Матримониальные материи и выстраданная фотогеничность
8 мая 2026 г., 17:02
С кем поведёшься, от того и наберёшься — гласит народная мудрость. Или, если переводить на верхнеклимовский: понаберёшься нерассыпанного у другого-третьего и пошёл по-евонному изгиляться.
Но, во-первых, не только евонному, но и еённому, а во-вторых, Тео не разрешался творческий подход к притяжательным местоимениям и емя получалось щеголять только вдали от ушей взрослых. Даже в садике свобода слова была ограничена! Высказаться беспрепятственно можно было либо шёпотом, либо в Заверанде (и тоже не во весь голос).
Любопытно, но Елизавета Павловна не считала, что от неё самой можно научиться странному. Потому как что странного в том, чтобы разговаривать с котом так, будто он не питомец, а подчинённый? Причём, подчинённый, с которым вы говорите на одном языке, и он может ответить на вопрос: «Куда пошёл? А кто этот недоеденный кусок убирать будет?» или оправдаться за претензию, что в чулане видели мышь, так что, похоже, он зря зарплату получает. Тео, в иерархии занимающий пока место не сильно выше кота, позволял себе иногда с ним панибратство, но тоже уже не разрешал тому ходить, где вздумается (по столу, например) или, «расшеперившись», совершать кошачьи омовения на человеческой подушке.
Или, вот, специфические ритуалы с едой. В доме Щербаковых не отламывали хлеб, равно как и не резали его никаким иным образом, кроме как ломтями, которые разрезались исключительно вдоль и, в исключительных случаях, на следующем этапе поперёк — но только если они предназначались кому-то небольшому, кто явно не съест много. Так что Теодор чуть чувств не лишился, когда у Степановых увидел, как, мало того, что тётя Зоя порезала хлеб треугольниками, так Светка его потом ещё и отламывала! Вернувшись домой, он поведал обо всех этих несуразностях, если не сказать дикостях, бабушке, и они вместе осудили варварские обычаи этой семьи. Правда, потом Елизавета Павловна сказала, что осуждать других нехорошо. Тео кивнул, и больше они так не делали. До следующего раза. Но там Головановы пододеяльники повесили сушиться на забор. Сами понимаете, что такое происшествие невозможно держать в себе — оно попирает устои и здравый смысл.
Пробовал и Тео быть проводником традиций или, другими словами, пытался привить дяде Ване свои и бабушкины привычки, когда случалось оказываться у него дома. Дядя Ваня прививался плохо: он так и не перестал где попало бросать спички (фраза: «У тебя тут ребёнок!», сказанная самим же ребёнком, почему-то не работала), не поменял зубную щётку (старая походила на пучок раздавленной лысоватой щетины) и всё так и клал в чай какое-то непомерное количество сахара. Честно говоря, насчёт сахара Тео сначала даже завидовал и очень удивился, когда ему разрешили «набухать сколь хош», но получилось не так волшебно, как он представлял, да ещё и голос бабушки в голове напоминал, что у него слипнется и сколько зубов теперь сгниют подчистую. Неудивительно, что младший родственник нередко, вздыхая, говорил: «Тебя так никто в мужья не возьмёт», на что дядя Ваня легкомысленно отвечал: «Беда-то какая. Будешь кильку?» и открывал банку ножом. Не консервным!
Почему Теодор переживал о холостом статусе дяди Вани, сказать сложно. Возможно, тут были как-то замешаны разговоры бабушки с бабой Зиной, в которых они сокрушались, что их брат (не имевший почему-то приставки «дед», а оставшийся «дядей»), видимо, никогда так и не женится — правда, не поясняя, в чём тут трагедия. Но самому Ивану они свои печали не сообщали, в отличие, например, от бабы Нади, которой часто припоминали, как она «не пошла за Степана Косого, и что теперь?». Баба Надя на это отвечала: «А ничего теперь, сами за него идите».
В общем, матримониальные материи настолько часто присутствовали в деревенском дискурсе, что отрав… расцвечивали даже детсадовский быт. И привело это к тому, что подготовительная группа вдруг заразилась брачной лихорадкой. Сопряжённой с лихорадкой поцелуйной.
Уже неизвестно, кто это начал. Кто был нулевым пациентом, увлёкшим жертву в Заверанду для поцелуев? Возможно, это была Настя, у которой сестра в июне вышла замуж, и это всё ещё не исчезло из новостной повестки. Или Катя, только и игравшая что в семью, но при этом годами перепрыгивающая на стадию, где у неё уже откуда-то был муж и пара кукол, объявлявшихся детьми, минуя свадебную бюрократичность и праздничность.
Неважно, что за цепочка событий привела к этому, важно то, что однажды и Тео обнаружил, что стоит за верандой. С Аней. Аня была невероятно, головокружительно красива в своём платье в цветочек и с двумя большими голубыми бантами. Она протянула Тео ириску и сказала:
— Мы с тобой поженились.
Он кивнул и попытался оторвать от ириски бумагу. Его прервал поцелуй. Пришлось зажмуриться.
— Всё? — спросил он через некоторое время.
— Ага, — Аня взяла его за руку. — Пошли гулять.
Они пошли, что было огромным облегчением, потому что несмотря на весь свой романтичный флёр, Заверанда была специфическим местом, из которого тянуло авантюризмом, беззаконием и немного — туалетом, потому что кому хочется идти в группу в разгар прогулки?
Кажется, брак продлился от качелей до клумбы — потом Тео отвлекла Светка, а после этого он случайно забыл про свою скоропалительную женитьбу.
***
До расставания с детским садом предстояло совершить ещё один важный ритуал — фотографирование. И если уж экскурсия на детсадовскую кухню была событием, то это было уже СОБЫТИЕМ. Не для всех приятным, правда. Привычный ритм жизни нарушался: занятия и прогулка после завтрака отменялись, игры тоже, и надо было смиренно идти в музыкально-спортивный зал и просто часами ждать своей участи. Ну, может, и не часами, но ощущалось это именно так. Казалось бы, чего такого — встал, улыбнулся, сфотографировался, свободен. Ну да, ну да. Это как сказать: «А что такого в управлении самолётом? Разогнался, взлетел, приземлился». Эти легкомысленные люди просто не учитывают тысяч технических деталей, слаженные действия экипажа, турбулентность и непредсказуемое поведение пассажиров, они же детсадовцы. Пассажиры тоже были не в восторге от количества формальностей, которые нужно было соблюдать. Взять хотя бы тот факт, что уровень недоверия взрослых к ним был так высок, что мало кому разрешали прийти из дома «в красивом», оттого приходилось нести это с собой и переодеваться после завтрака. И вот в жаркой и душной раздевалке переодевались двадцать детей одновременно. Не двадцать четыре, потому что трое всё-таки сразу пришли в парадном, а Нина, хоть и пришла в чём попало, в этом и осталась, только пыталась балансировать на лысой голове положенный туда участливой Соней бант. Тео с ужасом обнаружил, что в его пакете лежат длинные жаркие брюки, рубашка с длинным рукавом и, чтобы, видимо, окончательно его допечь, жилет! Вязаный чёрный жилет и бабочка на резинке. Ладно, бабочка ему даже нравилась и, поносив её пять минут на голове, он передвинул этот галстук куда надо, но вот жилет качество его жизни стремительно понизил. Недолго думая, он сдёрнул его и спрятал в шкафчик. Но не тут-то было. — Федя! Федя Щербаков! — зачем воспитательница добавила его фамилию, если других Федь в группе не наблюдалось, осталось невыясненным. Да и он, если на то пошло, не Федя, так что можно было притвориться, что это не к нему… А, блин, фамилия! — Тео сказал «блин»! — пожаловался Костя. — Это некрасивое слово. И, Тео, надень обратно жилет — твоя бабушка сказала, чтобы ты в нём был. А потом иди ко мне причёсываться, ты весь разлохматился. Тео не пошёл, а поплёлся. Но по пути вспомнил, что хотел задать вопрос, и приободрился. — Сон… фья Николаевна, а что такое «кума»? — А ты где его слышал? — Соня была уже достаточно опытной воспитательницей, чтобы знать, что всегда лучше уточнить. А то она уже как-то раз мучительно искала ответ на вопрос «А что кладут в виноград?», а потом оказалось, что это винегрет. Не говоря уже о случае, когда Ваня очень уверенно и громко несколько раз повторил, что нарисовал не просто рисунок, а целую «выжопись». Стоит ли говорить, что это стало словом года буквально у всей группы? — Мы когда с Аней поженились… — начал объяснять Теодор. — Вы… что? — Ну, как это называется, когда свадьба? — Тео немного отвлёкся на то, чтобы ровнее расположить липучки на ботинках. — Поженились, — растерянно подтвердила Соня. — Я правильно сказал! Мы поженились, а Света подбежала и бросила в Аню жука. А потом я за ней побежал, а она сказала, что она наша кума и так поздравляют. — Ничего не понимаю, — расписалась в своей неспособности разобраться в хитросплетениях детских взаимоотношений Соня. — Может, это красивый жук был и она хотела сделать подарок? — Не знаю-ю-ю. Она закричала: «Стригун!». Но я не знаю, кто там был, потому что ненадолго закрыл глаза. — Ябеда-корябеда, соленый огурец! На полу валяется, никто его не ест! — прокричала обсуждаемая кума Светка из другой части раздевалки, каким-то образом услышав, о чём говорит Тео. А это, надо сказать, было нелёгким делом! Эта группа детей никогда не отличалась тихостью, а уж под Сониным присмотром — и подавно. Один раз Тео ради эксперимента даже пытался кричать изо всех сил, но почти себя не услышал. — Я не ябеда, я просто спрашиваю! — возмутился несправедливым обвинениям Теодор. — Бабушка говорит, что надо спрашивать у взрослых, если непонятно. — Бабушка говорит правильно. И как дела с вашим с Аней браком? — не сдержала любопытства Софья Николаевна. — С чем? — Вместо «поженились» можно говорить «заключили брак». — А-а-а… Я не знаю, потом прогулка кончилась. А мне точно нельзя без жилета? — Тео посмотрел очень жалобно (но не от слова «жалоба»), так, что это могло растопить любое сердце. Сердца этот взгляд обычно топил не хуже, чем жилет — его самого сейчас. — Я не могу, нам с тобой попадёт от Елизаветы Павловны. — Ну ладно-о-о, — протянул Теодор, меньше всего желая, чтобы на кого-то обрушивался бабушкин гнев — особенно, если и он сам был в этом списке. — Так, все оделись? Слава, вылезай из шкафчика! Максим, высморкайся! Нина, подними бантик и возьми с собой! Витя Селиванов, ты почему всё ещё в трусах бегаешь? Костя, отдай Ване очки! Встаём парами и идём в зал!***
В зале предстояло провернуть два этапа операции: общую фотографию и индивидуальные парадные портреты тех, кто такое желал и имел возможность выложить дополнительные деньги. Групповое запечатлевание предполагалось произвести, используя нехитрую композицию: часть детей рассадить на стулья, а остальных расставить за ними. Приглашённый фотограф (племянник заведующей детским садом, ежегодно получающий этот контракт в обход тендеров и каких-либо попыток узнать, существуют ли ему альтернативы) бесцветным голосом объявил, что воспитатели должны разобраться, кто у них там повыше, и разместить этих великанов во втором ряду. Тео и опомниться не успел, как ему сказали усаживаться на стул. Он хотел спорить, но Софья Николаевна была такой взволнованной и одновременно красивой, так как тоже нарядилась для этого события, что он решил смириться. Вот прямо самым смирным быть — в отличие от некоторых, которые хихикали у него за спиной и никак не могли замереть даже на пару мгновений. — Все смотрим сюда и улыбаемся, — прошелестел фотограф так громко, что его никто не услышал. Он начал щёлкать пальцами над камерой, но это тоже не подействовало — возможно, потому что в кадре были не собаки. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не зашла заведующая и не выдала громогласное: — Дети! А ну перестали шуметь! Слушаем Викентия Геннадьевича! Дети шуметь перестали мгновенно. Если не считать Аню, начавшую всхлипывать. — Улыбайтесь! Что вы как истуканы! — продолжала вносить свой вклад в памятное фото заведующая. — Берите пример с Софьи Николаевны. Но взять пример не получилось — когда все начали оглядываться, чтобы посмотреть, как надо улыбаться, им велели не вертеться. Из этой битвы невозможно было выйти победителем… Пробормотав, что готово, Викентий Геннадьевич, имя которого никто даже не пытался запомнить, перешёл к изготовлению портретов. Подходил он к этому делу чрезвычайно творчески и оригинально, если не сказать, изощрённо. Чтобы модели не стояли истуканами, им давали реквизит. Предполагалось, видимо, что так они смогут вести себя естественно и раскрыть характер, ну, или просто будут знать, куда девать руки. В руки им давали на выбор куклу, страшного зайца (то есть просто зайца, страшным его назвали неблагодарные фотографируемые), игрушечный автомат или телефонную трубку. При этом гендерно-нейтральными считались только заяц и трубка. Впрочем, никто и не испытывал судьбу и не бросал вызов социальным конструктам, все твёрдо знали, от чего следует воротить нос. Тео поворотил нос и от автомата: тот был некрасивый, да ещё и не сочетался с его галстуком-бабочкой и испепеляющей жилеткой. Заяц его тоже не впечатлил. Оставался телефон. — Держи, как будто маме звонишь, — объяснил сцену Геннадий Владиленович, или как там его. Глаза у Тео сразу стали больше. Он боялся моргнуть — перед этим им раз пять велели не моргать. И вообще, от этих ваших морганий бывает всякое, что не должно на красивые портреты попадать. — Федя, улыбайся, — осторожно сказала воспитательница. — Я улыбаюсь. — Тео посильнее сжал трубку. Она была слишком лёгкая и вообще не походила на настоящую. Ну никак невозможно было поверить, что в ЭТО позвонит мама. И тем не менее… — Ты про себя улыбаешься, а надо вслух, — сказала зачем-то смотревшая на всё это Светка. — Я вслух! — Софья Николаевна, можно я ему что-то на ухо скажу? — спросила девочка, которая в Тео разбиралась явно лучше, чем все присутствующие взрослые вместе взятые. — Можно, Света. Через пять секунд пришлось решать другую проблему — как поймать момент, когда у модели от смеха не были закрыты глаза. Но фотограф почти уверенно сказал, что получилось, и позвал следующего из мающихся на лавке детей. Результаты фотографирования добрались до Верхней Климовки через пару месяцев. — Батюшки святы! — был первый отзыв Елизаветы Павловны, когда она вынула из конверта большую фотографию. — Чего там? — Тео потянул её за руку, чтобы и ему дали взглянуть. — О! Я красивый. — Красивее некуда! Ты почему так сел? И куда смотрел фотограф? Теодор двухмесячной давности смотрел в камеру смело, почти дерзко, и улыбался. А то, что он закинул ногу на ногу — так ему, может, так удобнее было? И некрасивого в этом ничего не было. В отличие от Витьки во втором ряду, у которого рот был открыт. Или от Славки, который, видимо, решил вздремнуть. — Я в самом центре, — отметил самое важное Теодор. — Испортил всем фотографию. — Ничего я не испортил! Это Витька испортил, но его вот так пальцем можно закрыть, — на всякий случай он продемонстрировал, как именно. — Маме понравится. И эта тоже, — он ткнул в кадр с телефоном. — Я как будто ей смешное рассказываю. Ба! Мы должны рассказать маме, как меня фотографировали! Поехали звонить! — В письме напишем. Звонить в конце августа договаривались. — Я до тогда всё забуду, — надулся Тео, который, если честно, уже и так не все детали помнил. Но кто помешает их придумать? — Учись писать. Запишешь — не забудешь. — Наверное, всё-таки надо в школу идти, — вздохнул Теодор, как будто это ещё не было решённым вопросом.
