был поцелуй двух взрослых мужчин, и Ленсли невольно вздрогнул, прерывисто выдохнув в губы супругу. — М-м, а-ах… Их горячее дыхание смешивалось в поцелуе. Ленсли попытался обнять Гизеля за спину, но тот, крепко сжимая его запястья, не спешил ослаблять хватку. Прервав на миг этот тягучий поцелуй, Гизель приподнял голову. Его черные волосы рассыпались по лицу Ленсли. Переводя дыхание, Ленсли встретился взглядом с янтарными глазами, смотревшими на него сверху вниз, и с некоторым беспокойством всмотрелся в лицо мужа. — Что с Вами?  На вопрос Ленсли Гизель ответил бесстрастно:  — Что Вы имеете в виду?  — Кажется… Вы не в духе, Ваша Светлость… Эти слова совсем не подходили для шепота после глубокого поцелуя, когда партнеры ласкают друг друга влажными губами, но таковы были искренние чувства Ленсли.  Гизель убрал волосы с его лба. В этом жесте сквозила привычная нежность.  — Не в духе? У меня обычное настроение.  — Вы ведь сами говорили, Ваша Светлость, что даже если у Вас плохое настроение, после поцелуя со мной оно становится хорошим.  Ленсли, хоть и запинаясь, продолжил:  — Но если оно «обычное», значит, до этого оно было плохим. Глаза Гизеля на мгновение сузились. Казалось, он был слегка впечатлен проницательностью Ленсли. Он негромко кашлянул и сменил тему.  — Мы супруги, господин Малосен.  — Да.  — Я думал, что Вы всегда честно говорите мне о своих желаниях.  — Это правда. Я так и делаю.  — Если Вам хотелось близости, почему Вы не попросили меня вернуть истинный облик?  — Н-но… эта мысль пришла мне в голову внезапно, когда я вернулся в спальню. В остальное время мне просто нравилось, каким милым Вы стали, когда помолодели, Ваша Светлость. Оправдываясь, Ленсли вдруг почувствовал неладное и нахмурился.  — Постойте. В спальне был только я, и я был один… Откуда Вы узнали, что я… делаю это сам, и пришли в таком виде?  — Это совпадение. Изначально Ларкоф пришел, чтобы предложить заклинание восстановления. Я хотел сохранять прежний облик до тех пор, пока Вы сами не пожелаете обратного, но требования государственных дел также важны.  — И это действительно всё? Ленсли бросил на него подозрительный взгляд, но лицо Гизеля не дрогнуло. Он лишь переплел свои пальцы с пальцами Ленсли и уткнулся лицом в его шею. Его губы довольно грубо прихватили и потянули нежную кожу. Подозрение в глазах Ленсли тут же сменилось истомой.  — Ах…  — Даже если такая мысль пришла Вам в голову внезапно после возвращения в спальню… Вы могли бы сказать мне об этом позже.  Гизель бросил короткий взгляд на пол, где лежал кинжал.  — А Вы первым же делом решили засунуть в себя что-то постороннее.  — Ой, это… раз уж я начал, было, ах, трудно… остановиться……  — Опоздай я еще немного, и эта вещь оказалась бы внутри Вашего тела. Гизель зубами прихватил белую рубашку Ленсли, задрал её до самого подбородка, а затем полностью стянул. Тело, которого долго не касались руки, было гладким, без единого красного следа, которые он обычно оставлял повсюду, и белым, словно чистый лист, на котором так и подмывало оставить отметины. Гизель склонил голову, словно бросаясь в атаку.  — Х-ах... не надо... это опасно... Стоило герцогу прижаться губами к месту, где шея переходит в плечо, и с силой втянуть кожу, как Ленсли слабо засучил руками и положил ладони на плечи Гизеля. Наверняка он имел в виду, что это слишком заметное место, которое трудно скрыть воротником. Но разве может быть зазорным то, что на теле законного супруга Великого герцога видны следы бурной ночи? Лишь покрыв шею багровыми отметинами, Гизель позволил своим губам скользнуть к ключицам. Не пропуская ни сосков, ни упругой гладкой талии, ни области таза и бедер, он ласкал его пальцами и губами, покусывал, всасывал кожу и вылизывал её языком, оставляя свои следы на каждом уголке пустующего белого тела. На белоснежной наготе, словно краска, начали расплываться пёстрые пятна. Вскоре Гизель перевернул Ленсли на бок и обнял сзади. Продвигаясь от затылка к ушным раковинам, плечам, лопаткам и вдоль позвоночника, он не оставил без внимания ни одного участка спины, прижимаясь губами и не больно прикусывая кожу. Его руки неустанно ласкали Ленсли от подмышек до самой талии. — Ха-а, а-ах… Несмотря на нежные ласки, Ленсли метался, словно человек, угодивший в водную глубь и время от времени пытающийся выплыть. Язык, плотно приникающий к чувствительной коже, обычно скрытой одеждой, вызывал будоражащее ощущение, балансирующее на грани между щекоткой и экстазом. Пальцы медленно поползли вниз по копчику, где с обеих сторон виднелись ямочки, и приблизились к отверстию. Стоило пальцу лишь коснуться сомкнутого входа, как по спине пробежала волна наслаждения, похожая на слабый разряд тока. Ленсли содрогнулся, издав странный звук, в котором смешались смех и плач. Гизель прошептал ему на ухо:  — Удивительно.  — Ч-что, ха-а… что именно? — Что прошло столько времени с тех пор, как я видел Вас таким.  — Таким же беспомощным, как поросенок, которого схватили за хвост?.. От этой самоироничной шутки Гизель не сдержал тихого смеха. Благодаря тщательным ласкам напряжение Ленсли полностью испарилось. Гизель обильно смазал пальцы и отверстие ароматическим маслом и начал ощупывать вход. Лаская отверстие, которое было уже наполовину подготовлено прелюдией, Гизель не мог скрыть возбуждения, но всё же издал довольно недовольный вздох.  — А, ах, Ваша Светлость… — позвал Ленсли, глядя себе между ног. Гизель понимал, что означает этот отчаянный зов. Однако вместо того чтобы сразу ввести палец внутрь, Гизель посмотрел на покрасневшее отверстие и внезапно спросил:  — Почему вы выбрали именно это?  — Ч-что именно?.. Кинжал, валявшийся на полу, внезапно взмыл в воздух и пролетел между Ленсли и Гизелем. Гизель принялся рассматривать его так тщательно, словно изучал вещественное доказательство. Разве эта тема еще не закрыта? Ленсли недовольно пробурчал:  — Он не то чтобы мне как-то особенно понравился, просто под руку попался.  — Он небольшой, но твердый, и текстура у него гладкая. Человеческая кожа не бывает такой на ощупь. Думаю, он легко вошел бы внутрь даже без большого количества масла.  — Нет нужды описывать это так подробно! Лицо Ленсли вспыхнуло еще сильнее. Но Гизель, не обращая внимания на его смущение, погладил стержень рукояти, а затем провел пальцами по закругленному концу, украшенному рельефными выступами, похожими на нанизанные кольца. — И вот эта часть определенно бросается в глаза. На человеческом теле нет таких выступов.  Ленсли стало не по себе. Вместо того чтобы спорить, он сосредоточился на словах Гизеля, пытаясь понять, к чему тот клонит. «Неужели он хочет попробовать ввести его прямо сейчас?» Ленсли сглотнул. Совсем недавно он потянулся к кинжалу лишь из любопытства, пока Гизеля не было рядом, но теперь, когда тот был здесь, у него не было ни малейшего желания вставлять в себя посторонние предметы.  — Идите сюда, Ленсли.  К счастью, Гизель снова отбросил кинжал и позвал его. Ленсли, до этого лежавший, на коленях подполз к Гизелю и прижался к нему. Когда он уселся на его бедра лицом к лицу — как они часто делали, когда Гизель сидел в кресле, — большие ладони легли на его уже давно обнаженные ягодицы. Их губы снова и снова сливались в поцелуе. Язык, нежно и глубоко ласкавший рот, словно желая расплавить всё внутри, скользнул наружу, и теперь крепкие зубы Гизеля слегка прикусили и потянули язык Ленсли. Обостренный до предела чувствительности язык мелко дрожал, но послушно покорялся этой ласке. Из-за скопившейся слюны раздался непристойный влажный звук. Тем временем магия Гизеля по своей воле перемещала предметы в спальне. В покоях короля всегда припрятано немало сокровищ. Из ящика, который открылся сам собой, бесшумно выплыл бархатный футляр, хранившийся в самой глубине, и завис в воздухе прямо рядом с ними.  — Ха-а……  Когда затяжной поцелуй прервался и их губы освободились, футляр уже ждал на кровати. Лишь мгновение спустя Ленсли осознал, что рядом появился новый предмет. Переводя дыхание, он опустил взгляд, и Гизель поднял шкатулку размером с ладонь. Раздался щелчок — крышка открылась, явив взору множество плотно и аккуратно уложенных драгоценностей, которые даже на первый взгляд казались баснословно дорогими. — Зачем это вдруг… Задавая этот вопрос с недоумением, Ленсли, кажется, уже начал догадываться о намерениях Гизеля. У богатого правителя Севера порой просыпалась склонность украшать Великую герцогиню всевозможными драгоценностями перед тем, как провести с ним ночь, и Ленсли решил, что сегодня будет именно такой случай. Гизель достал из шкатулки несколько украшений. Это были простые, гладкие кольца, вырезанные целиком из цельных самоцветов без лишних деталей. Вопреки ожиданиям, он начал надевать их не на пальцы Ленсли, а на свои собственные. Одно, второе, третье… Ленсли лишь хлопал глазами, глядя на его руки. Четыре на средний палец, четыре на безымянный. Гизель, чьи длинные суставы пальцев теперь были плотно — до ощущения неудобства — унизаны кольцами, встретился с Ленсли взглядом.  — Ах, Ваша Светлость!  Пальцы Гизеля коснулись пространства между обнаженных ягодиц. Наконец догадавшись, что тот задумал, Ленсли вскрикнул от неожиданности. Но свободная рука Гизеля крепко обхватила его за талию и прижала к себе. Его зубы прикусили нежную ушную раковину.  — Х-а, ах… — Давайте попробуем то, что Вы хотели сделать.  — Я… ах, я просто хотел быть с Вами…  — Полного сходства не обещаю, но... Гизель начал действовать, не дав ему закончить фразу. Блестящее от масла отверстие без труда поглотило кончик пальца, а затем и длинная фаланга скользнула внутрь, раздвигая плоть, уже разгоряченную тщательной прелюдией и неумелой мастурбацией.  — М-м-м, х-а… Вместо того чтобы издать полноценный стон, Ленсли уткнулся губами в плечо Гизеля и задрожал. Подумать только, он не принимал его всего несколько дней, но от ощущения пальца внутри у него потемнело в глазах. Это было невыносимо приятно. И это большое, твердое тело, прижатое к его груди, и рука, стиснувшая талию так, что не пошевелиться, и низкий голос над самым ухом, и даже сбившееся дыхание — всё было идеальным. Жар был таким сильным, что Ленсли сам пришел в замешательство. Он нисколько не лгал, когда считал каждое мгновение последних дней прекрасным, но, видимо, внутри него оставалась какая-то пустота, о которой он и сам не подозревал. Пустота, которую он ни за что не смог бы заполнить своими силами.  — Давно мы этого не делали. Гизель, казалось, тоже был рад вновь ощутить эту тесноту. Его пальцы, медленно исследовавшие его изнутри, действовали не столько как инструмент для ласки, сколько как способ убедиться, что любимое существо по-прежнему принадлежит ему.  Впрочем, это ничуть не уменьшало остроты чувств Ленсли. — А-ах, а-а… а-а-ах! Ленсли, сидевший до этого лицом к Гизелю, незаметно оказался распластанным на его бедрах животом вниз, подставляя зад, словно провинившийся ребенок.  Средний палец, медленно входивший внутрь, наконец погрузился до самого основания. С губ Ленсли, который до этого пытался сдерживаться, сорвался протяжный, стонущий выдох. Всему виной было небывалое доселе чувство инородности. Гладкие, холодные и, что важнее всего, рельефные выступы, образованные стыками колец, мягко царапали чувствительный и податливый вход. По всему телу, до самого низа живота и бедер, пробежала покалывающая дрожь, а таз и ягодицы затрепетали. Спина выгнулась, напряглась, и на ней отчетливо проступили и задвигались мышцы. — Ну как Вам?  Прежде чем тело успело привыкнуть к этому новому виду удовольствия, глубоко вошедший палец выскользнул наружу. Выступы колец теперь сменили направление и при выходе снова простимулировали вход. — Х-а, а-ах!  — Ощущения должны отличаться от прикосновения человеческой кожи. Расскажите мне, в чем разница.  — Х-а… х-холодно… — Внутри Вас так жарко, что они быстро согреются. Есть ли что-то еще?  Гизель не делал длинных движений. Он двигал рукой лишь на малую глубину, так, чтобы кольца то входили, то выходили, настойчиво терзая лишь трепещущее отверстие.. — А-ах, х-а… м-м-м, ах!  — Отвечайте же, Великая герцогиня.  — О-они… неровные……  — И?  — Ах, я не зн-наю… это странно, но… Он не пытался уклониться от ответа — это действительно было странно. Это наслаждение было трудно описать словами. Казалось бы, ничего особенного, но пальцы, двигающиеся туда-сюда, заставляли его ягодицы непроизвольно вздрагивать, а пальцы ног — поджиматься.  Как Гизель и предсказывал, холодный камень быстро согрелся от тепла его тела, но ощущение того, как выступы колец скребут по чувствительной слизистой у входа и растягивают отверстие при выходе, оставалось непривычным, сколько бы раз это ни повторялось.  Всего лишь несколько маленьких колец. Казалось бы, это должно быть пустяком по сравнению с тем мощным и тяжелым удовольствием, когда внутрь глубоко вонзается нечто размером с дубинку. Однако пронзительное наслаждение с мучительной силой поднималось по позвоночнику, и он никак не мог унять невольную дрожь в пояснице.  — Х-х... х-ва... хватит, пожалуйста… — Уже?  — А! Х-а-а! О-ох, ах…… Х-а-а, ах! Гизель не останавливался. Четыре вовсе не тонких кольца, надетых в ряд на длинный палец, снова и снова растягивали вход, медленно двигаясь вперед и назад. Ленсли, тяжело дыша, вцепился в край одежды Гизеля, расстеленной на простынях. Неизменно спокойный и вежливый голос Гизеля прозвучал над его ухом:  — Разве Вам не было любопытно узнать, каково это — когда внутрь вставляют и двигают нечто подобное?  — Т-теперь… теперь я зн-наю… а-а-ах!  — Думаю, было бы неплохо обернуть палец не кольцами, а нитью жемчуга… Там еще больше неровностей, не будет ли это еще приятнее? Что Вы об этом думаете?  — Ах, нет…… Хватит… шутить… — Или, может, надеть их не на палец, а на то, что ниже? Тогда я смогу простимулировать Вас еще глубже. Несмотря на мольбы Ленсли прекратить, Гизель и не думал останавливаться, продолжая нашептывать почти непристойные вещи. Более того, вслед за средним пальцем в расширяющееся отверстие начал проталкиваться и безымянный, который до этого оставался снаружи.  — Х-а-а, а-а-ах… Кольца на двух пальцах терлись друг о друга с тихим стуком. Странное наслаждение Ленсли росло пропорционально увеличивающемуся диаметру. Ощущение скользких граней, которые без малейшего трения раз за разом входили и выходили, определенно было новым опытом. Член Ленсли раскачивался, а из головки сочилась прозрачная влага, каплями падая на простыню.  — Ну как, Великая герцогиня?  — М-м-м, ха-а, а-а-ах. Несмотря на то что стимулировалась лишь малая глубина и он даже не чувствовал удовольствия от полноценного проникновения, Ленсли продолжал мелко содрогаться всем телом, судорожно сжимаясь изнутри. Жар, вспыхнувший у самого входа, поднимался по внутренностям, раскаляя всё тело. — Удалось ли мне хоть немного утолить Ваше любопытство?  — Д-да, да… Х-а… — Ленсли инстинктивно и послушно кивнул. Его голос был совершенно обессиленным.  — И как Вам?  — П-приятно… — Приятно? Вам приятно от того, что кольца трутся здесь?  — Н-не из-за колец… а потому что это делаете Вы… Ваша Светлость… Ленсли повернул голову. Затуманенные, полные слез глаза посмотрели на Гизеля.  Увидев это выражение лица, Гизель внезапно вонзил пальцы до самого основания. С силой, от которой на его запястье вздулись вены, он нажал на самую чувствительную точку, которая уже давно была набухшей от долгих ласк. К влажным и непристойным звукам соприкосновения плоти примешался плач Ленсли.  — Х-а! А-а-а-а! А-ах, а-а! Ваша Светлость, ах, Ваша Светлость!  — Вы слишком сильно сжимаетесь. Так кольца могут соскользнуть. Расслабьтесь сильнее.  — О-ох, а-ах! Вопреки наставлениям Гизеля, задний проход, зажавший пальцы, продолжал пульсировать и содрогаться. И вход, и внутренние стенки плотно сжались. С конца твердого члена, который уже давно раскачивался в такт движениям, толчком выплеснулась мутная жидкость. Ягодицы Ленсли резко напряглись. Гладкие мышцы живота и внутренней стороны бедер в мгновение ока прорисовались четким рельефом и заметно задрожали. — А-а-ах… ах, ха-а, ха, у-ух…… Лишь после того как Ленсли, дрожа всем телом, излился, Гизель с протяжным вздохом медленно вытащил руку. Он действовал осторожно, чтобы из-за постоянных сокращений мышц кольца не соскользнули. Пока выступы колец скребли нежные внутренние стенки, выходя наружу, Ленсли продолжал вздрагивать и глухо стонать. Несмотря на гладкий материал, вход, который многократно подвергался трению о твердый и неровный предмет, не являющийся человеческой кожей, заметно припух и покраснел, стоило пальцам окончательно покинуть его. Гизель, изводивший Ленсли столько, сколько хотел, наконец уложил его прямо и, слегка нахмурившись с виноватым видом, погладил по щеке.  — Вам не больно?  Ленсли медленно покачал головой и ответил тихим, влажным голосом:  — Просто немного… горячо. Услышав это, Гизель склонил голову к самому низу. Он приподнял ноги Ленсли под коленями и приблизил губы к отверстию, которое теперь предстало перед ним во всей красе. — Выглядит так, будто болит, — прошептал Гизель почти про себя. Ленсли стало неловко от того, что Гизель будто разговаривает с его задом, но не мог оторвать от него глаз. Ласки этого места губами каждый раз вызывали невыносимый стыд, но в то же время были настолько приятны, что он не мог им противиться. Гизель слегка высунул язык. От одного этого зрелища вход, предчувствуя стимуляцию, рефлекторно дернулся. Однако Гизель, вместо того чтобы лизнуть, внезапно убрал язык и принялся просто дуть на пространство между ягодиц, повторяя это несколько раз. Лицо растерянного Ленсли вспыхнуло еще ярче, но не успел он раскрыть рот, как влажный язык действительно коснулся входа.  — Ха-а……  Поясница Ленсли мелко задрожала. Мягкая влажная плоть осторожно скользнула вверх, словно успокаивая припухший вход. По всему телу пробежал резкий электрический ток, но это длилось недолго. Когда Гизель снова дунул теплым воздухом прямо в отверстие, Ленсли не выдержал, наполовину приподнялся и задергался. — Ч-что… что Вы там делаете? Гизель, прижавшись губами почти вплотную к ягодицам, лишь поднял взгляд и ответил:  — Разве Вы не говорили тому волчонку, что если делать так, то не будет больно?  — Что? О чем Вы вдруг…… От стыда слова застряли в горле, а влажный язык внезапно и медленно лизнул от самого входа до промежности. Ленсли, не в силах даже вскрикнуть, содрогнулся и выгнулся.  — А, х-а! — Я всего лишь… делаю то, чему меня научили… Легкие и медленные ласки заставляют того, кто знает обычные ощущения, томиться от жажды. Тело, ставшее сверхчувствительным сразу после оргазма, отзывалось на нежные прикосновения губ глубоким возбуждением, разгораясь пуще прежнего. Спина Ленсли выгнулась дугой, а внутренняя сторона бедер одеревенела. Не зная, куда деться, он тяжело дышал и беспомощно сучил ногами возле головы Гизеля, пока наконец поспешно не заговорил:  — А-ах, я… х-а… виноват… — …В чем?  — С Ороном… те слова… Глаза Гизеля сузились в подобии легкой улыбки. — Орон ведь ребенок. Вы снова выставляете меня мелочным человеком.  — Х-а, х-а, но… Х-а-а, а! Прежде чем Ленсли успел возразить, что в прошлый раз он говорил совсем другое, язык Гизеля проник прямо в отверстие. После того как там долгое время орудовали пальцы, ощущение обвивающего языка и мягких ласк, призванных успокоить разгоряченную кожу, заставило мир перед глазами поплыть, и на мгновение экстаз накрыл его плотной пеленой. Чувство стыда от того, что над ним подшутили, испарилось без следа. В голове не осталось ни единой мысли, которую можно было бы облечь в слова. Ленсли лишь прерывисто хватал ртом воздух, словно лишившись голоса.  Ощущение того, как опухшая от твердых колец слизистая трется о мягкую плоть языка, казалось не реальностью, а порочным сном. Его нутро долго исследовали, а отверстие сосали до тех пор, пока не раздались хлюпающие звуки. Хотя ласкали лишь одну маленькую точку, Ленсли чувствовал себя так, словно всё его тело побывало во рту супруга и теперь обмякло. Еще до того, как член Гизеля вошел в него, кожа Ленсли покрылась капельками пота. Глядя на это слегка влажное и оттого кажущееся еще более скользким тело, Гизель наконец полностью разделся. Поверх уже брошенных халата и плаща упала закрытая черная рубашка и брюки того же цвета. Кольца, надетые на пальцы, с тихим стуком посыпались на кровать и покатились в разные стороны. Обнажилось тело, скрытое до этого под темной плотной одеждой. По одним лишь очертаниям ключиц, расходящихся под широкими плечами подобно длинному и мощному луку, можно было судить о мощи его телосложения. На твердой груди, грудной клетке и прессе, рельефных, как величественные барельефы, и на вставшем под ними подобно дубинке члене вздулись вены, казавшиеся еще толще, чем те кольца, что недавно мучили Ленсли.  — Ха-а…… Дыхание Гизеля, который так долго ласкал Ленсли сзади, тоже было сбитым. Он закинул белые лодыжки супруга себе на плечи и наконец приставил головку своего члена к тщательно увлажненному входу. Его движения были несколько поспешными для мужчины, который только что расточал столь долгие ласки. Незаметно настала глубокая ночь. И время, в течение которого Ленсли подвергался истязаниям, было столь же долгим. Гизель переплел свои пальцы с руками Ленсли, раскинутыми на простынях, и медленно навалился всем весом между высоко поднятых ягодиц. Припухший вход растянулся на ширину головки, и толстый член с чавкающим звуком медленно погрузился внутрь.  — А-ах, у-ух… х-а-а…… Несмотря на долгую прелюдию пальцами и губами, кольцо мышц, которое несколько дней не принимало мужскую плоть, словно забыло свою задачу и не смогло сразу расслабиться, неумело напрягшись. Каждый раз, когда толстый и мощный орган продвигался вперед, оно словно пыталось прикусить и пережевать его, препятствуя проникновению. Однако эта легкая реакция отторжения со стороны тела Ленсли, казалось, только раздувала остроту наслаждения, накопленного за время разлуки. Пока Гизель, чутко ловя каждое движение, толкал бедра вперед, Ленсли мучительно стонал, но при этом изо всех сил раздвигал ноги. На протяжении всего процесса проникновения Гизель не сдерживал своего прерывистого дыхания. — Ха-а, х-у-ух… — М-м, х-а… ах, а-ах, а, а-а… Как бы ни были длинны пальцы Гизеля, они не могли достичь самых глубин. Но когда открылась та плоть, которую мог раздвинуть только член, экстаз расцвел во всём теле, подобно фейерверку.  Внутренние стенки, которых прежде ничто не касалось, сминались массивным столбом плоти, вызывая тягучее наслаждение. Член Ленсли, едва успевший разрядиться, снова качнулся и начал вставать. Натренированное тело молодого человека, которое нигде не знало поражений, казалось маленьким под властью северного владыки. Тело, подобное скалистому утесу, поглощало лежащую под ним белую и стройную фигуру. Тяжелый член без остановки прорезал путь внутрь, заполняя всё пространство, и когда массивная головка достигла тупика в самой глубине живота, Ленсли, до этого лишь вздрагивавший, затрепетал всем телом. Гизель, войдя на максимальную глубину, замер. Он коснулся губами золотистых волос, прилипших к щеке, и, склонившись, поцеловал переносицу, на которой прорезалась складка от попытки вытерпеть глубокое проникновение. Ленсли, мучительно постанывая и едва не плача, тем не менее сказал с горькой усмешкой:  — Видимо, из-за того… что мы давно… ах, это не делали… мне немного… тяжело… — Ха-а… Вам неприятно?  Бедра Гизеля начали описывать медленные круги. Ленсли потерся лицом о его шею.  — А-ах, нет… Ха-а, а-а… Горячее тело, придавившее его, объем члена, заполнившего всё внутри, и вожделение, вспыхнувший в вечно спокойных глазах с опасной чёткостью.  Разве не об этом мгновении он мечтал, втайне лаская себя? Ленсли прижался лицом к телу Гизеля, словно пытаясь скрыть смущение от своих тайных фантазий, и глубоко вдохнул его запах, наполняя им легкие. — На самом деле, я… представлял это.  — Что именно представляли?  — Как Ваша Светлость… ах, вот так берете меня… и вот так, внутри… ха-а!  — И как же Вы… ах… терпели до сих пор…Думая о таком? Когда Гизель, стиснув зубы, качнул бедрами, тело Ленсли затрепетало. Внутренние стенки, сузившиеся до предела в попытке удержать толстый предмет, были безжалостно расцарапаны крупным и бугристым стволом. В мгновение ока фиолетовые глаза потеряли фокус и затуманились.  — Х-а-а-а……! Х-у-ух, м-м-м……  — Неужели Вы… х-а… уже ласкали себя той вещью… пока я не видел?  — Нет, ха-а, нет… сегодня… впервые… х-а-а… а-а-а-а, а! Член, вышедший почти до самой головки, снова вбивался внутрь, а потом выходил опять. Гизель вкладывал всю силу в бедра, буквально вколачиваясь в него вертикально, раз за разом. Непристойный звук сталкивающихся бедер и ягодиц раздавался громко и часто. — Х-ы-ык, х-а-а, м-м! А-ах……! Ленсли не мог долго выдерживать эти толчки, которые каждый раз достигали самой глубины и яростно сминали нежную плоть. Он не плакал, когда пальцы бесцеремонно давили на чувствительные точки, не плакал, когда граненые камни скребли вход, не плакал, когда влажный язык вылизывал его сзади, — но теперь он больше не мог терпеть и безудержно разрыдался. Еще до того, как его член успел обсохнуть после прошлого извержения, тело накрыл второй оргазм. Казалось, всё тело размякло до самой макушки, а живот онемел от судорог. Стоило ему привыкнуть к ощущению тяжести внутри, как наслаждение, плавящее нутро, вспыхнуло подобно пожару. Тело дрожало так, что мышцы начало ломить от напряжения. Всё потому, что он принимал это после более чем недельного перерыва. — Ваша Светлость, хватит, умоляю, хватит…… Зная, что Гизель еще даже не близок к первой разрядке, Ленсли бессильно взмолился. Как и ожидалось, в отличие от Ленсли, янтарным глазам было еще далеко до полного насыщения.  — Уже? — прошептал Гизель укоризненным тоном. — У-ух, ха-а……! Герцог снова качнул бедрами, глубоко проскальзывая внутрь. Ленсли, судорожно выдыхая, запрокинул голову. На его длинной шее отчаянно забилась венка. Глядя на это, мужчина провел большой ладонью по области пупка и с силой надавил.  — Мне показалось, Вам было одиноко всё это время, поэтому я хотел всю ночь… ха-а… заполнять Вас здесь до предела.  — А-а-ах, м-м-м… там, пожалуйста…… Когда к чувствительному месту добавилось мучительное давление, Ленсли вцепился в запястье Гизеля и всхлипнул. Гизель низко склонился, почти полностью накрывая Ленсли своим телом. Гулкие, влажные звуки фрикций продолжались, хотя темп замедлился.  Возможно, ради измученного Ленсли движения стали заметно медленнее, но сила каждого толчка оставалась прежней. Из-за замедленного темпа ощущение того, как член скребет по сверхчувствительным стенкам, стало жестоко отчетливым. Губы Гизеля ласкали его ухо и подбородок. От этих поцелуев, словно призванных успокоить, слезы снова сами собой потекли из глаз.  — Ва-ша Све-тлость, а-а, у-ух, Ваша Светлость… Ленсли звал его почти с мольбой. В отличие от того раза, когда он тайно шептал его имя, ублажая себя в одиночку, теперь в этом зове, полном всхлипов, чувствовался неистовый жар. От дрожащего голоса, зовущего его, на прямой шее Гизеля вздулись вены. Его спина и плечи бугрились мышцами, словно он дышал всем телом. Ленсли, собрав остатки сил, обнял его за спину и прижался губами к его щеке. — Х-у-ух, я не буду… просить остановиться… поэтому… подождите еще… немного… — Кх-х… Мощные руки крепко обхватили талию Ленсли. Движения, которые только что замедлились, снова набрали скорость. Под звуки глухих ударов округлые ягодицы мелко вибрировали. Видно, мольба возымела обратный эффект — Гизель, обхватив приподнятую над постелью талию Ленсли, теперь работал бедрами молча, без единого слова насмешки. — А-ах! А-а! Ах, ах, а! Голос кричащего Ленсли немного охрип. От беспощадного наслаждения, которое пронзало чувствительные стенки ниже пупка до онемения, кончики пальцев Ленсли то едва касались простыни, то снова взлетали вверх, каменея. «А-а-а-а-а». Ленсли безудержно плакал и дрожал. Когда его накрыл очередной бурный оргазм, прежде чем успело утихнуть предыдущее возбуждение, он больше не мог этого выносить. Из его снова вставшего члена теперь текла не сперма, а горячая прозрачная влага. Глядя на то, как тот дрожит всем телом, раздвинув ноги и выставив напоказ насквозь промокшую промежность, Гизель наконец удовлетворенно и слабо улыбнулся.  — Фу-ух… Да. Действительно… х-а… давно этого не было… Он по очереди посасывал ухо, шею и соски содрогающегося Ленсли, пока наконец не выплеснул собственное наслаждение.  Влажные стоны Ленсли вырывались неровными толчками. Ощущение того, как зад рефлекторно сжимает пульсирующий член, и чувство горячей жидкости, вливающейся в самую глубину, были столь же сильными, сколь и долгожданными. Приветствие Гизеля по случаю возвращения коснулось уха горячим и глубоким шепотом:  — Рад снова встретиться с Вами… Великая герцогиня.  — Х-ы-ы, у-у… Я тоже… р-рад… ах, х-а… что Вы вернулись… Ленсли ответил на приветствие, хотя его произношение было безнадежно испорчено дрожью во всём теле. Улыбка Гизеля стала чуть шире, и он, склонившись, накрыл его губы своими. Последовал долгий и глубокий поцелуй, такой же тягучий, как и недавнее соитие. Ленсли закрыл заплаканные глаза, утопая в жадности мужчины, который, казалось, хотел поглотить его целиком. Пока его упругие ягодицы продолжали мелко дрожать, Гизель не отстранялся, оставаясь внутри до самого основания, лишь иногда вращая бедрами или совершая легкие толчки, ожидая, пока всё пространство заполнится его семенем. Всхлипы Ленсли то усиливались, то затихали каждый раз, когда это происходило. С каждым днем на улице становилось всё холоднее, но простыни, на которых лежали двое, были влажными от пота и безнадежно измятыми.  Спокойным ночам, когда они просто обменивались короткими поцелуями в теплой постели и засыпали, пришел конец. Ленсли, еще не смывший следы близости и чувствуя влагу повсюду, издал долгий вздох: «Фу-ух». Он лежал рядом с Гизелем с лицом, на котором еще не просохли слезы, и, пару раз хлопнув ладонью по его широкой груди, пробормотал, словно жалуясь: — Совсем выросли.  Гизель усмехнулся и поцеловал тыльную сторону этой ладони. Сетования Ленсли продолжились:  — Еще вчера Вы были таким крохотным и целиком помещались у меня в руках… — Вам не нравится, что я вернулся?  — Это слишком внезапно, я не успел подготовиться морально. Почему Вы не предупредили меня перед возвращением? Сами же говорили, что вернетесь, только когда я попрошу. Гизель ничего не ответил. Однако Ленсли, похоже, и не ждал ответа, так как вдруг начал хихикать. — Почему вы смеетесь?  — Ну это же смешно. Первое, что Вы сделали, Ваша Светлость, вернувшись в прежний облик, — вот это вот всё.  Ленсли улыбнулся, погладив Гизеля по щеке.  — Здорово. Мне нравилось, когда Вы были ребенком, потому что Вы были милым, но… похоже, нынешний Гизель для меня всё-таки лучший. — Рад слышать. А то я на мгновение засомневался, стоило ли возвращаться, ведь господин Малосен так горько плакал.  — Ну Вы снова за свое. Я же говорил, слезы во время этого дела — это не те слезы. Когда он, покраснев, начал ворчать, Гизель улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой, предназначенной только для Ленсли, и погладил его по белой щеке, на которой еще не полностью сошел румянец.  Пока его губы раз за разом касались щеки, Ленсли притворно ворчал:  — Вы всё-таки были слишком суровы. Я так хорошо заботился о Вас всё это время, а Вы, стоило вернуться, сразу начали вредничать… — Вредничать? Я лишь выполнял роль верного помощника в Вашем эксперименте. Сказав это, Гизель, словно вспомнив о чем-то, сделал короткий жест рукой. Кинжал, валявшийся под кроватью, взмыл в воздух. Гизель указал на него пальцем. — Если Вам станет любопытно что-то еще, не стесняйтесь и говорите мне. Я помогу Вам найти ответы на любые вопросы, так что Вам не придется мучиться в одиночку, используя подобные предметы. Стоило ему закончить фразу, как раздался резкий хлопок. Кинжал, висевший в воздухе, мгновенно рассыпался мелкой пылью. Улыбка на лице Ленсли так и застыла. Завершив это простое заклинание, Гизель с невозмутимым видом повернулся к Ленсли и чмокнул его в щеку.  — Я распоряжусь подготовить новый кинжал, еще лучше прежнего.  — …Да… Хорошо, что это была всего лишь вещь. Если бы — хотя такого никогда не случится — Ленсли по случайности или ошибке оказался в подобной ситуации с кем-то другим, какова была бы участь того человека?Х Ленсли почувствовал, как у него самого заныло в паху, хотя он ничего такого не делал. Он крепко прикусил губу и, потянув одеяло, валявшееся в ногах, плотно прикрыл пах. — Уже собираетесь спать? Разве я не должен сегодня ночью еще усерднее замаливать свои грехи?  — О чем Вы говорите… Этого уже вполне доста… ах, х-а… Впрочем, великому герцогу, твердо решившему раскаяться в своих «просчетах», тут же удалось отобрать одеяло, и Ленсли снова остался нагим. Вопреки словам о том, что с него хватит, его податливый вход буквально заглотил вонзившийся в него огромный член. Снова оказавшись в коленно-локтевой позе с высоко поднятыми ягодицами, Ленсли, не в силах совладать с мгновенно распалившимся телом, снова начал мучительно стонать и горько плакать. Казалось, эта первая ночь после возвращения будет очень долгой. *** Люди Лаудкена, некоторое время опекавшие своего маленького монарха, быстро приспособились к его возвращению в прежний облик. Словно многодневного магического переполоха и вовсе не бывало — теперь никто даже не упоминал о том, что Гизель на время становился ребенком. Ленсли наблюдал из окна за процессией Гизеля и его министров, а затем перевел взгляд на сестру, сидевшую напротив.  — Подумать только, человек вернулся в детство… Чем больше узнаю о магии, тем удивительнее она кажется. Хоть я и сам обрел некие способности, о подобном не смею и мечтать.  — Верно. Но людей, способных владеть магией, ничтожно мало, а обычные люди не могут ни повернуть время вспять, ни мгновенно переместиться в далекие края. Нужно делать то, что в наших силах. Слова были обыденными, но в них чувствовался подтекст. Заметив, что настроение Ивет отличается от обычного, Ленсли слегка подался вперед над столом.  — Что-то случилось?  Ивет, глядя в окно с чашкой чая в руках, ответила:  — Я собираюсь вернуться в торговую гильдию.  — А, наконец-то решила? С тех пор как Ивет прибыла в Лаудкен вместе с Ленсли прошлой весной, она постоянно размышляла о своем будущем. Она получала предложение от императора помогать в делах императорского замка Перейра, а торговая гильдия, где она работала прежде, настойчиво убеждала её продолжить совместную деятельность. Ленсли знал, что Ивет оставалась в Лаудкене так долго не только из-за желания провести время с братом, которого долго не видела. Он осторожно спросил:  — Ты уверена?  — В чем?  — Ты ведь понимаешь, о чем я. Взгляд Ивет внезапно замер на одной точке. Ленсли тоже выглянул в окно. Антон и Фрида шли по внутреннему двору, о чем-то беседуя. Ивет, смотревшая на них сверху вниз, пожала плечами.  — Тратить время на дела, не приносящие результата, — не в моем характере. Ты ведь и сам такой?  — Хм, ну… Если подумать, это было правдой. Ленсли не стал отрицать и кивнул. Ивет продолжила:  — Командир чувствует вину перед принцессой Фридой. Ведь она живет на Стене. Он считает, что пока принцесса окончательно не вернется в Лаудкен, ему самому не подобает искать пару или стремиться к счастью.  — …Он сам тебе это сказал?  — Не прямо, но смысл был именно такой.  — Мне казалось, он определенно симпатизирует тебе.  — Ну, конечно, симпатизирует. Было бы странно, если бы после всех моих проявлений внимания её не возникло. Но симпатия — это всего лишь симпатия. Я для него как близкая младшая сестра. К тому же я твой близкий человек, так что ему волей-неволей приходится быть любезным.  — … — Какой смысл мне торчать здесь и постоянно мельтешить перед глазами? Уж лучше я уеду. Если он почувствует хоть малейшую пустоту из-за моего отсутствия, значит, мои полугодовые усилия не были напрасными. Знаешь, со стороны некоторые вещи видны лучше. Эти слова заставили Ленсли вспомнить себя и Гизеля в прошлом году. Хоть он и не действовал так расчетливо, как Ивет, в итоге Гизель признал свои истинные желания только после того, как Ленсли покинул его.  Наблюдения Ивет были верны. Долг, ответственность, чувство вины. В сердцах этих двоих мужчин, защищающих Север, подобные грузы копились слоями, застывая подобно ископаемым, так что стремление найти личное счастье едва проглядывало где-то на самом дне. И если не вывернуть всё это наизнанку, они могли бы до конца дней не осознать, что у них вообще были подобные желания. То же самое, вероятно, касалось и принцессы Фриды, которая каждую зиму отправлялась на крайний Север.  Эти мысли вызывали сложные чувства, но Ленсли понимал, что ему, как третьему лицу, здесь нечего добавить.  Фрида, сестра Гизеля и бывшая невеста Антона; Ивет, его собственная сестра и бесценный друг. Обе — прекрасные люди. Он не хотел принимать чью-либо сторону, как не хотел и давать Антону советов поторопиться.  — Что ж, удачи тебе. На этот банальный отклик Ивет усмехнулась и осушила чашку чая, словно бокал вина. Помолчав немного, она спросила брата: — А как ты?  — Я? В каком смысле «как»?  — Счастлив ли ты в браке? Тебе ведь больше не нужно мучиться сомнениями, как мне. «Конечно, счастлив. После того как мы через столько прошли, чтобы пожениться». Ленсли уже собирался ответить утвердительно, но осекся.  — Счастлив. Хотя сомнения — это, кажется, совсем другое.  — Да? О чем ты переживаешь?  — Да так, пустяки. Просто, в конце концов, я занял такое высокое положение, на которое и не рассчитывал. Похоже, Ленсли был единственным, кто тосковал по ребенку, что молча требовал любви, прижавшись к его груди. Ведь и сам Гизель, и все в замке были рады «возвращению» Великого герцога.  Конечно, Ленсли и сам был рад нынешнему Гизелю. Эти игры в «дом» приносили удовольствие лишь потому, что с самого начала было оговорено: их можно прекратить в любой момент. Если бы ему пришлось вечно жить с Гизелем, окончательно ставшим ребенком, Ленсли оказался бы в самом затруднительном положении среди всех жителей Ольденланта.  Следовательно, эти переживания касались не самого Гизеля. В отличие от северных мужчин, слепых к собственным страстям, Ленсли, привыкший выживать, прислушиваясь к обстоятельствам, всегда слишком хорошо понимал, чего он хочет — настолько хорошо, что порой предпочитал этого не замечать.  Маленькое, чистое дитя, которое будет расти так же буйно, как весенняя и летняя зелень, и которое, прежде всего, будет похоже на любимого человека. Впрочем, времени на пустые раздумья не оставалось. Температура падала с каждым днем. В пору, когда все в Ольденланте начинали собираться с духом и готовиться к нападению магических зверей, предаваться бессмысленным грезам в одиночку казалось невежеством, недостойным чужеземной Великой герцогини. — Когда возвращаешься в гильдию?  — Пока не стало совсем холодно. Говорят, зимой здесь у всех прибавляется хлопот, так что гостю лучше освободить место к этому времени.  — Не говори так. Возвращайся в любое время, когда захочешь. Я распоряжусь, чтобы твоя комната всегда была готова.  — Спасибо. Приятно иметь надежный тыл, когда брат так высоко взлетел. Ленсли продолжил болтать с Ивет, подливая чай. Как бы то ни было, всё еще стояла осень, и новое время года в Ольденланте было прекрасно.