Cold Turkey

Робби не хотел снова видеть Лэнгдона, точнее, не так скоро, не в середине стрельбы на Питтфесте. Но вот он собственной персоной, в помятой хирургичке, с пронзительным взглядом лавирует через травму, как будто никуда и не уходил. Робби хватает его за руку. — Я думал, что ясно выразился, когда сказал тебе не возвращаться сюда, — шипит он, опаляя горячим воздухом ухо Лэнгдона. Лэнгдон не отстраняется. Ему нравится, как близко стоит Робби, пока распекает его, нравится тайное напряжение между ними, дающее обоим власть друг над другом. — Я тебе нужен, — говорит он, и с этим трудно спорить. Каким бы сильным ни был Робби, в такие критические моменты даже ему требовалась помощь. Больше они не разговаривают, пока через пару часов Лэнгдон не выходит за ним на холодный ночной воздух. — Спасибо, что позволил вернуться. — Я не позволял. Ты сам вернулся, а я позволил остаться, — Робби коротко и горько усмехается, — второй чёртов раз за сегодня я жертвую карьерой ради высшего блага. Лэнгдон думает, что сейчас ему стоило бы поблагодарить Робби за всё, что он сделал: смыл наркотики, предложил своё жильё в качестве импровизированного рехаба, чем позволил Фрэнку не только сохранить репутацию, но и избежать проблем с законом, разрешил ему остаться и лечить пациентов, даже после того, как сказал уйти. Робби буквально спас всю его карьеру. Но внутри него чернеющим соцветием уже вовсю распускается маскулинность, пуская побеги в виде презрения к слабости и страха открыться. Лэнгдон лжёт, не думая: — Я не мог просто сидеть на месте, когда услышал про стрельбу. Честно говоря, он был даже благодарен какому-то вооружённому маньяку, устроившему стрельбу на фестивале. Всё, что угодно, было лучше, чем проводить очередной час в одиночестве в машине, прижавшись лбом к рулю, гадая, сколько времени понадобится Робби, чтобы обнаружить его мёртвым где-нибудь на обочине дороги. Робби качает головой и проводит ладонью по щеке. — Уходи отсюда. Я не хочу видеть тебя, — слова «до вечера» почти срываются с его рта, прежде чем он переводит взгляд на охранника, стоящего рядом, и поджимает губы. Робби явно раздражён, это проглядывается в каждом его движении, в каждом подёргивании мышц. Лэнгдон хочет послать его, напомнить, что Робби облажался не меньше, рыдая в педиатрии, в момент, когда в нём нуждались буквально все вокруг, а сам Лэнгдон, несмотря на небольшую проблему с препаратами, хотя бы может держать себя в руках. Господи, может Робби тоже стоит подсесть на диазепины, если это положит конец его нервным срывам. Но Лэнгдон прикусывает язык. Это не приведёт его ни к чему хорошему. Вместо этого, он поднимает взгляд на Робби, губы немного дрожат, пока он произносит: — Мы с Эбби окончательно разводимся. Я сказал, что завязываю, что получаю помощь, но она не захотела дать мне второй шанс. Робби не выглядит удивлённым и это ранит. Он понимал, что в любом случае, всё не будет как раньше, независимо от того, что Лэнгдон предпринял сейчас и что предпримет потом. Это было глупо и нечестно, потому что в глубине души Лэнгдон был хорошим доктором, да и в целом хорошим парнем, на препаратах или нет, он действительно старался изо всех сил, но всё трещало по швам. — Я не знаю, что я с собой сделаю, если не смогу быть на работе прямо сейчас, — шепчет Лэнгдон, и, возможно, это единственный раз за всю жизнь, когда он полностью честен. — Хорошо, — Робби вздыхает, тепло его дыхания почти мгновенно рассеивается, — хорошо. Оставайся, пока всё это не закончится. А потом, будем придерживаться плана, что бы ни случилось. Он похлопывает Лэнгдона по плечу, твёрдо, равнодушно, почти по-отечески и разворачивается назад, к светящимся дверям Питта.