Кулинарная индоктринация и кастрюльный криминал
30 апреля 2026 г., 21:09
Когда в доме вас живёт двое, существует не очень много вариантов того, кто будет готовить еду. Примерно три.
Когда один из вас в семь раз старше другого, этих вариантов становится… а, нет, почему-то столько же и остаётся.
Теодора пытались индоктринировать в кулинарию ещё до того, как он научился к месту произносить слово «Нет». Тогда к Елизавете Павловне пришли баба Зина и баба Надя стряпать пельмени. Гостьи хотели посадить маловербального человека на пол куда-нибудь неподалёку, но его бабушка, словом «нет» владевшая виртуозно, твёрдо заявила, что там дует.
— Совсем не сдует, — хмыкнула баба Зина.
— Лёньку своего сажай на ледяной пол на сквозняке, — бабушка подхватила двухлетнего внука на руки. — А мне мой ещё нужен.
В другую крайность — на печь — его посадить тоже не могли, потому как оттуда ему непременно суждено было упасть, скорее всего на голову и летально. Посему водрузили жизнерадостное, не подозревающее о грозящих ему смертельных опасностях, дитя на стол, для верности задвинув в угол. Баба Зина была недовольна, но кроме ворчания противопоставить произволу ничего не могла — всё-таки старшей сестре не поперечишь, особенно у неё дома. Баба Надя, которая не обзавелась не только внуками, но и детьми, чужих детей баловала (не всех — некоторых она называла ходячими сопливыми бактериями и иногда даже притворялась, что не видит младших отпрысков Синцовых, стоящих за забором, жадно поглядывая на малину, и то пытающихся дотянуться до кустов, то ковыряющих в носу), порою до такой степени, что, по утверждению её подруги Елизаветы, те «садились ей на шею». Это даже не всегда было фигурой речи — Тео правда катался на бабнадиных плечах, имея уникальную возможность поглядывать на всех свысока.
Елизавета Павловна комментировала пельменеизготовительный процесс, надеясь, видимо, что так навыки внуку привьются быстрее. Пока тесто смешивали, он даже слушал, но потом обнаружил, что можно тыкать пальцем в банку с мукой, и внимать стало сложнее. Когда его руку по локоть в муке из банки вынули и закатали рукава, он снова подключился к общей дискуссии. Декодировать слова на ему одному знакомом языке никому не удалось, что не помешало Елизавете Павловне уверенно заявить: «Вон, и Федька соглашается, что фарш молоком надо разводить». Это была полная подтасовка, так как вышеозначенному Федьке фарш не дали не только попробовать, но даже потрогать в сыром виде, так что развлекался он исключительно тестом, временами пытаясь катать из него колбаски, впоследствии наматываемые на пальцы или оказывающиеся на полу, но по большей части тесто просто подвергалось растягиванию и растерзанию на куски. Тем не менее, эти куски забросили варить вместе с делом рук взрослых и вот уже вскоре мини-шеф ел своё первое кулинарное изделие, попеременно окуная бесформенные штуки в сметану и варенье.
Баба Зина вареньемакание не одобрила, заклеймив его странной прихотью, но старшая сестра, которая совсем недавно вроде бы тоже прихоти порицала, возразила, что «главное, чтобы ел».
Тео ел, оставляя на лице следы нескоординированной работы руки, пытающейся орудовать детской вилкой с тупыми зубцами.
***
К трём годам Теодор достаточно освоил человеческую речь, чтобы высказывать своё мнение о предлагаемых блюдах. Отзывы эти были короткими и состояли, в основном, из междометий вроде «фу-у-у» или «м-м-м», но достаточными для отбраковывания блюд, не отвечающих его взыскательному вкусу. К несчастью, система работала только дома, в детском саду приходилось полагаться на судьбу, случай и то, что нянечка утомится докармливать других детей и его оставят в покое. Остаться голодным Тео почему-то не боялся. В четыре он начал предоставлять обоснование своему нежеланию что-то есть. Например, в деле «Теодор против гречневой каши, разваренной до состояния коричневой лужи» его аргумент был таким: «Она по вкусу, как грязь!». Бабушка, желавшая это заявление оспорить, сделать этого не смогла по причине того, что грязь не пробовала. Не стала она выспрашивать подробности грязедегустации и у внука. Если это происходило в реальности, то явно по её недосмотру, а лишние разговоры об этом приведут к тому, что он этот случай лучше запомнит и, чего доброго, расскажет о нём родительнице, которая может посчитать поедание сыном непищевых субстанций педагогическим провалом Елизаветы Павловны. Парадоксальным образом, когда малолетний Теодор проявлял интерес к камням, листьям, веткам и песку, познавая их как часть мира не только осязанием, но и пытаясь попробовать на вкус, они у него (зачастую) отбирались, а вот если он просил морковь, энергично выдёргиваемую бабушкой из грядки, вдруг оказывалось, что если бабушка занята, то она может посчитать обтирание моркови о передник достаточным очищением. Также в четыре у Тео появились свои кухонные инструменты: уменьшенная копия скалки и нож, которым невозможно было порезаться. Ну как невозможно… один раз у него получилось, когда он пытался резать ревень, налегал всем телом, и там как-то палец попал в замес. Он тогда посчитал, что травму надо скрыть. Во рту. Но наблюдательная бабушка каким-то образом заметила, что он так сидит уже минут десять и вряд ли это признак регрессии в раннее детство и ностальгия по соске. Варёные овощи тот недонож резал довольно хорошо, но редко — потому что кому вообще надо часто резать варёное? Настоящий нож Тео доверили, когда ему уже стукнуло шесть, и бабушка изо всех сил делала вид, что не происходит ничего особенного. — Ты мне настоящий нож дала, — не до конца веря в происходящее, сказал Тео, почему-то держа кухонное орудие двумя руками. — Дала. Режь картошку — печёнки делать будем. — Печень? — Какую ещё печень? Картошку, говорю, режь! Ты чем слушаешь? — Их глаза встретились. Губы Тео начали разъезжаться в улыбке, готовясь провозгласить название альтернативного органа слуха. — Только попробуй, — прочитала его мысли Елизавета Павловна. — Мы не говорим такие слова. — Ты говоришь. — Мне можно, я взрослая. — Ж-ж-ж… — В угол сейчас пойдёшь. — Это я ж-ж-жареная картошка говорю! — Не жареная, а печёная. «Такие слова» в доме Щербаковых действительно звучали крайне редко — не так уж Елизавета Павловна и лукавила, а когда звучали, не эскалировались дальше «Жопу сейчас тебе надеру!» — заявление громкое, но по уровню вероятности реализации находящееся ещё дальше, чем угроза позвать волка, если внук не будет слушаться. И каково же было удивление этой благовоспитанной женщины, когда тогда ещё трёхлетний Теодор, мирно играющий на полу (летом такие вольности разрешались, тогда пол признавался не ледяным, а сквозняки — не сквозными) и временами делающий вид, что умеет читать, продекламировал из-за большой книги с колокольчиками и бабочками на обложке новое прочтение стиха, где творчески переосмысливалось слово «глядь». Три раза. Будь Елизавета Павловна не закалена работой в школе, она могла бы сделать что-нибудь неосмотрительное, вроде хватания за сердце, неуместного смеха (вот это остановить было сложнее всего) или крика ужаса, но учительская закалка помогла ей спокойно сказать, обнаружив, что внук подглядывает за ней поверх книги: — Будешь кочерыжку? Предложение, от которого невозможно отказаться. Кочерыжки были хрустящей слабостью Теодора, но он не оставлял их себе, а делился с козой Варькой — во многом из доброты, но также потому, что просто не мог сам доесть.***
В последнее лето перед школой Тео разрешили пользоваться электрической плиткой. Под неусыпным взглядом бабушки. — Правда, что ли? — он сделал шаг к прибору, который, конечно, чем-то превосходил костёр по уровню технологии, но шагнул своими металлическими ножками не так уж далеко в прогрессивное будущее и больше всего походил на кирпич, в котором проковыряли нечто, похожее на лабиринт, и уложили туда металлическую спираль, при нагревании начинающую светиться красным. Спираль иногда от усердия вспыхивала, после чего Елизавета Павловна невозмутимо отключала плитку, кое-как скручивала между собой концы на сгоревшем участке и продолжала пользоваться этим инженерным чудом. — Правда. Покажи, что умеешь ею пользоваться. — Ну, ба-а-а! Я сто тыщ миллионов раз видел, как ей пользоваться! — Ею. Показывай. — Сама Елизавета Павловна в этот момент показывала всем своим видом, что не шутит. Можно было даже предположить, что она вот так же выглядит, когда экзамены принимает. Тео на экзаменах не был, но представлял, что там страшно и в конце поднимают таблички с оценками — как в фигурном катании, которое они ходили смотреть к бабе Зине. Тео вздохнул. Подтащил верного ассистента всех коротких людей — табуретку — и взялся за провод плитки. Но зачем-то оглянулся на бабушку, тем самым продемонстрировав нерешительность и, скорее всего, потеряв балл за исполнение. — Чего чивиляешься? Ты взглядом её включать собрался? — Электричеством. Да сейчас я! Теодор не боялся розеток. Чего там бояться? Вот ещё! Но когда тебе пять лет подряд говорили, что это источник верной погибели, не так-то просто как ни в чём не бывало… Он поднёс вилку к розетке и, зажмурившись, надавил. Розетка шаталась и почему-то потребовалось больше усилий, чем он ожидал, но, судя по теплу, начавшему подниматься к его руке, операция прошла успешно. — Ура! Я смог! — Не пляши на табуретке, свалишься. — Не свалюсь, смотри! — И правда, несмотря на весьма энергичные движения, сваливания не произошло ни на пол, ни на включенную плиту. — Разогревай суп, — усложнила задание бабушка. — Я? — А я, что ли? Я, поди, и так это умею. В Теодоре боролись восторг от того, что признали его взрослость, и лёгкое беспокойство, что признание это могут отобрать от какого-нибудь неосторожного движения. И вообще, дело доставки кастрюли из холодильника на стол и то превратилось в нечто тревожное и как будто полное опасностей. А уж когда Тео обзавёлся поварёшкой и начал наливать этот суп в металлическую чашку, он даже дышать забыл. И зачем это всё делает — тоже. Иначе как объяснить то, что чашка оказалась заполнена до краёв, что равнялось примерно трём порциям? — Убавляй, — сказала бабушка, даже не очень заметно при этом вздыхая. — Мне уже не нравится эта игра. — Никаких игр — чую, придётся тебе иногда одному обедать, а как ты это будешь делать? — Вот так, — Теодор приободрился. — Смотри, я перелил из пустого в порожнее. — В какой-то мере. Только к супу это не относится. В конце концов, с минимальными проливаниями, экзамен он сдал и тут же… почти тут же — после обеда — побежал к Светке рассказать про свои достижения. Она сделал вид, что совсем не завидует, но спросила, когда к нему можно будет прийти делать леденцы. — Делать?! — изумился Тео. — Они же магазинские. — Ко мне приезжала сестра из города и мы сами их делали. Легкотня. У тебя есть сахар? — Конечно. — Зови меня, когда бабушки не будет. Никто из них не задался двумя важными вопросами: 1) Почему леденцы нельзя делать в присутствии бабушки? 2) А у них точно хватит экспертности?***
Каким-то чудом и через неделю не забыв, о чём они договаривались, Теодор понял, что в этот день бабушка надолго задержится в огороде: всё-таки поле картошки в одночасье не окучивается — тут скорее двадцатичасье понадобится. Ещё одно чудо заключалось в том, что его очень скоро отпустили восвояси, хотя обычно подвергали какому-нибудь труду чуть ли не всё время, пока этим развлекалась и Елизавета Павловна. Светка нашлась в своём огороде — сельскохозяйственные работы у жителей Верхней Климовки были синхронизированы — где лениво сгребала траву маленькими граблями. Ей тоже был дарован перерыв после волшебной фразы: «Я ненадолго!». И вот они, даже не переведя дыхание, грохнули на стол банку с сахаром и уставились сначала на неё, а потом — друг на друга. — Что дальше? — спросил Тео у главного эксперта по домашним леденцам. — Надо его растопить… в кастрюле! Ещё и последний слог не успел затихнуть, а Тео уже притащил кастрюлю. Первую, какая попалась. Да, в общем-то, во второй еда была, так что выбор остался ограниченным. И почти без колебаний включил плитку. — Сколько сыпать? — А ты сколько леденцов хочешь? — Много! — Тогда сыпь много, — быстро произвела расчёты девочка, хваставшая, что сразу во второй класс пойдёт. Банка была тяжёлая, но желание разжиться сладким — сильно, и вот уже сахар, который поначалу не хотел двигаться с места, почти весь лавиной обрушился в начавшую нагреваться посудину. Отважные кулинары решили, что это уже слишком, схватили ложку и поварёшку и начали возвращать ингредиент на место. Почти получилось — кроме части, оказавшейся на полу. Пока они изображали экскаваторы, содержимое кастрюли начало чуть шкворчать и даже генерировать дымок. — Вода! Там была вода. Чуть-чуть, — вспомнила Светка. Воду Тео принёс из ведра в ложке. Они решили, что этого мало, и вот уже бегали наперегонки, сталкиваясь между собой, мало что донося до места и почти падая от хохота. Кто-то из них всё же догадался массу помешать, но после пары оборотов отпрыгнул, так как леденцы в жидком агрегатном состоянии бурлили и плевались лавой. Не говоря уже о том, что в воздухе всё отчётливее витал аромат провала и гари. — Давай выключим, а? — предложил Тео с безопасного расстояния от плиты. — Давай. Всё равно же готово. Наверно. Теодор не был совсем уж безрассудным, поэтому прежде чем подходить к действующему вулкану в миниатюре, нацепил бабушкину фуфайку и рукавицы, в которых она приносила дрова. Это помогло избежать ожогов, но в прото-леденцы упало немало пыли и чуть-чуть — опилок. — Теперь что? — спросил Тео, на всякий случай не снимая защитную одежду. — Ой. — Светка прижала ладони к щекам, что вряд ли было хорошим знаком. — У нас там была такая штука… железная. Мы в неё наливали. — Какая штука? У нас есть железная сковородка. — Да нет! Там петушки внутри. — Не знаю такое. — Мне кажется, у нас не получится, — Светка грустно вздохнула. — Может, получится! Что там ещё было? — Мы налили и палочки туда воткнули. Налить ничего не получилось из-за температуры и веса кастрюли, а вот палочки… Общими усилиями они спрятали следы своего преступления в сарае. Пока сироп окончательно не застыл, в него успели воткнуть: пару спичек, щепку от полена, тонкую веточку, за которой Тео сбегал на улицу (проходящий мимо дед Семён, конечно, не мог не спросить, чего он летом бегает в фуфайке. Тео его проигнорировал) и вилку. Убедившись, что теперь за эту вилку всю конструкцию можно поднять, Светка сказалась занятой и убежала. Тео подмёл сахар и убрал на место банку. Запах гари не желал уходить даже через настежь открытые окно и дверь. Бабушка вернулась через час. — Пахнет чем-то? — первым делом спросила она. — Это с улицы. — Закрой окно-то — комары налетят. Недостачу сахара заметили на следующий день. Тео пытался свалить вину на мышей. В его довольно детальном рассказе фигурировали изобретательные грызуны, умеющие открывать крышки и выбираться обратно по скользкой поверхности, что он якобы видел собственными глазами. Кастрюли хватились через неделю. В этот раз пришлось обвинять грабителей, которые, видимо, проникли в дом, пока Тео беспечно ушёл попроведовать бабушку в огороде, оставив дверь открытой. — Надо теперь проверять, вдруг ещё что-то унесли, — подозрительно спокойно сказала бабушка. — Кольцо моё обручальное, ботинки твои, игру… Тео, хотя и знал, что грабителей не существовало ещё пять минут назад, вдруг начал беспокоиться за игру и бросать взгляды на палати. — Придётся нам вместо куртки тебе новую кастрюлю покупать. — Ну ба-а-а! Может… может, они ещё вернут её! Вдруг она им не понравится. Она же даже тебе не очень нравилась, да? — Подожду пару дней, — согласилась бабушка. Но, видимо, грабители прикипели к своей добыче и не нашла она обратную дорогу в дом Щербаковых. Хотя Тео пытался. Даже молоток использовал — но всё тщетно. Почему в таком случае покупка новой утвари не отменила приобретение куртки, так и осталось загадкой.
