Тетрадь смерти: Чёрная благодать

Эпиграф: «Самая опасная ложь — это правда, сказанная вовремя.» --- Токио встречал их серым, промозглым утром. Небо висело низко, тяжёлое от облаков, но дождя не было — только влажный, липкий туман, который оседал на стёклах такси и заставлял город выглядеть призрачным, ненастоящим. Где-то вдалеке мигали огни небоскрёбов, но они казались размытыми, словно город прятался от чужих глаз, не желая раскрывать свои тайны. Отель, который Ватари выбрал для первой ночи, находился в тихом районе Сибуя — не слишком дорогой, не слишком дешёвый, неприметный. Именно такие места L предпочитал для временных штабов. Слишком роскошный привлекает внимание, слишком убогий запоминается. Золотая середина, в которой можно раствориться, исчезнуть, стать частью серой массы, не вызывая ни у кого ни вопросов, ни подозрений. Рен стояла у окна своего номера и смотрела, как внизу, на перекрёстке, толпы людей текут в одном направлении, послушные, как муравьи, ведомые невидимой рукой городской суеты. Каждый из них куда-то спешил, каждый что-то решал, каждый жил своей маленькой жизнью, не подозревая, что над их миром нависла тень. — Ватари, ты уверен, что это безопасно? — спросила она в телефон, не отрывая взгляда от стекла. Голос в трубке был спокойным, как всегда — ровным, выверенным, без единой ноты сомнения: — Абсолютной безопасности не существует, Рен. Но этот отель проверен. Три выхода, камеры по периметру, администратор работает на нас последние пять лет. Он не задаёт вопросов. Это главное. — А если Кира узнает, где мы? — Не узнает. — Ватари сделал паузу, и Рен почти физически ощутила, как он улыбнулся в свою чашку чая. — Пока. Рен вздохнула, отключилась и посмотрела на L. Тот сидел на стуле посреди комнаты, поджав под себя ноги, и грыз ноготь большого пальца — привычка, которая появлялась у него только в моменты глубокой сосредоточенности. Перед ним на ноутбуке мерцали данные — списки умерших, время смерти, места, имена. Экран старого «Toshiba» отбрасывал голубоватый свет на его бледное лицо, делая его похожим на призрака. — Ты уже который час на это смотришь, — сказала она, подходя ближе. — Нашёл что-то? — Временной промежуток, — ответил L, не поднимая глаз. Его пальцы бегали по клавиатуре с пугающей скоростью, открывая одно окно за другим. — Первые убийства происходили в вечернее время. Сразу после окончания школы. С шестнадцати до девятнадцати часов. Потом — сдвинулись. Сначала на обеденные часы, потом на утро. Сейчас — вообще без системы. — Значит, Кира учится в школе? — Рен села на пол у его ног, подтянув колени к груди. Так она делала с детства — садилась рядом, когда чувствовала, что ему нужна тишина, а не разговоры. — Возможно. Или просто притворяется, что учится. — L наконец оторвался от экрана и посмотрел на неё. Его тёмные глаза казались ещё темнее в полумраке комнаты — два бездонных колодца, в которых отражались танцующие строки кода. — Но если это так, то у нас есть ещё одна зацепка. Школьник не может иметь доступа к полицейской информации сам по себе. Значит, кто-то из его близких работает в полиции. Или он сам каким-то образом получает доступ к данным. Компьютер отца, например. Рен нахмурилась. — Ты думаешь, утечка идёт изнутри? — Я ничего не исключаю. — L снова повернулся к экрану, открывая очередной файл. — Поэтому я попросил ФБР прислать агентов. Двенадцать человек. Они будут следить за семьями полицейских, у которых есть дети старше пятнадцати лет. Если информация сливается изнутри, рано или поздно мы выясним, откуда. Кто-то проколется. Кто-то выдаст себя. — Ты расскажешь об этом полиции? — Да, — ответил L без колебаний. — Они работают со мной. Они должны знать, что происходит. Иначе зачем им доверять мне? Доверие — это улица с двусторонним движением. Рен кивнула. В этом был весь L — скрытный, недоверчивый, но честный с теми, кто рисковал ради него. Он не просил слепой веры. Он просил сотрудничества. — Сколько семей в списке? — Восемь. — L взял со стола лист бумаги и протянул ей. Лист был исписан мелким, почти каллиграфическим почерком — L никогда не печатал то, что можно было написать от руки. — Среди них — семья Ягами. Заместитель начальника Соитиро Ягами. Его сын, Лайт, учится в старшей школе. Один из лучших учеников в стране. Постоянно получает высшие баллы. Отец говорит о нём с гордостью. Рен пробежала глазами список. — Ты уже подозреваешь его? — Я подозреваю всех, — ответил L, и в его голосе не было ни капли эмоций. Только холодная, математическая логика. — Пока не доказано обратное. --- Лайт шёл по вечерней улице после дополнительных занятий. Солнце уже садилось за горизонт, тени удлинялись, превращаясь в тягучие, маслянистые пятна на асфальте, и город медленно погружался в сумерки. Воздух пах дождём — тем особенным, предгрозовым запахом, который заставляет людей ускоряться, прятаться под крыши, закрывать окна. Он думал о предстоящих экзаменах. О планах на будущее. О том, как сделать мир лучше. Идеи роились в его голове, одна заманчивее другой, но все они упирались в одно — Тетрадь. Её правила. Её возможности. Её ограничения. Рюк, как всегда, висел над ним, лениво перебирая крыльями. Шинигами молчал уже несколько часов — Лайт попросил его не заговаривать при людях, чтобы не выглядеть сумасшедшим. Но сейчас, когда улица опустела, а фонари ещё не зажглись, Рюк вдруг хрипло прошептал, наклоняясь к самому уху Лайта: — Слушай, Лайт. Я, конечно, не обязан тебе помогать. Это не моё дело вообще. Я просто зритель. Но всё-таки… за тобой хвост. Лайт не остановился. Не обернулся. Только чуть замедлил шаг, сохраняя на лице маску безразличия. Сердце стукнуло чаще, но он подавил реакцию — ни один мускул не дрогнул. — Какой хвост? — мысленно спросил он, продолжая идти вперёд. — Мужчина. В сером пальто. Идёт за тобой уже три квартала. — Рюк зевнул, обнажая острые, как иглы, зубы. — Дальше сам решай. Я своё сказал. Твои проблемы — не мои. Лайт свернул за угол, бросил быстрый, почти незаметный взгляд через плечо. Серое пальто. Невзрачное лицо. Человек, который старался не выделяться — средний рост, обычная походка, никаких примет, — но выдавал себя слишком ровным шагом и неестественно приподнятой газетой, которую он не переворачивал уже десять минут. Слежка. Лайт стиснул зубы. Значит, они уже близко. L или полиция — не важно. Важно то, что кто-то начал копать под него. Кто-то посмел. Нужно выяснить, кто это. И убрать. Он свернул в переулок, ускорил шаг, нырнул в толпу у входа в метро, а потом, через чёрный ход универмага, вернулся домой. Рюк плыл за ним, как тень — бесшумный, невесомый, и молчал впервые за долгое время. Даже яблоко не жевал. Лайт закрылся в комнате, запер дверь, достал Тетрадь из тайника за книжной полкой и открыл на чистой странице. Белый лист. Чёрные линии. Пустота, которую нужно заполнить. — Рюк, — сказал он вслух, не оборачиваясь. — Ты видел его лицо? — Видел, — кивнул шинигами, приземляясь на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его неестественной тяжестью. — Имя? — Не скажу. — Рюк оскалился, сверкнув жёлтыми глазами. — Я же сказал: это не моя игра, Лайт. Я только зритель. Хочешь узнать — узнавай сам. Но то, что за тобой следят, — это факт. Дальше сам. Лайт посмотрел на пустую страницу. Белый лист. Чёрные линии. И ни одного имени, которое он мог бы написать. — Ничего, — прошептал он, и в этом шёпоте не было страха. Только холодная, как лёд, решимость. — Я узнаю. Обязательно узнаю. И тогда — прощай. --- Через несколько дней Лайт придумал план. Он заметил, что слежка ведётся по графику, почти по расписанию. Агент — теперь он знал, что это агент ФБР, потому что видел удостоверение мельком, когда тот платил за кофе в автомате — появлялся утром у дома, провожал его до школы, ждал у выхода, сопровождал до вечерних занятий, а потом — до дома. Профессионал. Опытный. Осторожный. Но у профессионалов есть слабости. Они верят в свою анонимность. Они привыкли, что их не замечают. Они расслабляются, когда график не меняется неделями. Лайт решил использовать это. В пятницу он пригласил одноклассницу, Юри Хамаока, на свидание. Девушка была милой — круглолицая, с вечно удивлёнными глазами и громким смехом, — не слишком умной и, главное, болтливой. Идеальная приманка. Он сказал ей, что хочет отвезти её в космопарк — аттракционы, мороженое, колесо обозрения, обычное подростковое свидание. Юри согласилась, даже не спросив, почему именно в пятницу утром, а не вечером. Она была слишком счастлива, чтобы задавать вопросы. Утром в день свидания Лайт надел свою лучшую рубашку — белую, с длинным рукавом, аккуратно отутюженную, — причесался, брызнул туалетной водой и вышел из дома. Рюк, как всегда, висел над ним, но Лайт попросил его молчать. — Сегодня важный день, — сказал он, не поднимая головы. — Не заговаривай со мной. Не показывайся. Я сам всё сделаю. — Как скажешь, — лениво ответил Рюк, откусывая очередное яблоко. Кожура застряла у него между зубов, но他甚至 не заметил. — Твоя игра — твои правила. Лайт и Юри сели в автобус до космопарка. Народу было немного — старик с тяжёлыми сумками, несколько студентов с рюкзаками, молодая пара, державшаяся за руки. И — в задней части автобуса, у самого окна, — Рей Пенбер, который, как всегда, делал вид, что читает газету. Лайт улыбнулся Юри, взял её за руку и заговорил о погоде — о том, как хорошо, что дождь закончился, о том, что в космопарке сегодня будет солнечно. Он был спокоен. Он всё рассчитал до мельчайших деталей. Автобус проехал три остановки, когда в салон вошёл мужчина. Невысокий, сутулый, с красными, воспалёнными глазами и нервной дрожью в руках — мелкий наркоторговец, который фигурировал в полицейских сводках, но до сих пор оставался на свободе. Тору Ямаока. Он огляделся быстрым, затравленным взглядом, достал из кармана куртки старенький, заржавленный пистолет и наставил его на водителя. — Никто не двигается! — закричал он. Голос его срывался, переходя на фальцет. — Автобус захвачен! Звоните в космопарк, скажите, что я требую один миллион иен! Иначе всех перестреляю! Я не шучу! В салоне повисла тишина. Кто-то всхлипнул — тонко, по-детски. Старик в передней части автобуса побледнел так, что его лицо стало одного цвета с седыми волосами. Молодая пара вцепилась друг в друга. Студенты замерли с открытыми ртами. Юри вцепилась в руку Лайта с такой силой, что её ногти впились в его кожу, глаза расширились от ужаса. Лайт сидел неподвижно. Он не шевелился, не пытался встать или заговорить с преступником. Только сжал пальцы Юри в успокаивающем жесте — раз, два, три, как учил её когда-то, — и чуть склонил голову, наблюдая. Тору метался по салону, размахивая пистолетом, кричал, требовал деньги, угрожал, сыпал проклятиями. Люди зажимали рты руками, боясь издать лишний звук. Воздух в автобусе стал тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом страха и пота. Лайт медленно, стараясь не привлекать внимания, достал из кармана заранее сложенную записку. На ней было написано то, что должно было выглядеть как его план: «Я нападу на преступника, когда он отвлечётся, и отберу пистолет. Не бойся. Всё будет хорошо. Просто сиди тихо и не привлекай внимания». Он протянул записку Юри, зажав её между пальцами так, чтобы никто не заметил. Девушка прочитала, побледнела ещё сильнее — до цвета мела — и посмотрела на Лайта с ужасом. Она хотела что-то сказать, но он приложил палец к губам: молчи. Не сейчас. Рей Пенбер, сидевший через два ряда, заметил этот обмен. Его профессиональный взгляд уловил движение, напряжённые плечи Лайта, испуганное лицо девушки, белый уголок бумаги, мелькнувший между пальцами. Он понял, что задумал этот парень. Когда Лайт чуть приподнялся, собираясь действовать, Рей тихо, но твёрдо сказал, почти не разжимая губ: — Не надо. Лайт замер. Повернул голову. Рей смотрел прямо на него — спокойно, жёстко, по-профессиональному. — Не надо, — повторил агент. — Это опасно. Необдуманно. Дай мне помочь. Лайт сделал вид, что колеблется. Идеально сыгранное сомнение — чуть нахмуренные брови, чуть прикушенная губа, чуть напряжённые плечи. — Почему я должен тебе верить? — прошептал он. — Ты можешь быть с ним заодно. — Чаще всего такие преступники работают не одни, — так же тихо ответил Рей. — Один отвлекает внимание, второй делает своё дело. Это стандартная схема. У тебя нет причин доверять незнакомцу. Но и у меня нет причин рисковать своей жизнью ради чужого плана. Лайт прикусил губу, изображая глубокие раздумья. Потом спросил, почти беззвучно: — Тогда докажи, что ты не с ним. Рей на секунду задумался. Вариантов было немного. Он достал из внутреннего кармана удостоверение и, прикрывая его ладонью от остальных пассажиров, показал Лайту. ФБР. Золотая печать. Фотография. Имя. Рей Пенбер. Лайт прочитал. Запомнил. Кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду вмешиваться. Рей убрал удостоверение обратно — быстро, почти неуловимо. Никто в автобусе, кроме Лайта, не увидел его. Лайт снова сел ровно, сложил руки на коленях и замер, превратившись в статую. Внутри него всё ликовало. Он знал имя. Он знал лицо. Он знал, кем работает этот человек. Теперь оставалось только узнать фамилию — и судьба агента ФБР будет решена. Тору тем временем продолжал бушевать. Он заметил, что Лайт и Рей перешёптываются, и направил пистолет в их сторону, сверкая красными, безумными глазами. — Вы там! Чего шепчетесь? Решили героев из себя строить? — Ничего подобного, — спокойно ответил Лайт, даже не повышая голоса. — Просто успокаивал девушку. Она боится. — Все боятся! — заорал Тору, но его голос уже не звучал так уверенно. — Заткнитесь оба! Он слегка повернулся, отводя взгляд, и в этот момент из кармана Лайта выскользнула бумажка. Сложенная вчетверо, она упала на пол автобуса и, подхваченная сквозняком от открытой форточки, покатилась к ногам Тору. Преступник нагнулся, поднял её. Развернул дрожащими пальцами. Начал читать. Его лицо вытянулось. Потом скривилось в недоумении. А затем он расхохотался — громко, истерично, с надрывом, так, что его смех эхом разнёсся по всему салону. — Ты! — он ткнул пистолетом в сторону Лайта, тыча в него стволом. — Ты идиот! Ты пригласил девчонку в космопарк, написал ей план свидания и думал, что это поможет? «Купить мороженое, покататься на колесе обозрения, поцеловаться на закате»? Серьёзно? В такой момент? Ты дебил, пацан! Он заржал ещё громче, потрясая бумажкой, как трофеем. Несколько пассажиров, не понимая, что происходит, тоже нервно заулыбались — истерический смех заразен, особенно когда на тебя направлен пистолет. — Вы, школьники, совсем кукухой поехали, — Тору помотал головой, отшвырнул записку и уже хотел отвернуться, как вдруг замер. Его взгляд упёрся в пустоту — прямо над головой Лайта. — Что… — прошептал он, и пистолет в его руке задрожал. — Что это? Рюк висел в воздухе, вцепившись когтями в потолок автобуса. Его жёлтые, горящие глаза смотрели прямо на преступника, чёрные крылья были расправлены во всю ширину салона, а оскаленная пасть обнажала острые, как иглы, зубы. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. — Ты меня видишь? — спросил Рюк, наклоняясь к Тору так низко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица преступника. Тору закричал. Пистолет в его руке дрогнул, но он всё же нажал на курок. Пуля пролетела сквозь Рюка, не причинив ему никакого вреда — шинигами даже не моргнул. Пуля врезалась в сиденье за его спиной, выбив облачко поролона. — Забавно, — прокомментировал Рюк, глядя на дырку в обшивке. — Но бесполезно. Совсем бесполезно. — Что за хрень?! — заорал Тору, пятясь назад, натыкаясь на сиденья, спотыкаясь. — Почему никто не видит эту тварь?! Что это вообще такое?! Он начал стрелять снова — раз, два, три, четыре. Пули проходили сквозь Рюка, не оставляя следов, и врезались в сиденья, стёкла, потолок. Пассажиры визжали, пригибались, закрывали головы руками, но никто, кроме Тору, не видел монстра. Для них это был просто наркоман с безумными глазами, который палит из пистолета по пустому месту. — Глюки, — пробормотал кто-то из стариков, когда очередная пуля просвистела над его головой. — У него глюки от наркоты. Крыша поехала. — Я не псих! — закричал Тору, но в его голосе уже не было уверенности. Только паника. Только животный ужас. — Она здесь! Она смотрит на меня! Почему вы её не видите?! Рюк вздохнул, отлепился от потолка и сел на соседнее сиденье, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. — Ну что, Лайт, — сказал он, не обращая внимания на орущего преступника, который метался по салону как загнанный зверь. — Ты это специально подстроил? Чтобы я его напугал? Хитро. Не ожидал. Лайт ничего не ответил. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Только в глубине глаз — холодный, торжествующий огонь. Тору метался по салону, натыкаясь на сиденья, размахивая пистолетом, выкрикивая бессвязные проклятия и молитвы одновременно. Он стрелял ещё два раза — пули ушли в потолок, пробив обшивку, — а потом пистолет щёлкнул вхолостую. Патроны кончились. И в этот момент — двери автобуса вдруг открылись. Водитель, воспользовавшись суматохой, когда все отвлеклись на безумную стрельбу, нажал аварийную кнопку. Двери со вздохом разъехались в стороны, выпуская наружу холодный уличный воздух. Тору выскочил наружу, не глядя по сторонам, — прямо под колёса мчащегося грузовика. Удар. Тишина. Тело отбросило на обочину. Кровь растеклась по асфальту тёмной, маслянистой лужей. Взглянуть на это без успокоительных, думаю тяжело... С преступника не осталось живого места.... Открытые переломы... Скорее всего повреждены внутренние органы, а про голову вообще молчу.... Под телом образовывалось Лужа крови. У всех просто шок. Жаль водителя только, который не был виноват в том, что так преступник выскочил с на проезжую часть с автобуса, частично на ходу. В автобусе никто не двигался. Только слышно было, как кто-то плачет, кто-то шепчет молитвы, кто-то просто молча смотрит в пол, не в силах поднять голову. Лайт медленно поднялся. Помог встать Юри — её трясло крупной дрожью, она не могла говорить, только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Он вывел её из автобуса, поддерживая за плечи, — твёрдо, уверенно, почти не касаясь. Рей вышел следом. Он посмотрел на Лайта долгим, оценивающим взглядом — изучающим, профессиональным, въедливым. — Ты везучий, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни восхищения. Только констатация факта. — Просто оказался не в том месте и не в то время, — ответил Лайт, глядя на тело Тору, которое уже накрывали простынёй подбежавшие полицейские. — Или наоборот. Как посмотреть. — Твоё имя? — Ягами Лайт. Рей кивнул, достал телефон и отошёл в сторону — звонить начальству, докладывать, отчитываться. Его спина была прямой, плечи развёрнуты — выучка профессионала. Лайт повернулся к Юри, взял её за руки — холодные, как лёд, дрожащие. — Всё кончено, — сказал он мягко, глядя ей в глаза. — Ты в безопасности. Я провожу тебя домой. Девушка всхлипнула, кивнула и прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Она плакала — от страха, от облегчения, от всего сразу. Она не видела, как Лайт смотрит на удаляющуюся фигуру Рея. Как в его глазах загорается холодный, расчётливый огонь. Как уголки его губ чуть приподнимаются в улыбке, которая не имеет ничего общего с теплотой. Он знал имя. Он знал лицо. Он знал, где работает этот человек. Оставалось только узнать фамилию. Но это — дело времени. --- Через несколько дней после инцидента в автобусе L сидел в своём временном штабе, перебирая отчёты. Рен сидела рядом на полу, листая распечатки, которые Ватари принёс час назад. — Пенбер пишет, что объект не представляет интереса, — сказала она, пробегая глазами строки. — Обычный школьник. Учится хорошо. Ведёт себя примерно. В автобусе проявил героизм — вывел девушку, не растерялся. Рекомендует прекратить наблюдение. — Слишком хорошо, — заметил L, не поднимая глаз. — Слишком примерно. Слишком героически. Слишком вовремя. — Ты думаешь, он знает о слежке? — Не знаю. — L взял со стола очередной отчёт и положил его в отдельную папку с пометкой «Ягами Лайт». — Но если знает — это уже повод задуматься. Если не знает — тем более повод задуматься. В любом случае — оставим наблюдение. Пусть Пенбер продолжает. Рен хотела что-то сказать — спросить, почему он так упорно цепляется за этого школьника, когда есть и другие подозреваемые, — но L уже отвернулся к экрану, давая понять, что разговор окончен. Она вздохнула и вернулась к своим бумагам. --- Собрание в полицейском участке было напряжённым — до такой степени, что воздух, казалось, можно было резать ножом. Большой зал, где ещё недавно тридцать человек спорили о причинах загадочных смертей, теперь гудел как потревоженный улей — только вместо мёда в нём было недоверие, страх и усталость. На экране ноутбука, который стоял на столе перед руководителями, было пусто — никакой буквы, никакого символа, только чёрный экран и мерцающий курсор. Только холодный механический голос, лишённый эмоций, раздавался из динамиков. — …я говорю, что Кира имеет доступ к данным, — говорил L. — Откуда — я не знаю. Но мы это выясним. Я уже отправил запрос в ФБР. Двенадцать агентов будут следить за семьями ключевых полицейских. Вашими семьями. Если повезёт, мы вычислим источник. — А если он имеет доступ к нашим именам и лицам? — спросил один из полицейских из задних рядов. Голос его был хриплым — то ли от простуды, то ли от страха. L помолчал секунду. Достаточно долгую, чтобы тишина стала невыносимой. — Тогда те, кто работает над этим делом, в опасности, — ответил он наконец. — Серьёзной опасности. В зале повисла тишина — такая густая, что стало слышно, как где-то на улице сигналит машина и кто-то громко смеётся, не подозревая о том, что происходит в этом здании. А потом кто-то сказал то, что думали многие, но никто не решался произнести вслух: — А ты, L? Ты в опасности? Или ты сидишь в своей тени, скрываешь лицо, имя, а мы тут подставляемся? Подставляем свои семьи, своих детей, свою жизнь? L не ответил. Через несколько дней, когда время смерти преступников изменилось окончательно и бесповоротно, а тактика Киры стала непредсказуемой — преступники умирали и утром, и днём, и глубокой ночью, без всякой системы, без всякой логики, — двадцать три полицейских подали рапорты о переводе в другие отделы или об увольнении. Осталось пятеро. Соитиро Ягами. Аидзава Сюити. Моги Кандзо. Укита Хирокадзу. Тода Мацуда. --- — Они боятся, — сказала Рен, сидя на подоконнике в номере отеля и глядя на вечерний Токио, который мерцал огнями внизу. — И я их понимаю. У них есть семьи. Дети. Родители. А ты просишь их рисковать всем. — Боятся — значит, живы, — ответил L, не поднимая глаз от ноутбука. Он сидел на стуле, поджав под себя ноги, и грыз ноготь большого пальца — привычка, которая возвращалась в моменты сильной концентрации. — Глупость убивает быстрее страха. Страх заставляет думать. Анализировать. Просчитывать. Это полезно. — Ты не боишься? L поднял голову. Его тёмные глаза смотрели пусто и в то же время пронзительно — взгляд, от которого у преступников по коже бежали мурашки. — Я боюсь только одного, — сказал он тихо. — Не успеть. --- Отель «Сибуя-Гранд», номер 304. Пятеро полицейских поднимались на лифте — по одному, с интервалом в тридцать минут, как и было приказано. Тишина давила на уши, нарушаемая только мерным гулом лифтовых тросов и собственным дыханием. Мацуда шёл последним. Он нервничал — поправлял галстук, хотя галстук был завязан идеально, приглаживал волосы, хотя они и так лежали как надо, переминался с ноги на ногу, ожидая своей очереди. Аидзава, вошедший первым, уже ждал в коридоре, скрестив руки на груди и прислонившись к стене. Его лицо было непроницаемо, но пальцы левой руки выбивали нервную дробь по локтю правой. Моги стоял чуть поодаль, молча, прислонившись к стене. Его лицо не выражало ровным счётом ничего — казалось, он вообще не испытывал никаких эмоций. Только глаза — внимательные, цепкие — изучали каждый уголок коридора, каждую дверь, каждый вентиляционный люк. Укита — старый полицейский с седыми висками и усталыми, но живыми глазами — рассматривал дверной номер, будто пытался запомнить его на всю жизнь. Он не носил очков, в отличие от Соитиро, и видел всё достаточно хорошо, чтобы не щуриться. Соитиро Ягами, как самый старший по званию, постучал. Дверь открылась бесшумно — даже петли не скрипнули, словно их только что смазали. Внутри, в небольшой гостиной, горел мягкий, приглушённый свет. Никакой вычурной мебели — только старый диван с потёртыми подлокотниками, пара деревянных стульев и длинный стол, покрытый бумагами. Никакого проектора, никакого экрана. Только стопки документов, ноутбук и человек, который стоял у входа, прислонившись плечом к косяку. Он был молодым — намного моложе, чем они ожидали. Намного. Худощавый, с бледной, почти прозрачной кожей, чёрными растрёпанными волосами, которые падали на глаза, и огромными тёмными глазами, которые смотрели пусто и в то же время пронзительно — так смотрят только те, кто привык видеть то, что другие стараются скрыть. На нём были простые джинсы и белая футболка с длинным рукавом. Босой. Одна нога чуть согнута в колене, ступня касается другой ноги, руки в карманах. Спина чуть выпрямлена, плечи широкие, но расслабленные — поза, которая не была ни вызывающей, ни подобострастной. Просто — его поза. Та, в которой ему было удобно. — Здравствуйте, — сказал он. Голос был тихим, без механических искажений, и от этого казался ещё более чужим, нечеловеческим. — Я — L. Но впредь прошу называть меня Рюдзаки. Только так. И никак иначе. Полицейские переглянулись. Аидзава первым вышел вперёд, достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение и раскрыл его — ровно, по-военному. — Аидзава Сюити, старший инспектор. Моги шагнул следом, молча показал корочки. Он вообще не произносил лишних слов. — Моги Кандзо. Укита поправил воротник рубашки и представился с лёгким наклоном головы — старомодно, почтительно: — Укита Хирокадзу. Инспектор. Мацуда, чуть заикаясь от волнения, протянул удостоверение дрожащей рукой: — Т-Тода Мацуда. Младший инспектор. Соитиро подошёл последним. Он снял очки, протёр их специальной салфеткой, которую всегда носил с собой, надел обратно и только потом достал своё удостоверение. — Ягами Соитиро, — сказал он твёрдо. — Заместитель начальника. L взял каждое удостоверение в руки — внимательно изучил, поднёс к свету, проверил печати, фотографии, подписи. Ни слова не сказал — только кивнул, возвращая. — Теперь мы знаем друг друга в лицо, — произнёс он, и в его голосе не было ни торжества, ни сожаления. Только констатация факта. — Это риск. Огромный риск. Я показал своё лицо вам. Вы показали свои лица мне. Теперь мы связаны. Он сделал паузу, обводя всех взглядом — медленно, внимательно, как снайпер, который выбирает цель. — Я надеюсь, что этот риск оправдан. Он подошёл к стулу, стоявшему во главе стола, и сел — не как обычно садятся люди, а по-своему: поджав под себя ноги, босой, но на стуле. Эта поза, такая странная, почти детская, смотрелась на нём совершенно естественно. Будто иначе он просто не мог. Полицейские снова переглянулись. Мацуда открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Аидзава шикнул на него. L поднял руки и сложил пальцы в два резких щелчка — бах, бах. Пауза. И снова — бах, бах. — Что это было? — спросил Мацуда, моргая. — Доказательство, — ответил L, опуская руки. — Если бы я был Кирой, вы были бы уже мертвы. Потому что Кира убивает тех, чьё лицо видит и чьё имя знает. Вы показали мне свои лица. Вы назвали свои имена. Если бы я был убийцей — вас бы не было в живых. В комнате повисла тишина. Аидзава переглянулся с Соитиро. Мацуда побледнел. Моги и Укита остались невозмутимы — первый потому, что никогда не показывал эмоций, второй потому, что видел слишком много, чтобы удивляться. — А теперь, — L указал рукой в сторону соседней комнаты, где стоял длинный стол и стулья, — пойдёмте в зал. Нам нужно поговорить. Они прошли в зал. У входа стоял небольшой столик, на котором уже лежали их телефоны — они сдали их ещё на входе, как было приказано, положив в пластиковый контейнер. — Я не люблю, когда мне мешают, — пояснил L, заметив вопросительные взгляды. — Звонки, сообщения, уведомления — всё это отвлекает от работы. Телефоны останутся здесь. Вы получите их обратно после совещания. Полицейские молча положили свои телефоны на столик. Аидзава недовольно поджал губы — ему не нравилось, когда кто-то указывал, что делать, — но спорить не стал. Не время. L прошёл к столу, снова сел во главе, снова поджав под себя ноги. Остальные расселись вокруг — кто-то ближе, кто-то дальше, кто-то на краю, готовый в любой момент встать и уйти. Рен стояла у окна, сложив руки на груди, и наблюдала. L жестом подозвал её. — Это моя помощница, — сказал он полицейским. — Вы можете называть её Алекса. Она будет работать с нами. Полностью доверенное лицо. — Алекса, — представилась Рен, коротко кивнув. Голос её был спокойным, деловым, без намёка на эмоции. — Приятно познакомиться. Мацуда улыбнулся — нервно, но искренне. Аидзава просто кивнул, даже не повернув головы. Моги промолчал. Укита вежливо поздоровался. Соитиро внимательно посмотрел на неё — изучающе, как смотрят на всех, кто входит в их круг. Никто не задал лишних вопросов. Вымышленное имя не вызвало подозрений — в их работе псевдонимы были обычным делом. — Итак, — L взял со стола толстую папку с документами и раскрыл её. На первой странице — список имён, дат, мест, обстоятельств. — То, что я вам сейчас скажу, останется между нами. Никто не должен знать. Ни жёны, ни дети, ни коллеги, которые ушли. Только мы. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Кира — это, скорее всего, школьник. Или студент. Первые убийства происходили в вечернее время — с шестнадцати до девятнадцати часов, сразу после окончания занятий. Потом он изменил тактику — начал убивать в разное время, без системы. Это значит, что он понял: мы ищем закономерность. Он адаптируется. Он умён. Очень умён. — И ты думаешь, что кто-то из наших детей может быть… — начал Соитиро, и его голос дрогнул — впервые за всё время. — Я ничего не думаю, — перебил L, и его голос стал жёстче. — Я анализирую факты. — Он сделал паузу, глядя на каждого из пятерых по очереди. — И ещё один факт: у Киры есть доступ к полицейской информации. Он знает, что мы делаем. О чём говорим. Как мыслим. Он на шаг впереди. Поэтому я отправил запрос в ФБР. Двенадцать агентов уже в Японии. Они будут следить за семьями ключевых полицейских. Вашими семьями. Аидзава напрягся — его плечи поднялись, челюсть сжалась. — Ты хочешь сказать, что кто-то из нас сливает данные? — Я хочу сказать, что Кира может быть связан с полицией. Лично. Через родственников. Через друзей. Через знакомых. — L раздал бумаги, которые лежали перед ним на столе — каждому свою стопку, подписанную, пронумерованную. — Здесь список семей, за которыми ведётся наблюдение, и отчёты агентов за последние дни. Пожалуйста, изучите внимательно. Каждый из вас отвечает за свою стопку. Ваша задача — найти любые совпадения. Любые зацепки. Любую мелочь, которая может указать на источник утечки. Мацуда взял свою папку, открыл, начал листать — быстро, нервно, но внимательно. Аидзава хмуро просматривал документы, иногда останавливаясь на какой-нибудь цифре и перепроверяя её. Моги, как всегда, молчал и работал — его лицо не выражало ничего, но глаза двигались по строчкам с пугающей скоростью. Укита сосредоточенно водил пальцем по строчкам, шевеля губами — старый, добросовестный метод, который никогда не подводил. Соитиро, сидевший напротив L, не торопился открывать свою папку. Он смотрел на детектива долгим, тяжёлым взглядом — отца, который видит то, что хотел бы не замечать. — Рюдзаки, — сказал он, впервые произнося это имя. Но его перебили. — Отныне, я хочу, чтоб вы звали меня Рюдзаки. Это мера предосторожности. — сказал Эл, смотря на всех, следом получив кивок. Соитиро продолжил — Рюдзаки...Ты сказал, что Кира убивает тех, чьё лицо видит и чьё имя знает. Но ты только что показал нам своё лицо. Ты назвал нам своё имя — ну, или то, которое мы можем считать твоим именем. Это не значит, что ты уже проиграл? L замер на секунду. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули — единственное движение, которое выдало его. Потом он медленно кивнул. — Да, — сказал он тихо. Голос его стал ниже, почти шёпотом. — Я немного проиграл. Показал своё лицо тем, кого знаю всего несколько минут. Это большой риск. Огромный. Непростительный для большинства. Он помолчал, обводя взглядом их лица — настороженные, уставшие, испуганные, но всё ещё готовые бороться. И вдруг уголки его губ чуть приподнялись. Не улыбка — так, намёк на неё. Тень тепла в холодных eyes. — Но в любом случае, — сказал он, и в его голосе появилась новая нотка — почти человеческая, почти живая, — справедливость восторжествует. Мы поймаем Киру. Всё у нас получится. Он хлопнул ладонью по столу — негромко, но твёрдо. Так хлопают, когда ставят точку в споре. — Давайте ловить Киру. Мацуда выдохнул — так, будто задерживал дыхание всё это время. Аидзава чуть склонил голову, признавая правоту. Моги кивнул — один раз, коротко. Укита улыбнулся — впервые за весь вечер. Соитиро кивнул — медленно, тяжело, но уверенно. — А теперь работаем, — сказал L, открывая свою папку. — Ищем любые совпадения. Любые зацепки. Любую мелочь. Каждая деталь может стать решающей. Рен бесшумно подошла к столу, села на свободный стул — рядом с L, как всегда, — и взяла часть бумаг себе. В комнате воцарилась деловая тишина. Только шуршали страницы, скрипели ручки, изредка кто-то задавал короткие вопросы — и получал такие же короткие ответы. За окном медленно садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона. Охота продолжается.