Cold Turkey

Ладонь Робби тяжело опускается на голые ягодицы Лэнгдона. Он вскидывается от неожиданного шлепка, но рука Робби, перекинутая через его поясницу, крепко удерживает на месте. — Чтобы больше такого не повторялось, — обманчиво спокойно проговаривает сверху Робби, — ты не будешь решать, что для тебя лучше. Он снова шлепает Лэнгдона, оставляя красные отпечатки на коже. Член Лэнгдона сочится смазкой, пачкая бедро Робби, а сам он прикусывает губу до крови. Рука Робби наверняка уже болела, учитывая продолжительность наказания. — Ты должен делать всё, что я тебе говорю. Ты понял? Взгляд Лэнгдона метается вверх, словно у пойманного животного. Капли пота скатываются по виску, падая Робби на брюки. — Ответь мне, Фрэнк. Лэнгдон кивает, едва дыша. — Вслух. Горло Фрэнка сжимается, он тяжело сглатывает. Стыд разливается по его лицу. — Я понял, — шепчет он. — Я надеюсь, Фрэнк, — Робби шлепает его последний раз, выбивая из Фрэнка сдавленный стон. — Ты хочешь стать чистым? Ты слушаешься меня и прекращаешь испытывать моё терпение. Или я перестану тебе помогать. Ты меня понял? — Да, Робби, да, — неконтролируемо громко всхлипывает Фрэнк. — Я сделаю всё, что ты скажешь. Я обещаю. Робби кивает, заметно удовлетворённый. Что ж, они определённо прошли долгий путь, прежде чем оказаться здесь. Началось всё это около месяца назад в Питте.

***

— Открой свой чёртов шкафчик или охрана его разнесет. Слова пробирают до костей. Лэнгдон вводит код, но не может поверить в то, что это происходит, даже когда Робби распахивает дверцу, отталкивая его назад, прежде чем он успеет сделать что-нибудь, чтобы скрыть очевидное. Робби сбрасывает на пол все его вещи: серый рюкзак, голубое худи — пока в шкафчике не остаётся только либриум. Когда Робби вытаскивает полный таблеток пластиковый пакет, его лицо искажается миллионом различных эмоций, но ярче всего проступает шок от предательства. Робби, как и Лэнгдон, не верит, что всё это действительно происходит. И, возможно, всего лишь возможно, у Лэнгдона получится обратить это в свою пользу. — Иди домой, Фрэнк, — произносит Робби, и сотни, тысячи оправданий уже готовы сорваться с языка Лэнгдона. Он готов отрицать ещё невысказанные обвинения, в подробностях рассказать Робби как обстоят дела с его травмированной спиной и найти прощение в понимании Робби. Но они оба понимают, что отрицать очевидное поздно. Это не приведёт ни к чему хорошему. И Лэнгдон выбирает другой путь. — Я не могу, — произносит он, пытаясь убедить себя, что его дрожащий голос это всего лишь попытка быть более убедительным, — мне некуда. ­­­ Брови Робби приподнимаются в замешательстве. Это рискованный план, но запасных у Лэнгдона больше не оставалось. — Эбби не позволит мне вернуться. Она узнала две недели назад и забрала Таннера. Я спал в машине, думал, она меня простит, но сейчас она хочет развестись, — голос надламывается. На широко раскрытых голубых глазах выступает влага, и он смаргивает её, пытаясь унять медленно подступающие слёзы. Чёрт. Он не собирался заходить настолько далеко, но, кажется, это работает, совсем немного, потому что выражение лица Робби меняется, жалость вытесняет гнев, и, может быть, у Лэнгдона получится добиться своего, даже если правда обжигает горло кислотой. — Господи, Фрэнк, — говорит Робби, проводя рукой по волосам. Если Лэнгдон и мог что-то с уверенностью сказать о Робби, так то, что его излишняя сердобольность не всегда шла ему на пользу. Она ослепляла его. Она заставляла его совершать поступки, которые, как он сам знал, совершать не должен: вливать литры крови в умирающую девочку или ломать рёбра пациенту, пытаясь реанимировать его через непрямой массаж сердца, даже понимая, что он уже одной ногой в могиле. А значит, Робби будет защищать Лэнгдона до тех пор, пока будет уверен, что это его собственное решение. И всё, что нужно сделать Фрэнку — отбросить свою гордость. Свою непомерную, неукротимую, непоколебимую гордость. — Пожалуйста, — шепчет Лэнгдон. Фрэнк облизывает и уныло поджимает губы. Оглядывается по сторонам. В коридоре нет никого, а значит, он опускается на колени. Робби замирает, вздох застревает у него в горле, на лице явно отражается внутренняя борьба. — Эбби ушла. Таннер ушёл. Это всё, что у меня осталось. Робби выглядит так, будто его только что ударили кулаком в живот. –Пожалуйста, — Лэнгдон почти всхлипывает, — ты мне нужен, Робби. Мне нужна твоя помощь. Глаза Лэнгдона снова намокают, несмотря на все его попытки держать их сухими. Но, похоже, это играет ему на руку, ведь Робби, во взгляде которого плещется сострадание, кладёт тяжёлую руку ему на плечо, сжимая чуть сильнее, чем нужно. –Встань, Фрэнк. Разумеется, Лэнгдон повинуется. Он встаёт, ощущая себя загнанным животным, бегает глазами с места на место, неуверенный куда именно смотреть. Однако, план работает, так? Робби всё ещё не выкинул его на улицу, это определённо что-то значит. Он не говорит ни слова, пока ведёт Лэнгдона за собой вперед, прямо по коридору, направо, потом налево, в дальний туалет, которым пользовались разве что поплакать в одиночестве после неудачной смены. Всё время пока они шли, Робби сжимал его плечо. Оказавшись внутри, он чуть ли не валит Лэнгдона на холодный кафельный пол, захлопывает ногой дверь и проворачивает замок. Они остаются вдвоём. Это может закончиться чем угодно. — Я не должен был этого делать, — бормочет Робби, перешагивая через Лэнгдона и становясь над унитазом. Он долго всматривается в чашу туалета, как будто его собственное отражение в ней может подсказать ему, как лучше поступить. Лэнгдон подползает ближе, не в силах встать, с опущенной головой, он садится на колени рядом с Робби, готовый его боготворить. — Спасибо, Робби, спасибо, — в исступлении шепчет он, но Робби, кажется, не слышит. — Я исправлюсь, я буду хорошим, я больше не буду их принимать, я обещаю. Что-то в Робби ломается. Он переводит взгляд с унитаза на мужчину на полу, умоляющего о помиловании. — Я рискую всем ради тебя, Лэнгдон. Я рискую абсолютно всем, — Робби кипит от ярости, чистой, горячей и до странного привлекательной. Лэнгдон переносит вес с ноги на ногу, пытаясь сфокусироваться на словах, а не на убийственном и вместе с тем опьяняющем голосе. — Сейчас ты сядешь здесь и, как хороший мальчик, будешь слушать меня, пока я рассказываю, что произойдёт дальше. Ты будешь делать всё, что я скажу, иначе, клянусь богом, твоя жизнь закончена. Лэнгдон кивает так резко, что чувствует, как движение отдаётся прямиком в мозг, прижимающийся к черепу. Он будет хорошим мальчиком. Он сделает всё, что скажет Робби.

***

Лэнгдон не был уверен, сколько времени прошло с тех пор, как они заперлись в этом туалете, но по ощущениям перевалило за вечность. Наверняка кто-то их уже ищет. Но время, кажется, сжималось и растягивалось случайным образом и Лэнгдон, стоящий на коленях перед Робби, как грешник перед спасителем, задавался вопросом, существовал ли он вообще когда-нибудь до этого момента. Его колени ныли от стояния на кафельной плитке, но он не смел шелохнуться, не сейчас, когда взгляд Робби прожигал его насквозь. — А сейчас повтори мне всё, Лэнгдон. Что ты будешь делать после того, как я открою дверь? — Уйду с работы, — с явным нежеланием в голосе отвечает Лэнгдон, — позвоню Эбби, скажу ей о том, что избавляюсь от зависимости и подпишу бумаги о разводе, если она всё ещё его хочет. — После этого? — Сегодня вечером я приеду к тебе домой, заберу все таблетки из машины и отдам их тебе. — Дальше. У Лэнгдона сжимается горло. Почему следующую часть так сложно произнести? Почему даже сложнее, чем говорить о разводе? Он отводит взгляд куда-то в пол, все мышцы в его теле напрягаются, будто готовясь к удару. Робби протягивает руку и хватает его за волосы, заставляя его снова посмотреть на себя и закончить начатое. — Я переезжаю жить к тебе, ­– он вздрагивает, когда слова наконец вырываются изо рта, — ты постепенно будешь снижать дозу моих лекарств, я буду делать всё, что ты говоришь и ты позволишь вернуться на работу, когда мне станет лучше. Робби держит его немного дольше, словно наслаждаясь видом Лэнгдона, смотрящего на него снизу вверх, отчаявшегося и готового на что угодно ради его прощения. Что-то тёмное, плещущееся во взгляде Робби тревожит его. Всё, что Лэнгдон знал о Робби, сводилось к тому, что в лучшем случае, Робби скрепя сердце принял бы ответственность за происходящее на себя и прожил бы это весьма тяжело и болезненно. Но вместо этого Робби, казалось, стремился растянуть момент, жаждал держать Лэнгдона на коленях так долго, насколько возможно, это было неожиданно и в равной степени пугающе. И не в первый раз Лэнгдон задался вопросом, насколько верным было решение пытаться позорно разжалобить своего начальника хлопающими глазами и сбивающимся шёпотом. Робби отпустил хватку. Лэнгдон с распахнутыми глазами наблюдал, как он тянется к карману и достаёт пакетик с таблетками, которые друг за другом падают в чашу унитаза и закручиваются в уносящем их водовороте. Несмотря на глупое желание кинуться за ними, выудить их из воды, прежде чем они растворятся окончательно, Лэнгдон не сдвинулся с места, пригвождённый болью к полу. " Я не наркоман " — думал он. — " Я не буду опускаться до такого " Робби смотрел на Лэнгдона сверху вниз, но Фрэнк отказывался отводить взгляд от фарфорового ободка унитаза. Через мгновение, закончив размышления, Робби снова протянул к нему руку, на этот раз, чтобы потрепать Лэнгдона по голове, как непослушного щенка. — Молодец, что пришёл ко мне, — почти шепотом говорит Робби, и Лэнгдон вдруг чувствует себя снова ребёнком, признающимся отцу, что он украл сигарету, и ему стало плохо, когда он попытался её выкурить. — А сейчас иди, перекуси где-нибудь и подходи к моей квартире вечером. У тебя есть адрес? Лэнгдон кивает. Движение выходит скованным. Шея противно хрустит. — Что ж, хорошо, — вздыхает Робби, засовывая руки в карманы, — выходи через пятнадцать минут, чтобы избежать подозрений. Будет лучше, если до вечера я тебя здесь больше не увижу. После этого, Робби уходит. Лэнгдон остаётся один. И хотя он понимает, что может делать что угодно в эти пятнадцать минут, он, словно приклеенный, остаётся сидеть на полу, смотря в чашу унитаза, размышляя, что ему придётся сделать ради следующей дозы.