Is it better to speak or to die?

​«There's things I wanna say to you, but I'll just let you live...»

— Lana Del Rey

***

Сингапур всегда выжимал из пилотов всё до последней капли. Влажность здесь была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом, а ночная жара липла к телу, как вторая кожа. Но внутри моторхоума McLaren царил искусственный холод. Кондиционеры работали на пределе, создавая иллюзию стерильности и покоя. Ландо сидел в углу широкого дивана, вжавшись спиной в холодную кожу обивки. Перед ним на столе стоял нетронутый стакан с изотоником — яркая жидкость уже давно нагрелась, но Норрис даже не прикоснулся к ней. Его пальцы безостановочно вертели в руках телефон. Экран то загорался, освещая его лицо мертвенно-бледным светом, то гас, погружая угол комнаты в полумрак. Он ненавидел эти паузы между заездами. Именно в такие моменты, когда шум моторов стихал, а инженеры уходили обсуждать графики, в голове становилось слишком громко. Мысли, которые он успешно заталкивал поглубже во время прохождения поворотов на скорости в триста километров, теперь выбирались наружу, как ядовитые насекомые. Дверь открылась со знакомым тихим шипением. Ландо не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Он чувствовал присутствие Оскара на каком-то подсознательном, клеточном уровне. Воздух в комнате будто изменил свой химический состав, стал более разреженным, сухим. Пиастри прошел к шкафчикам, двигаясь со своей обычной, почти сверхъестественной грацией. В нем не было суеты. В нем вообще никогда не было лишних эмоций. Оскар снял кепку, бросил её на стол и запустил пальцы в каштановые волосы, взъерошивая их. Ландо наблюдал за этим через отражение в темном экране телевизора на стене. Это было его маленькое, постыдное преступление — смотреть на напарника, когда тот не видит. Изучать изгибы его плеч, то, как напрягаются мышцы на предплечьях, когда он откручивает крышку бутылки, то, как он едва заметно прикусывает нижнюю губу, о чем-то задумываясь. — Ты всё еще здесь? — голос Оскара разрезал тишину, как скальпель. Ландо вздрогнул, едва не выронив телефон. Он быстро нацепил на лицо свою фирменную маску — легкую, чуть глуповатую улыбку, которая так нравилась фанатам и журналистам. — Да, решил немного остыть, — отозвался Ландо. Его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Квалификация вымотала. А ты что, не спешишь на массаж? Оскар обернулся. Его взгляд — прямой, чистый, лишенный всякого двойного дна — заставил Ландо почувствовать себя голым. Пиастри смотрел на него просто как на коллегу. Как на хорошего друга. И эта простота была самым болезненным ударом, который Норрис получал в своей жизни. — Решил проверить данные по телеметрии еще раз, — Оскар подошел ближе и сел в кресло напротив. — У меня есть ощущение, что в седьмом повороте я могу выигрывать еще пару сотых. Ты как его проходишь? На четвертой передаче или сбрасываешь до третьей? Ландо заставил свой мозг работать. Они начали обсуждать повороты, торможение и износ резины. Это была безопасная территория. Здесь британец был профессионалом. Здесь Норрис мог контролировать свои реакции. Он говорил о точках апекса, а сам в это время считал ресницы Оскара. Он объяснял траекторию, а сам представлял, каково это — коснуться кончиками пальцев этой ровной, спокойной линии челюсти. Каждое слово Оскара, произнесенное этим мягким, размеренным тоном, ввинчивалось Ландо под ребра. Он любил этот голос. И он ненавидел его за то, что тот никогда не дрожал от страсти или нежности, когда обращался к нему. — Слушай, Ландо, — Оскар вдруг прервал обсуждение гонки. Его лицо смягчилось, а в глазах появилось что-то, чего Ландо боялся больше всего на свете. — Я хотел поблагодарить тебя. За то, что помог мне адаптироваться в команде. Знаю, я поначалу был слишком закрытым. Норрис почувствовал, как в горле встал ком. — Брось, Оскар. Мы же команда. Мы должны помогать друг другу. — И всё же, — Пиастри подался вперед, на мгновение сокращая расстояние между ними. — Для меня это важно. Ты отличный парень, Ландо. Я рад, что моим напарником стал именно ты. «Отличный парень». «Рад, что напарник». Эти слова были как аккуратные, стерильные пластыри, наклеенные на открытый перелом. Оскар был искренен. Он действительно считал Ландо своим другом. И именно эта искренность делала надежду Норриса абсолютно бессмысленной. Невозможно бороться с тем, кто не желает тебе зла, кто просто... не любит тебя так, как ты его. В кармане комбинезона Оскара зажужжал телефон. Он достал его, и Ландо увидел, как моментально изменилась вся аура австралийца. Лед в его глазах не просто растаял — он превратился в теплое, обволакивающее сияние. Оскар быстро пробежал глазами по сообщению, и на его губах расцвела та самая улыбка. Настоящая. Та, которую не купишь за все деньги мира. Та, которую Ландо так отчаянно пытался вызвать у него своими шутками и дурачествами, но всегда получал лишь вежливый смешок. — Лили прилетела? — спросил Ландо прежде, чем успел себя остановить. Оскар поднял голову, его лицо буквально светилось. — Да. Застряла в аэропорту из-за какой-то путаницы с багажом, но уже едет в отель. Он снова уткнулся в телефон, его пальцы быстро порхали по экрану, набирая ответ. Ландо смотрел на его сияющее лицо и чувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно рушится. Это не была резкая боль — скорее медленное, методичное разрушение фундамента. — Она очень хотела тебя увидеть, кстати, — Оскар не отрывался от переписки. — Постоянно спрашивает, как у тебя дела. Мы завтра идем на ужин после гонки, она настаивает, чтобы ты был с нами. Сказала, что без твоего нытья про острую еду вечер будет неполным. Оскар рассмеялся. Это был чистый, искренний смех человека, который абсолютно счастлив. Человека, чья жизнь находится в полном балансе. — Она милая, — выдавил Ландо. Каждое слово царапало горло, как осколки битого стекла. — Но я не хочу мешать. Вы столько не виделись. Устройте себе свидание, Оскар. — Глупости, — Пиастри наконец убрал телефон и встал. — Ты не помешаешь. Мы оба будем рады тебя видеть. Давай, Ландо, не занудствуй. Это просто ужин. «Просто ужин». Для Оскара это был просто вечер с любимой женщиной и хорошим другом. Для Ландо это была добровольная пытка — два часа сидеть напротив них, смотреть, как они касаются друг друга, как обмениваются понимающими взглядами, и делать вид, что ему весело. — Посмотрим, — уклончиво ответил Ландо, опуская взгляд на свои кроссовки. — Если инженеры не замучают разбором кругов, я приду. — Вот и отлично, — Оскар похлопал его по плечу. Этот жест был таким обыденным, таким привычным. Оскар коснулся его так легко, будто Ландо был неодушевленным предметом или частью мебели. Он не чувствовал того электрического разряда, который прошил всё тело Норриса от этого короткого контакта. Он не чувствовал, как Ландо затаил дыхание, боясь, что если выдохнет, то закричит. — Увидимся завтра, напарник, — бросил Оскар, уже направляясь к выходу. — До завтра, — тихо ответил Норрис вслед закрывшейся двери. Когда шаги Оскара затихли в коридоре, Ландо наконец позволил себе выдохнуть. Он согнулся, упираясь локтями в колени и закрывая лицо руками. Воздух в моторхоуме по-прежнему был холодным, но британцу казалось, что он горит заживо. Ландо вспомнил лицо Оскара в тот момент, когда тот смотрел в телефон. Эту мягкость, эту абсолютную преданность. Оскар любил её. Он любил её так глубоко и спокойно, что в этой любви не было места для сомнений или интриг. И в ней точно не было места для Ландо — по крайней мере, не в той роли, о которой Норрис мечтал каждую ночь перед сном. Ведь Ландо знал, что он должен быть рад за друга. Оскар заслуживал этого счастья. Он был потрясающим человеком, честным, талантливым и добрым. И Лили была замечательной. Она была красивой, умной и искренне любила Оскара. В этом и была вся ирония ситуации. У Ландо даже не было повода для ненависти. Он не мог ненавидеть Лили, потому что она не сделала ничего плохого. Он не мог винить Оскара, потому что тот не давал ему ложных надежд. Единственным виноватым в этой истории был сам Ландо. Он сам позволил себе влюбиться в этот лед, зная, что никогда не сможет его растопить. Норрис поднял голову и посмотрел в зеркало на стене. На него смотрел успешный гонщик Формулы-1. Молодой, богатый, знаменитый. Человек, у которого, по мнению всего мира, было всё. Ландо горько усмехнулся. Прямо сейчас он чувствовал себя самым нищим человеком на планете. Потому что всё золото мира не могло купить ему один единственный взгляд Оскара. Тот самый взгляд, который сейчас предназначался другой. Он встал, взял свой нетронутый изотоник и вылил его в раковину. Яркая жидкость с тихим хлюпаньем исчезла в сливе. Ландо смотрел на это, и ему казалось, что точно так же в никуда уходит его жизнь, его чувства и его сердце. Завтра будет новый день. Будут камеры, будут фанаты, будут быстрые круги. И будет ужин, на котором он снова будет играть роль лучшего друга. Ландо Норрис был отличным гонщиком. Но, кажется, он становился еще более талантливым актером. Потому что никто в этом паддоке — и уж точно не Оскар Пиастри — никогда не узнает, что скрывается за этой вечной, солнечной улыбкой. Он вышел из моторхоума в душную ночь Сингапура. Жара мгновенно облепила его, но внутри у Ландо по-прежнему было холодно. Так холодно, что, казалось, даже тропическое солнце не сможет его согреть.