Про Тео, который стал немного выше и старше

      Мало что в мире смогло сравниться по уровню несправедливости с тем, как выстраивали детей в зале на занятиях по физическому развитию и ритмической гимнастике. Почему-то считалось, что те, кто выше, должны стоять в начале ряда, хотя любому очевидно, что это совершенно нелогично и бессмысленно — если вы поворачиваетесь лицом к воспитательнице, то вам вовсе не нужен коллега повыше с одной стороны и пониже — с другой. А если идёте друг за другом, то высокий человек спереди только мешает!       — Я ничего не вижу из-за Кости! — сообщил Тео, хотя уже догадывался, что и эта попытка восстановить справедливость будет тщетной.       — Что тебе там надо видеть? — ожидаемо спросила Елена Васильевна, уже самой репликой намекая, что он так и останется в середине… ладно, чуть дальше середины ряда. — Начинаем шагать по кругу! На пятки друг другу не наступаем!       Тео и не наступал. Вернее, наступал, но не из-за неуклюжести, а потому что Костя не попадал в ритм пианино и шёл как попало.       Эти занятия, в общем-то, Теодора устраивали — хотя бы тем, что тут не надо было сидеть на одном месте по двадцать или даже по двадцать пять минут кряду и при этом ещё как-то слышать всё, что говорит воспитательница. Тут же, даже если не услышал, можно было подсмотреть, что другие делают. Делали они не то что потрясающе разнообразные вещи — комбинации из шагов, прыжков и приседаний иногда не менялись днями или даже неделями… вроде бы, но временами удавалось даже побегать или побросать друг в друга мячи.       Ещё один минус — им насаждали тираническую хореографию. Вот просто совсем необсуждаемую! Тео знал, так как обсуждать пытался. Не с Еленой Васильевной, конечно, — тут чутьё подсказывало практиковать стоицизм, сжать зубы, положить руки на пояс и выставлять вперёд попеременно то правую, то левую ногу. «Как дураки», — описал это бабушке Теодор.       — Не говори так, — Елизавета Павловна не очень успешно пыталась придать голосу строгость.       — Почему? Правда же!       — Воспитатель лучше знает. У неё программа есть. А плясать как попало и дома можно.       Попытка «как попало плясать» была предпринята и в детском саду, когда доля вести занятие у двадцати шестилеток выпала Соне. Её подопечные первые пять минут ещё худо-бедно следовали ритму и командам, но как только их разделили на пары и сказали взяться за руки и делать три шага по кругу сначала в одну, потом в другую сторону, начался хаос, визг и прыжки — много прыжков. Так что тут не один Теодор из последних сил прогибался под муштру и при первой же слабине дал волю своему творческому началу — ну, или тому, что взрослые называли словом «беситься».       Вот только занятие вела не одна Соня, а в тандеме с музыкальным работником Виолеттой Игоревной, так что там, где не подействовали призывы прекратить баловаться, сработали предупреждающие звуки, сыгранные на большой и контроктаве пианино.       И даже летом, когда все нормальные люди отдыхают, воспитанники детского сада «Звёздочка», как проклятые, занимались под музыку. Горести усугублялись тем, что Теодору начали жать чешки, но бабушка сказала, что до сентября он как-то в них доходит. Легко сказать «как-то»! В отчаянии Тео чуть не поменялся с Ваней, которому его чешки, наоборот, были велики, но у того они были белые, а жмущая обувь Тео имела совсем противоположный цвет, так что подмену могли заметить взрослые и начать возмущаться. Про возмущение он знал точно, потому что они со Светкой пробовали поменяться кофтами когда-то, но эта выгодная сделка продержалась недолго — минуты три, пока бабушка, разговаривающая с Соней, не обернулась.       Но в этот день группа, как один, щеголявшая в синих футболках и чёрных, вырабатывающих электричество, шортах, после музыкального зала была сопровождена в кабинет медсестры.       Буквально только что все смеялись над Славкой, который не мог кувыркнуться (а тот, почувствовав интерес публики, начал прилагать усилия отнюдь не к тому, чтобы стараться лучше), и вот уже настороженно притихли.       Не всегда походы в кабинет медсестры таили в себе подвох и опасность — иногда она просто рост измеряла и взвешивала всех, но порою события принимали более пугающий оборот и их поджидал поднос со стеклянными шприцами, еле-еле прикрытыми марлей.       Худшие опасения подтвердились и в тот роковой день: мало того, что поднос был на месте, так и кроме медсестры тёти Маши их встречал детский врач из верхнеклимовской поликлиники в компании с дополнительной медсестрой.       Реплика о том, что «Вот мы и узнаем, какими большими вы стали!», вообще не успокаивала. Во-первых, и так понятно, кто вырос, а кто нет — посмотреть же можно. А во-вторых…       Тео не боялся уколов. Да чего там уколов! Он даже кровь из пальца не боялся сдавать, а там зверски давят на него после того, как проколют! Но он ни звука не издал. Может, из-за того, что в последний раз на такое мероприятие его почему-то отводил дядя Ваня, а при нём то ли добавлялось смелости, то ли актёрских способностей, чтобы эту смелость изобразить. Неважно, главное — результат. Правда, в тот раз дядя Ваня сказал врачу, что Тео четыре года (ему уже исполнилось шесть) и день рождения у него в августе, но это ничего — пациент быстро прояснил недоразумение.       Так вот, уколы. Вообще ерунда. Но лучше без них.       — Девочки вперёд, — галантно предложил Теодор Светке.       — Вот ещё, — не обрадовалась привилегии девочка.       — По алфавиту пойдём, — поставила крест на препирательствах врач.       — А я говорил, Степанова, — Тео показал язык.       — Ну и ладно, Щербаков, — Светка поддёрнула шорты. — Я, в отличие от тебя, не боюсь.       — А я боюсь. Немного, — тихо признался Димка, имевший несчастье и фамилию на букву «Г».       — Это быстро, — попыталась успокоить его Светка.       — Это не больно, — добавил Тео. — Вот я когда кровь сдавал, вот там во-о-общее! Знаешь что было? — и, не дожидаясь предположений, затараторил: — Там достали такой нож… ну, не нож, но почти и ка-а-ак воткнули его в палец! Прямо до ногтя! И кровь до потолка! Потом полведра набрали в такую стеклянную штуку и замотали палец ватой! И нарисовали на ней лицо с улыбкой.       — На вате не получится рисовать, — прищурилась Светка. Почему-то остальная часть истории не заслужила скептических комментариев.       — Ещё как получится! Вот спроси у моей бабушки.       — А я один раз с крыши в снег спрыгнул, а там железная бочка стояла и мне ногу отрезало, — сказал Славка и расхохотался.       — У тебя обе ноги есть! — поймали его на лжи.       — Так не совсем же! Её пришили. — Дальнейшие детали узнать не удалось, так как Славка имел фамилию на букву «Б» и его позвали на экзекуцию.       — А я прищемила палец, — сказала Светка. — Вернее, кое-кто его прищемил мне.       — Нечего было совать руку, когда я сундук закрывал, — Тео сделал вид, что не чувствует угрызений совести. — А я случайно потрогал кастрюлю, когда маленький был и у меня во-о-о-о-от такой волдырь был — во всю руку!       — А я на гвоздь наступил, — подключился Егор.       Вскоре выяснилось, что буквально все только каким-то чудом всё ещё демонстрировали наличие всех конечностей и вообще имели за плечами серьёзный опыт травм. Мальчики чуть больше, но и у девочек историй хватало. Даже Анечка застенчиво сообщила, что у неё был «чирей, который почти взорвался». Эта история впечатлила почти так же, как рассказ Кати о почти проезжании по ноге мотоциклом, который они с братом сняли с тормоза, а он стоял под уклоном.       Пока они обменивались историями, без помпы вернулся жующий витаминку Славка и с невозмутимым выражением лица сообщил, что «было жутко больно, я чуть не помер». Тео тоже остался невозмутимым до такой степени после этого заявления, что Светка ткнула его в бок пальцем и напомнила, что Славка — не самый надёжный источник информации. Но вслед за ним пришёл всхлипывающий Димка, и это было уже более пугающим зрелищем. Но им не позволили деморализовывать пока не привитых детей дальше и отправили в группу.       Очередь, как назло, двигалась довольно быстро — не успел Тео как следует поразмыслить о несправедливости жизни, как его уже поставили к столбу для измерения роста. Он хотел самую чуточку приподняться на носках, но ему на макушку приземлилась палка.       — Сто девятнадцать, — сообщила врач как будто не самому человеку, а записывающей всё медсестре. Вроде бы всё, что больше ста, уже хорошо, но Тео отчётливо слышал, что Степанова Света доросла до ста двадцати С ПОЛОВИНОЙ. Вот как после такого не поверить в волшебные свойства каши, которую Светка, в отличие от него, ела?       Впрочем, кручинился он недолго, потому что его уже усаживали на стул и заговаривали зубы совершенно неправдоподобными россказнями о том, что прививка — это «как комарик укусит». За кого его принимали? За того, кто комаров в жизни не видел? И если уж на то пошло, после укуса комара это место страшно чешется и приятного мало.       Тео надулся. И на всякий случай отвернулся. Стена с плакатом, на котором весёлая девочка мыла руки, только начала расплываться перед глазами, как ему уже сказали, что всё, и восхитились, какой он смелый. Теодор кивнул. Сил на то, чтобы согласиться словами, не было. Но они появились, как только он увидел, что ему протягивают две маленькие жёлтые витаминки.       — А можно мне большую? Пожалуйста.       В кабинете осталось всего трое детей.       — Маш, посмотри, есть Ревит три штуки?       Тётя Маша сокровище нашла, только взяла слово никому не рассказывать, что они получили не то же, что все. Тео кивнул.       — Всё, иди. Прививку мочить нельзя.       Он кивнул ещё раз.       В группе, после хвастовства о том, что у него-то не та кислятина, что у них, Теодор начал обсуждать с коллегами, почему прививки боятся воды. Кроме дурацких Славкиных версий, что так превращаются в лягушек, были и здравые о том, что может отвалиться рука. Елена Васильевна вмешивалась, уверяя, что ни у кого ничего не отвалится, но ей-то откуда знать, она же воспитатель, а не врач!       Вечерняя прогулка обернулась сиделкой под навесом на участке, потому что пошёл дождь. Бабушке больших трудов стоило выманить оттуда внука.       — Я не могу, — мотал головой Тео.       — Чего это?       — Принеси зонт.       — Что ты придумал? Маленький дождь — так добежим, — не поняла появления новых прихотей Елизавета Павловна. Обычно Теодор из-под зонта сбегал.       — У меня молту.       — Что?       — Молпу? Ну, прививка! Её нельзя мочить.       — Засунь под рубашку да пойдём.       После ещё минут пяти препирательств Тео всё-таки покинул безопасное пространство навеса и ушёл, провожаемый сочувствующими взглядами. Димка прокричал ему вслед, что будет с ним играть, даже если у него будет одна рука. Теодор прослезился — то ли от дружеских чувств, то ли от ужаса перед водной стихией. Стихия представляла собой редкие тёплые капли, но одно дело безобидный вид, а совсем другое — последствия. Это же как кошка Муська у Головановых: на первый взгляд — белое доброе облако, но стоило ОДИН РАЗ потянуть её за хвост (Теодору тогда было три с половиной и он не то что хорошо разбирался в кошачьем этикете), как настигла такая кара, что после неё шрам на руке остался на всю жизнь.       Следующие три дня у Елизаветы Павловны были большие проблемы с тем, чтобы обеспечить взаимодействие внука с водой. Он вроде бы и понимал важность мытья, но готов был временно снизить стандарты чистоты. На всякий случай. Но когда он и зубы перестал чистить, бабушка пообещала, что сообщит обо всём маме. После этого Тео нехотя двинулся к умывальнику, но замотал руку полотенцем.       — Подождём тебе пока с очками, — ни с того, ни с сего сказала бабушка.       — М-м-м? — спросил Тео сквозь пасту.       — В саду сказали, что зрение у тебя не стопроцентное.       — Они муфнии кафтинки поасывли! — возмутился Тео.       — Ох уж эти мутные картинки, — вздохнула Елизавета Павловна. — Ну ничего, за первую парту посадят и разглядишь всё — чай, не самый высокий, не помешаешь никому.       — Я почти самый высокий, — уточнил её внук, чуть не подавившись от возмущения водой, которой полоскал рот.       — Куда уж выше. Смотри мне из штанов не вырасти для школы — только что купили!       Теодор ничего такого обещать не стал. Всё-таки он тайно несколько раз в день залазил на дерево, хватался за ветку, спрыгивал и висел, сколько хватало сил, а это точно гарантировало стремительный рост.