Ценою жизни. Рубикон

— Слава богу! — Граф Шварц согнулся пополам, одну руку упёр в колено, другую — приложил к груди.       Он запыхался. Петя был уверен: не потому, что бежал; скорее уж никак не мог отдышаться от внезапно обрушившегося на него облегчения.       — Ваше сиятельство, — сказал Петя, потряхивая мешочком, — я достал пилюли!       Но вместо изъявлений восторга и приятного удивления, которые Петя от него ожидал, граф Шварц вытаращил глаза и смешно открыл рот. В довершении и вовсе часто заморгал.       — Что? — сказал он. — Какие пилюли? Как достал? Откуда? Впрочем… — Шварц зажмурился и прижал к переносице большой и указательный пальцы. — Это обождёт. Главное — ты жив! Отец едва не спятил с ума, хотя старался этого не показывать, но знаешь ли, у него на лице всё было написано. О боже, да ведь он чёрт знает где — ищет тебя в городе! Подожди, я скажу ему, что ты нашёлся, а то у мужика случится сердечный припадок.       Прижав пальцы ко лбу, граф Шварц вытянул губы и долго молчал, хотя мог общаться по мысленной связи и без дополнительных магических уловок. Но вскоре Петя догадался, что может быть, у него уже просто закончились силы, к тому же — Яков Вилимович находился слишком далеко.       — Ой, — сказал Шварц, — он матерится! Не бойся, не на тебя, это он от радости.       Настала очередь Пети таращить глаза.       — Ты подождёшь ещё минуту, — сказал граф, — я скажу Анели, чтобы не беспокоилась? Она осталась дома на случай, если ты придёшь.       Пете было бесконечно приятно это беспокойство, но вместе с тем он чувствовал вину — всё-таки взрослые не на шутку всполошились. Но если честно, он и не подумал, что во столь кратчайший срок они успеют приписать его к бесславной плеяде мертвецов! Почему бесславной? Да потому, что в таком случае не стал бы граф Шварц искать его на берегу реки. Подтвердив догадку Пети коротким рассказом о том, что они решили, словно его убили и скинули труп в воду, граф Шварц спросил:       — Почему ты не отвечал?       — Не отвечал, ваше сиятельство? — спросил Петя. — Я не ставил щита на магические каналы связи.       — Между тем они закрыты.       Это многое объясняло. Петя даже перестал сердиться на Якова Вилимовича и графа Шварца за подобные теории. Наверное, не ответь ему кто-нибудь из них, он бы подумал о том же.       Но как это могло случится? Неужто в тот момент, когда он опечатал стены комнаты заклинанием непроницаемости? Почему тогда ни Яков Вилимович, ни граф Шварц не смогли дозваться его после того, как он покинул Фридлендера? Скорее всего, так отчаялись, что и пробовать не стали. И всё-таки это казалось Пете странным — обладал ли он достаточной силой для того, чтобы взрослые не могли оную «пробить»? Быть может, это дел рук злой души?       — Теперь подробнее об этом, — сказал граф Шварц, указывая на мешочек с пилюлями. — Где ты взял их и у кого?       Они решили не задерживаться — увидев раны на лице Пети, граф забеспокоился. «Тебя, — сказал, — необходимо как можно скорее препоручить заботам Анели, идём, идём!» Так что о своих ночных злоключениях Петя рассказывал Шварцу по дороге. Шли медленно, так как ему становилось всё хуже: к головной боли прибавилась тошнота и надоедливый шум в ушах. Благо, всё ещё сохранялась ночная прохлада — воздух не успел достаточно прогреться, пусть и с появлением первых лучей стало абсолютно ясно, что денёк выдастся удушливым.       — Так грозу обещали, — сказал Шварц, — вот и парит.       Разумеется, Петя опустил пару подробностей, касающихся того, как он отыскал дом Фридлендера. То, что он невзначай связался со злой душой графу Шварцу было знать совсем не обязательно. Петя сказал, что тот мальчик, сын Фридлендера, ещё вчера указал ему дорогу до дома отца. На его счастье граф в эту ложь поверил.       — Невероятно, — задумчиво проронил он. — Во столь юном возрасте воззвать к внушению — далеко пойдёшь…       — Я и сам не ожидал, что так получится.       Правда, теперь Петя сомневался в том, что сам извлёк на свет божий такое сложное заклинание, как внушение. Он бы и дальше думал, что здесь постаралась злая душа, если бы граф Шварц не сказал:       — Это случилось, потому что ты оказался в безвыходном положении. Сила частенько выпускает коготки, подчас во время битвы нам кажется, что выхода нет.       — Да, но я вовсе не испытывал страха.       — Я так не сказал. Я сказал, что сила проявилась в момент отчаяния. При чём здесь страх? Это совершенно разные предметы.       Петя не смел спорить, но ему было обидно, что граф Шварц посчитал его трусом. И хотя всё было далеко не так, склонность к преувеличениям и искажениям истины были свойственны его возрасту.       — Послушай, — сказал Шварц, — я знаю: ты воображаешь, будто храбрые люди не испытывают страха. Что ж, распространённое предубеждение. Вынужден открыть тебе секрет: не испытывают страха лишь глупцы. Когда мы не нашли тебя в постели, страшно перепугались, но разве ты можешь назвать нас трусами — Якова Вилимовича, Анели, меня?       — Что вы, ваше сиятельство!       — Вот и не забивай себе голову всякими глупостями.       — Разве что одной.       — Какой же?       — Как думаете, он действительно не вспомнит меня и моего… вторжения?       — Нет, не вспомнит. Это же заклинание. Какая разница, кто использовал его, умудрённый опытом маг или новичок, если исполнено оно безупречно?       Раз уж сам граф Шварц поразился тому, что ему удалось провернуть, значит, Пете должно гордиться собой, но не искать в себе недостатки. Не без наивного мальчишеского тщеславия он предвкушал встречу с Яковом Вилимовичем — тот тоже будет просто в восторге, когда узнает, что в магии Петя продвинулся далеко вперёд и даже превзошёл сверстников!       Да как бы не так. Когда они встретились на полпути к дому, первыми словами Брюса были:       — Я тебя убью!       Петя остановился и замер. Причём Шварц сделал то же самое, но в отличие от Пети нахмурился, поставил руки в боки и с возмущением спросил:       — Кого, меня?       Яков Вилимович одарил его взглядом человека, который порядком утомился от шуток. Не будь граф Шварц рядом, разрядить обстановку оказалось бы некому — Петя был ему за то зело благодарен.       Но несмотря на столь серьёзную угрозу, Брюс поумерил пыл, стоило ему подойти ближе.       — Боже мой, — сказал он, окидывая Петю изумлённым взглядом, — что стряслось?       «Я ведь предупреждал, — обратился граф Шварц к Якову Вилимович, используя мысленную связь, — что вид его тебя совсем не обрадует. Но прежде чем ты начнёшь задавать вопросы, хочу предупредить: о том, что случилось, лучше поговорить дома. Не нужно привлекать внимание; кто-нибудь услышит, а затем и увидит. Поскольку на ребёнке нет живого места, эти пытливые дамы и господа, которым любопытна любая ссора, свяжут его тумаки с происшествием, о котором совсем скоро всем станет известно».       Брюс насторожился.       «С каким происшествием?» — спросил он.       Шварц набрал в лёгкие побольше воздуха, шумно выдохнул через нос и вкратце передал Якову Вилимовичу события прошедшей ночи. По мере того, как граф рассказывал, лицо Брюса становилось мрачнее, а иногда он вслух восклицал: «Быть того не может!» или с досадою произносил «Господи, только этого не хватало…»       «Поэтому, — заключил Шварц, — давай обсудим это дома. Быть может, за это время ты успокоишься».       Однако Яков Вилимович был так возбуждён, что до дома эту беседу не донёс. Началось с того, что (даже мысленно) он с чувством стал перечислять все ужасы подобного поступка — как это опрометчиво, рискованно и глупо; мол, ты мог угодить в колдовскую петлю, тебя могли похитить, предать пыткам и впоследствии убить. Всё это Петя уже слышал, но неужели он был так похож на уязвимое дитя?       «То, — сказал Брюс, — что тебе удалось обратиться к внушению, разумеется, весьма похвально, но мне бы хотелось, чтобы это случилось не при столь неблагоприятных обстоятельствах, но посредством прилежного труда. Это большая удача, а если бы оная тебе не улыбнулась? Этот человек запросто мог бы лишить тебя жизни! Мало того, ты подверг большой опасности себя, но ещё и всех нас! Как тебе только в голову могло прийти поступить так недостойно? Я тебя совсем не узнаю, Петя! В этом поступке нет прежнего тебя — доброго, честного и справедливого юноши! Ты думал только о себе и своих амбициях; думал, как бы поразить нас! Но, Петя, сынок, этот поступок не поразил нас, ежели только в дурном смысле сего слова; скорее уж раздосадовал и уничтожил подобной безответственностью и самоуверенностью с твоей стороны! Ты сам-то понимаешь, что поступил неправильно?»       «Я понимаю, ваше сиятельство, — отвечал Петя, — но вина Фридлендера доказана — он не только поступился законом, но и человеческой…»       «Петя, — перебил его Брюс, — ты не понимаешь! Повторяю тебе: ты был не прав. Посуди сам: чем ты отличаешься от Фридлендера, который ведёт нечестную жизнь? Ты ведь вторгся к нему! Ты поступил ничуть не лучше, чем он сам!»       «Да, — вставил граф Шварц, — но ведь парень старался ради всех нас. Это заслуживает уважения».       «Я понимаю, и ценю то, что он дрался за эти несчастные пилюли, как лев, — хотя и против любого рукоприкладства, потому что так поступают исключительно невоспитанные люди, — но сей поступок заслуживает лишь порицания».       Тем временем они миновали тихие улочки и подошли к дому, откуда к ним, подобрав юбки платья, выбежала Анели. Уже почти заключив Петю в объятиях, она резко остановилась на полпути и даже не коснулась его.       — Боже мой, — воскликнула Анели, — да от тебя разит болью!       Она уже было протянула руку Пете, чтобы ринуться в дом и немедленно приступить к исцелению, но Яков Вилимович преградил ей путь.       — Уверен, — сказал он, — это подождёт.       — Он сильно повредил голову, — сказала Анели, — у него сотрясение. Если сейчас же не оказать помощь, последствия могут быть ужасными.       — И всё-таки пять минут это подождёт. Уотан, — Брюс кинул поводья Шварцу, — отведи лошадь в конюшню и задай ей корму.       «Ты как будто защищаешь этого Фридлендера, — мысленно обратился к нему граф Шварц, — хотя вчера вечером был настроен крайне сурово, подчас из-за него мы были вынуждены скакать в соседнее предместье!»       «Я его вовсе не защищаю, — ответил Брюс, — но и Петю оправдать не смею. Не потому, что я такой добродетельный и испытываю сочувствие к Фридлендеру — да пропади он пропадом этот каналья!»       Затем Яков Вилимович обернулся к Пете и сказал:       — Я не могу оправдать потому, что тобою руководило желание доказать нам, чего ты стоишь, и оно превысило истинное желание помочь.       Пока Яков Вилимович в очередной раз отчитывал Петю, тот краем глаза увидел, как граф Шварц шепчется с Анели — очевидно, пересказывает ей события прошедшей ночи. Ну, точно — она ахала, вздыхала и качала головой.       — Яков Вилимович хочет сказать, — мягко обратилась Анели к Пете, — что нам всё это не нужно, Петя. Мы и так знаем, кто ты и на что способен. К чему эта бравада?       — Вот именно, — сказал Яков Вилимович. — А теперь — живо в дом.       Петя подчинился.       Хуже просто и быть не могло! Мало того, что Яков Вилимович разочаровался в нём, так ещё и причислил к тем самовлюблённым гордецам, которым только и нужна похвала. Впрочем, это было не так обидно, как-то, что он его совсем не понял.       — Я лишь хотел, — сказал Петя, когда они переступили порог и оказались в гостиной, — чтобы вы поняли, что и я могу приносить пользу.       — Если бы ты в самом деле хотел принести пользу, — ответил Яков Вилимович, — не сбежал бы из дома тайно, но поделился бы своим замыслом со мной. Ты этого не сделал, потому что прекрасно знал: я сей замысел не одобрю. Ты поступил не как взрослый человек, Петя. Быть взрослым — это тщательно продумывать каждый свой шаг, но не совершать безрассудные поступки, а после казниться о последствиях. Успех предприятия, возможно, окрылил тебя, но это дурной успех. Сейчас ты этого не понимаешь, да и вряд ли поймёшь.       — Я понимаю, Яков Вилимович, это было опасно, и я знал, на что иду, но иначе поступить не мог.       Брюс глубоко вздохнул и подошёл к Пете.       — Ты не поверишь, но и я тебя понимаю, — сказал он, опуская руки на его плечи. — Извини, что в сердцах наговорил лишнего. Я вовсе не считаю тебя гордецом, потому что знаю: ты не такой.       — Я обещаю, — сказал Петя, — что больше не доставлю вам проблем, ваше сиятельство, и я прошу у вас прощения за то, что сделал, но окажись мы в опасности снова, я бы не выбрал послушание, я бы выбрал пожертвовать жизнью, чтобы спасти дорогих мне людей. Это лучше, чем молча дожидаться конца.       — Снова ты за старое…       — Но ведь вы тоже бы так сделали! Вы пожертвовали всем, когда граф Шварц проклял меня!       — Это другое, Петя, как же ты не понимаешь? Над тобой довлела вполне реальная опасность!       — Но ведь и посейчас мы оказались в опасности. Поставка пилюль назначена лишь к полудню, кто знает, что бы с нами случилось до этого времени?       — Разумно. Но мы, взрослые люди, разобрались бы с этой проблемой самостоятельно. Получается, ты подверг сомнению наши возможности, решил, что мы с графом Шварцем шуты гороховые и пилюль не добудем без твоей помощи?       — Поверьте, всё совсем не так! Просто… — Петя резко замолчал и отвёл взгляд в сторону.       — Что? — сказал Яков Вилимович. — Что ты хотел сказать?       — Ничего…       — Если ты будешь всё время закрываться, я не смогу тебе помочь. Будь же так добр, объясни, что тебя тяготит.       Петя ещё сопротивлялся, потому что то, что он едва не выпалил, было запрещено; однако Брюс мягко добавил:       — Я хочу понять, что ты чувствуешь; хочу, чтобы между нами не было недомолвок. Так положено в семье.       Поэтому Петя сдался:       — Раньше, — сказал он, — вы доверяли мне; но после проклятия всё изменилось. Я боюсь, что отныне вы завсегда будете видеть во мне того слабого, ни на что не годного беднягу.       — Моё желание оберегать тебя от опасности продиктовано исключительно любовью. Ты дорог мне, ты мой ребёнок — естественно, я беспокоюсь! Что же до слабости, то я её в тебе вовсе не вижу. Более того — не видел тогда, когда ты был проклят. Правда, твой поступок заставил меня усомниться в этом, потому что ты проник на чужую территорию, вступил в драку с человеком и обманом вынудил его отдать тебе пилюли — вот, что есть настоящая слабость. Запомни, Петя, мы пользуемся магическим даром не для того, чтобы доминировать и разрушать. Если на нас напали, мы имеем право ответить, но не раньше.       — Он заслуживал наказания…       — Да, заслуживал, но это не значит, что нам нужно было идти к нему в дом и устраивать самосуд. Разве мы с графом Шварцем так сделали? Нам бы и в голову не пришло кого-то обокрасть!       — Кто же тогда накажет этого негодяя? Государство закрывает глаза на его преступления, а Бог… — Петя вздохнул. — Он таких совсем не наказывает — сколько раз уж убеждался.       — Дитя моё, Бог не умеет наказывать!       Петя посмотрел на Якова Вилимовича так, будто тот сказал что-то очень неуместное. О Боге они говорили нечасто; сложность подобных диалогов заключалась в том, что их религиозные взгляды во многом отличались. Не так-то просто воспитывать православного мальчика, будучи протестантом!       — Это долго объяснять, — сказал Яков Вилимович. — Ладно, пойдём в умывальную. Анели сделает всё необходимое, пока я нагрею воду.       Отныне её не нужно было ставить на огонь, чтобы разогреть. Якову Вилимовичу было достаточно снять перчатку и опустить руку в воду, чтобы она вскипела.       — Яков Вилимович, — удивился Петя, — вам что же, совсем не больно?       — Не двигайся, — сказала Анели, прикладывая ко лбу Пети вымоченную в каком-то буром растворе салфетку. От неё по всей голове распространялась облегчающая боль прохлада. Кровь резко перестала пульсировать в ушах и выбивать дробь во лбу.       — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — вдруг сказала Анели. — Мою сестрицу. Как и ты, она никогда не исполняет наказов, не правда ли, генерал?       — Правда, правда, — сказал Яков Вилимович. — Они с Зельмой одного поля ягоды — на Пустоши она меня совсем не слушалась.       — Она большая любительница подвергать себя опасности.       — Справедливости ради, без Зельмы я бы погиб на Пустоши. Сколько раз она выручала меня, подчас казалось, что жизнь на волоске! Но, — Брюс строго глянул на Петю, — это не означает, что делать так — правильно.       — Совсем неправильно, — поддержала его Анели. — Хотя отчасти все мы такие — не думая о собственной безопасности, бросаемся навстречу неприятностям.       Петя так и не понял, хорошо они отзываются о них с Зельмой или плохо, однако был рад подобному сравнению. С Зельмой они сдружились. Она всегда знала, чем заняться — если не фехтование, так верховая езда, если не стрельба по мишеням, так какие-нибудь соревнования на скорость, ловкость и силу. С непривычки у Пети поначалу сводило все мышцы, потом он приноровился к бешеным упражнениям Зельмы, а в некоторых даже смог её обойти. Что удивительно — она не расстраивалась, напротив, Зельма была весьма рада, что помогла Пете прийти в форму после проклятия дядюшки.       К слову о нём. Покончив дела в конюшне, он с волнением спросил, насколько сильны повреждения и не умирает ли Петя?       — Не беспокойся, — отозвался Брюс, — всё ладно с ним. Сейчас приведёт себя в порядок — и мы решим, что делать дальше. За непослушание на флоте, — обратился он к Пете, — тебя мало того, что понизят в чине, так ещё и линьками накажут. И это ты ещё спасибо скажешь, если не «кошками».       — По мне так, — заметил граф Шварц, брезгливо скривив губы, — хуже «созерцания неба» наказания не придумаешь.       — И то верно. Но сейчас мы не в море, к тому же я не изверг, поэтому в качестве наказания — домашний арест. — Яков Вилимович помолчал какое-то время, должно быть, думая, что этого недостаточно, поэтому добавил: — И каждый день будешь драить полы. Всё понял?       — Так точно, ваше высокопревосходительство, — постарался сказать Петя как можно более решительно, не уныло.       — Вот и славно.       Когда взрослые оставили его одного, Петя не сразу приступил к купанию — он был так измождён, что всё никак не мог подняться со стула. А потом он представлял, как болезненно отзовутся раны на соприкосновение с водой и мылом. Да и подумать надо было. После столь громкого позора Петя просто не мог снова ударить в грязь лицом. «Я должен разузнать, — подумал он, — что же там с этой Разбитой душой и пилюлями, чего бы мне это не стоило». Отказаться от приёма оных он не боялся — в случае, если с ним произойдёт что-то из ряда вон выходящее, Анели спасёт его. Спасла же однажды от гнилокровия, а это, между прочим, зараза неизлечимая, смертельная!       Петя всё-таки поднялся — и его пронизала такая боль в местах ушибов, что по коже пошли мурашки. Но прежде чем отважиться залезть в воду, он встал перед полкой — той самой, на которой в день приезда Анели расставляла пустые колбы. «Если я украду одну, — подумал Петя, — никто не заметит?»       Для завтрака было ещё слишком рано — в окна лился мягкий солнечный свет занимающегося утра. После купания Петю совсем разморило, он уже ничего не хотел, но был в достаточной степени умён, чтобы понимать: Яков Вилимович настроен сурово, об отдыхе не может быть и речи.       — Я так не выспался, — как на зло сказал Шварц, потягиваясь и зевая.       — Ну, поди отдохни, — сказал ему Яков Вилимович.       — Да нет, уж лучше пойду прогуляюсь. Поброжу по лавчонкам, куплю что-нибудь к завтраку.       — Смотри, не опаздывай — проверяющий тебя ждать не станет.       Граф откланялся, но прежде тайком обменялся с Петей взглядом, полным сочувствия: мол, держись! Петя кивнул и продолжил зашивать рукав, который порвался, когда он перелезал через забор. Хотелось бы ему научиться справляться с подобными мелочами посредством магии! Но вряд ли бы ему это разрешили, даже если бы он умел.       Мытья полов это тоже касалось. После того, как этот ад закончился, Петя был совсем без сил. В физическом плане драить полы оказалось даже сложнее проникновения в дом. Петя не хотел думать о том, что и завтра ему предстоит то же самое. Купание, к слову, пошло насмарку — он был весь в поту.       — Совсем выдохся? — Яков Вилимович усмехнулся. — Ну, передохни немного, скоро будем завтракать.       Петя плюхнулся на диван в гостиной и больше ничего не мог, кроме как смотреть в одну точку, не чувствуя ни рук, ни ног. Даже думать ни о чём не хотелось. Правда, блаженство это продлилось недолго — спустя какие-то полчаса пожаловал проверяющий.       Пилюлю, которую Брюс протянул ему, Петя спрятал в кармане кафтана. Соврав проверяющему, что противоядие принято, он испытал чувство, близкое к панике: что, если он поступает неправильно? Стоит ли честь выше здоровья и самой жизни? А стоит ли верить тому, кто требует твоей крови? Но ведь в обмен на информацию, о которой никто не знает, и, как утверждает злая душа, которая является правдивой. А за это стоит побороться! Взрослые уже совсем по-другому посмотрят на Петю — они поймут, что были не правы, называя его самоуверенным мальчишкой.       От мыслей о собственном триумфе Петю отвлёк смех графа Шварца. Столкнувшись с проверяющим в пороге, он сказал:       — Это уже традиция, друг мой, встречаться с вами в прихожей! Какое счастье, что я не опоздал — ни то бы вам пришлось ожидать меня.       Сегодня проверяющий был не особо разговорчив — удостоверился, что пилюли приняты, и тотчас же откланялся. Граф Шварц фыркнул ему во след и прошёл в гостиную. Поставив на стол плетёную корзинку, он велел всем подойти к нему.       — Я купил каждому по небольшому подарку, — сказал он, — в память об этом путешествии. Случилось это совсем не нарочно — стоило мне увидеть в лавке эти вещи, так они сразу же напомнили мне о вас! Это тебе, моя сладкая, — Шварц вытащил из корзинки обыкновенную на вид тетрадь и протянул её Анели.       — О, благодарю, дядюшка, — сказала Анели. — У меня как раз закончился журнал, в который я заношу рецепты.       — Душа моя, — возмутился Шварц, — неужто ты обо мне столь невысокого мнения? Чтобы я подарил моей дорогой Анели какую-то тетрадь, ах! Это, между прочим, волшебная книжица — она не только впитывает кляксы, но также удаляет перечёркнутые слова, всевозможные жидкости и пятна, так что чиркай сколько душеньке угодно, проливай сколько угодно чая и кофия, листы останутся такими же чистыми, как твоё доброе сердечко. Так, теперь ты, непоседа, — обратился он к Пете. — Для тебя я нашёл вот это. — Шварц вытащил из корзинки кружевной шейный платок — очень похожий на тот, какие носил сам. — Нужно быть красивым. Всегда. Но это ещё не всё. Какое жабо без ленточки? Посмотри какая: синенькая, тебе под цвет глаз. Диво как хороша!       — Спасибо, ваше сиятельство, — сказал Петя, — премного благодарен.       — И снова ты повторяешься; «спасибо» и «благодарен» — одно и то же, детка! Ну да ладно, не стоит благодарностей. Это же необходимо; я бы никогда не стал спускать деньги на чепуху. И не нужно смотреть на меня такими немилосердными взорами, — обратился Шварц к Якову Вилимовичу. — У меня для тебя тоже есть подарочек. Держи.       «Подарочек» сей был самым странным, точнее — бесполезным. Вилка, которую можно было раскладывать так, что в длину она не уступала шпаге.       — И что мне с этим делать? — спросил Брюс.       — Да что хочешь! — ответил Шварц таким тоном, как будто предназначение сего предмета было более чем очевидно. — Ею можно достать до любого блюда на столе — так мне объяснили; но ты ей применение, думается мне, найдёшь.       Яков Вилимович долго смотрел Шварцу в глаза, прежде чем рассмеяться.       — Что смешного? — обиделся граф.       Это было так искренно, что смешно стало абсолютно всем.       — Как это, — сказал наконец Брюс, — могло напомнить тебе обо мне, Уотан?       — Не знаю, любезный, — ответил тот. — Я завсегда совершаю покупки по какому-то внутреннему наитию, которому безоговорочно доверяю. В ту минуту я подумал о тебе. Наверное, потому что ты тоже любишь всякие причудливые механизмы. Внедрить бы такую вилку у нас в мире — да ей цены не будет!       — Дядюшка, — сказала Анели. — Вы подумали о нас, а о себе что же, совсем забыли?       — Как же, моя дорогая, забыл? — удивился Шварц. — Во-первых, пудра, во-вторых, помада — у меня уже совсем закончилась…       — Целая банка в комнате стоит! — возмутился Яков Вилимович.       Но Шварц не обратил на него внимания.       — …в-третьих, — продолжал он, расставляя покупки на столе, — парфюм — здесь он совершенно изысканный; в-четвёртых, чулки и пуговицы; а вот в-пятых, вы не поверите, что я нашёл!       Подобными выражениями, обычно, заинтриговать можно кого угодно. И у графа получилось — все встали к нему поближе.       — У нас таких нет! — торжественно заявил Шварц, с такой наивной радостью, с таким неподдельным энтузиазмом демонстрируя друзьям своё приобретение, что ни у кого и мысли бы не возникло осудить его за эту безделицу. Петя так и не понял, в серьёз ли он это или шутит, но той «удивительнейшей» вещью оказалась книжечка со смешными изображениями котят и небольшими четверостишиями на каждой странице.       — С какого дня ты впал в детство, Уотан? — спросил Яков Вилимович, единственный из присутствующих, могущий без ложной скромности задать сей вопрос.       — Это пасквили, — ответил Шварц. — Совершенно замечательная книжка, не спорь!       — Да упаси боже с тобой спорить.       — Тут про всех написано — и про таких зануд, как ты, и про таких трудяжек, как я. Есть на что обратить внимание, но самое главное — посмеяться. Смотри, какие забавные котята — один в платье, другой в желеточке.       — Я за тебя очень рад, Уотан, но ты обещал купить что-то к завтраку.       — Когда это я такое обещал? — удивился Шварц. — Впервые слышу!