Рядом

Октябрь в Чико оказался щедрым на солнце. Оно уже не пекло, как в сентябре, а светило ровно, по-осеннему щедро, заливая кампус медовым светом, в котором даже старые корпуса казались нарисованными акварелью. Деревья вдоль главной аллеи горели жёлтым и оранжевым, и каждый день ветер сбрасывал на дорожки новые листья, которые студенты сгребали ногами, оставляя за собой шуршащие следы. Тони полюбил это время. Раньше он не замечал осени — она приходила и уходила, пока он сидел в библиотеке или в своей комнате, зарывшись в блокноты. Теперь он каждый день выходил на улицу, и осень встречала его запахом сухих листьев, дымом из каминных труб в кварталах за кампусом и тем особенным светом, который делает даже обычные вещи красивыми. Морис, кажется, тоже чувствовал это. Он стал чаще брать гитару на прогулки, и они находили скамейку где-нибудь в дальнем конце кампуса, где почти никто не ходил, и Морис играл, а Тони слушал, иногда рисуя на полях блокнота. — Ты знаешь, что ритм у тебя хромает? — сказал однажды Тони, когда Морис закончил очередную мелодию. — Знаю, — Морис провёл пальцами по струнам, заставляя их тихо замереть. — Я никогда не учился по нотам. Всё на слух. Отец купил мне первую гитару, когда мне было тринадцать, сказал: «Разбирайся сам». Я и разобрался. — Как-то так? — Как-то так. У меня было много времени. Рено — город, где подростку, в общем-то, нечем заняться, если ты не хочешь торчать в казино или на парковках с сомнительной компанией. Я выбрал гитару. Он перебирал струны, задумчиво, почти рассеянно, и мелодия, которую он играл, была негромкой, тягучей, без начала и конца. — А ты? — спросил он. — Как ты пришёл к пианино? Тони замялся. Обычно он не любил рассказывать о детстве, но с Морисом это было легче — тот не перебивал, не задавал лишних вопросов, просто ждал. — Мама, — сказал Тони. — Она работала над книгой, где герой играл на пианино. И чтобы лучше понять его, купила небольшое электронное пианино и начала учиться. Но у неё не очень получалось — она художник, у неё другое чувство ритма. А я… я подсел. Мне было лет семь. Я просто садился и играл то, что слышал по телевизору. Потом родители отдали меня в музыкальную школу. — И ты стал лучше мамы, — усмехнулся Морис. — Я стал лучше всех в школе, — тихо сказал Тони, и в его голосе не было гордости — только констатация факта, смешанная с какой-то грустью. — Но я никогда не выступал. Боялся сцены. — А сейчас? — Сейчас я играю ночью, когда никого нет. Это моё время. Морис кивнул, и Тони понял, что ему не нужно объяснять, что значит иметь время, которое принадлежит только тебе. — Когда-нибудь сыграй мне, — сказал Морис. — Не ночью, а так. Чтобы я видел. Тони не ответил, но Морис и не настаивал. Он отложил гитару, потянулся, закинул руки за голову и закрыл глаза, подставляя лицо солнцу. Тони смотрел на него — на тени от ресниц, на расслабленную линию рта, на тёмные волосы, в которых запуталась сухая хвоинка — и вдруг понял, что хочет нарисовать его. Не набросок на полях, а настоящий портрет, с тенями и светом, с выражением, которое он сейчас поймал — спокойное, почти безмятежное лицо человека, который на секунду забыл, что ему нужно куда-то идти и что-то делать. — Ты смотришь, — сказал Морис, не открывая глаз. — Ты сказал, что я наблюдатель. — Сказал. — Морис приоткрыл один глаз, блеснувший карим в солнечном свете. — На что смотришь? — На тебя, — честно ответил Тони. Морис усмехнулся, закрыл глаз и сказал: — Смотри. Я не против.

***

В «Daily Grind» у Тони появилось своё место — столик у окна, откуда было видно улицу и часть стойки, где Морис работал. Он приходил сюда несколько раз в неделю, чаще всего вечером, когда в общежитии было шумно, а хотелось тишины. Заказывал латте с солёной карамелью — и привык уже к этому вкусу настолько, что кофе в других местах казался пресным — и садился рисовать или писать. Морис иногда подходил, когда было свободное время, подливал кофе, садился напротив на пару минут, рассказывал что-нибудь о клиентах. — Сегодня приходила женщина, которая заказала американо без кофеина, — сказал он как-то, усаживаясь напротив. — Я спросил, не хочет ли она просто горячую воду, она обиделась. — Ты грубил клиентке? — Я был вежлив. Профессионально вежлив. Но она всё равно обиделась. Некоторые люди приходят в кофейню не за кофе, а за вниманием. — А ты за чем приходишь? Морис задумался. В кафе было тихо — вечер буднего дня, только пара студентов в углу с ноутбуками. — За деньгами, — честно сказал он. — И за тем, чтобы не сидеть в пустой квартире. Там иногда слишком тихо. Тони знал это чувство. В общежитии было слишком шумно, в квартире Мориса — слишком тихо, и они оба искали золотую середину, которая, кажется, нашлась здесь, в этом маленьком кафе с терракотовыми стенами. — Если хочешь, — начал Тони и запнулся, потому что не был уверен, что имеет право предлагать. — Если хочу — что? — Можешь приходить в музыкальный класс. По ночам. Я там всё равно часто сижу. Морис посмотрел на него долгим взглядом, и Тони подумал, что сейчас последует отказ — что-то вроде «я не хочу мешать» или «у каждого должно быть своё пространство». Но Морис сказал: — Хорошо. Приду. И это «хорошо» прозвучало так просто, что Тони удивился, почему он не предложил раньше.

***

Они встретились в музыкальном классе в пятницу поздним вечером. Тони пришёл первым, как всегда, сел за пианино, провёл пальцами по клавишам, чувствуя привычную прохладу пластика. Он не знал, будет ли играть при Морисе — мысль о том, что кто-то смотрит, всё ещё вызывала напряжение, — но почему-то был уверен, что Морис не станет смотреть. Он просто будет рядом. Морис появился через десять минут, с гитарой за спиной и пакетом печенья из круглосуточного магазина. — Я подумал, что если мы тут собираемся устроить концерт, то нужна провизия, — сказал он, выкладывая печенье на подоконник. — Концерт для двоих? — Самый лучший вид. Он сел на стул в углу, достал гитару, и они долго молчали, просто привыкая к присутствию друг друга в этом маленьком, пахнущем пылью и старым деревом помещении. Потом Морис начал играть — ту самую тягучую, бесконечную мелодию, которую Тони уже знал наизусть. Тони слушал, закрыв глаза, и пальцы сами легли на клавиши. Он не планировал подыгрывать. Это вышло само собой — сначала тихо, почти неслышно, а потом всё увереннее, находя те ноты, которые дополняли гитарный перебор, делали его объёмнее, глубже. Морис на секунду сбился, потом подхватил новый ритм, и они заиграли вместе — без слов, без договорённостей, просто находя друг друга в звуках. Это было странное чувство. Тони никогда не играл в паре — даже в музыкальной школе, где были ансамбли, он выбирал сольные партии, потому что не умел подстраиваться под других. А здесь получалось само собой, будто они давно репетировали эту пьесу, хотя на самом деле импровизировали с листа. Когда последний аккорд замер в воздухе, Тони открыл глаза. Морис смотрел на него — не оценивающе, не изучающе, а с чем-то очень тёплым, почти удивлённым. — Это было… — начал он и замолчал, подбирая слово. — Что? — Не знаю. Правильно. Как будто мы это уже делали раньше. В какой-то другой жизни. Тони улыбнулся — легко, без напряжения. — Может, делали. Они съели печенье, запивая водой из кулера в коридоре, и Морис рассказал, как миссис Гарсия на прошлой неделе приезжала проверять квартиру. — Она привезла домашнее печенье и спросила, не нужно ли мне что-нибудь починить. Я сказал, что всё в порядке. Она посмотрела на стену, где висит гитара, и сказала: «Только не сверлите новые дырки, милый». И уехала. — Она называет тебя «милый»? — Все люди старше сорока называют меня «милый». Это закон природы. — Тогда я, наверное, тоже должен тебя так называть, когда мне будет сорок. Морис удивленно выгнул бровь, а затем слегка улыбнулся. — Договорились, — он поднял воображаемый бокал. — Через двадцать лет. Напомни. Они засмеялись, и смех в пустом коридоре звучал громко, почти неприлично, но Тони не хотелось останавливаться. Он вдруг понял, что смеётся по-настоящему — не из вежливости, не потому, что кто-то ждёт от него реакции, а потому что внутри поднимается что-то лёгкое и тёплое, и единственный способ выпустить это — смеяться. Морис смотрел на него с каким-то новым выражением, и когда Тони наконец успокоился, спросил: — Ты часто так смеёшься? — Не помню, когда в последний раз, — признался Тони. — Тогда это тоже надо запомнить. Он не стал развивать тему, просто поднялся, отряхнул джинсы и сказал: — Пойдём, провожу тебя до общаги. Уже поздно. Они шли по пустому кампусу, освещённому только тусклыми фонарями и луной, которая висела высоко и ясно, выбеливая дорожки. Воздух был прохладным, но не холодным, и пахло мокрой листвой — кто-то из садовников поливал газоны перед выходными. — Знаешь, — сказал Морис, когда они подошли к общежитию, — я думал, что переезд в новый город будет сложнее. Новые люди, новое место. А получилось… легче, чем я ожидал. — Потому что? — Потому что я нашёл того, с кем можно молчать, и это не напрягает. Тони остановился у входа. Фонарь над дверью освещал лицо Мориса, делая его черты резче, старше. — Я тоже рад, что ты здесь, — сказал Тони. — Что ты появился. На той скамейке. Морис кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то — благодарность, может быть, или облегчение. — Спи, волчонок, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только мягкость, которая всегда появлялась, когда он произносил эту кличку. — Завтра увидимся. — Спокойной ночи, — ответил Тони. Он вошёл в здание, и только когда дверь за ним закрылась, позволил себе улыбнуться — широко, глупо, сам не зная чему.

***

В субботу они встретились в городе. Морису нужно было купить новые струны, и Тони вызвался составить компанию, потому что всё равно не знал, чем заняться. В общежитии было тихо — большинство разъехалось по домам на выходные, и Тони впервые за долгое время не чувствовал себя чужим в пустом коридоре. Может быть, потому что знал: где-то там, в двух кварталах, есть человек, который ждёт его через час. Магазин музыкальных инструментов оказался маленьким, заваленным коробками и пыльными витринами. Хозяин — пожилой мужчина с седой бородой и руками, покрытыми татуировками, которые выцвели до синевы — узнал Мориса с первого взгляда. — А, парень с гитарой. Пришёл за струнами? — Пришёл, — Морис опёрся локтями на прилавок. — И за компанией. Хозяин глянул на Тони, окинул его быстрым, оценивающим взглядом. — Пианист? — спросил он. Тони растерянно моргнул. — Руки, — пояснил хозяин, так же, как когда-то Морис. — Пальцы длинные, подушечки ровные. Не струнник. Клавиши. — Откуда вы… — Тридцать лет торгую инструментами, парень. Руки умеют говорить. Он улыбнулся — широко, по-доброму — и скрылся в подсобке за коробками. Тони посмотрел на Мориса, который явно наслаждался его растерянностью. — Ты ему рассказал? — спросил Тони. — Ни слова. — Морис поднял руки в примирительном жесте. — Я тоже тебя по рукам вычислил, помнишь? — Это другое. — Это то же самое. Просто ты думаешь, что никто не смотрит. А на самом деле смотрят. Просто не все говорят. Хозяин вернулся с упаковкой струн, и Морис заплатил, отказавшись от пакета — сунул коробку в рюкзак. — Будешь менять? — спросил хозяин. — Вечером. — Тогда удачи. Играйте громче, чтобы соседи жаловались. Это единственное, что держит музыку живой. Они вышли на улицу, и Тони вдруг понял, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовое и золотое, и город выглядел почти сказочным — чистые улицы, редкие прохожие, запах осени, смешанный с запахом кофе из ближайшей пекарни. — Есть планы на вечер? — спросил Морис, словно прочитав его мысли. — Нет. — Тогда пошли ко мне. Поставим струны, закажем пиццу. У меня есть терраса — маленькая, но можно сидеть снаружи. Тони никогда не был в квартире Мориса. Тот приглашал его раньше, но Тони каждый раз находил причину отказаться — не потому, что не хотел, а потому что боялся. Боялся увидеть, как Морис живёт на самом деле, без кафе и университетских коридоров. Это казалось слишком личным. Но сегодня он кивнул. Квартира оказалась меньше, чем он ожидал — одна комната с кухонной нишей, кровать у стены, небольшой диван, стол, заваленный книгами и нотами, и несколько рисунков на стенах. Тони узнал некоторые — пустынные пейзажи, портрет девушки, которую он видел на фотографиях в телефоне Мориса. Чарли, наверное. — Уютно, — сказал он, хотя на самом деле здесь было тесно и немного сумрачно. — Врёшь, — Морис бросил рюкзак на кровать. — Но я знаю. Зато дёшево, и миссис Гарсия не поднимает цену, потому что я «хороший мальчик». — Ты хороший мальчик? — Тони поднял бровь. — Для неё — да. Для остальных — спорный вопрос. Он включил свет, и комната преобразилась — тёплые лампы сделали стены мягче, а старый диван почти уютным. Тони сел на край дивана, наблюдая, как Морис достаёт гитару, усаживается на пол и начинает менять струны. Это было медитативное зрелище — длинные пальцы, скручивающие колки, натягивающие металл, проверяющие натяжение. Морис работал сосредоточенно, иногда напевая что-то себе под нос, и Тони поймал себя на том, что ему хорошо просто сидеть здесь и смотреть. — Ты не хочешь мне помочь? — спросил Морис, не поднимая глаз. — Я сломаю. — А ты попробуй. Гитара не пианино, здесь всё проще. Тони подвинулся ближе, и Морис протянул ему струну, показывая, как её закрепить. Их пальцы соприкоснулись, и Тони почувствовал тепло — обычное, человеческое тепло, от которого почему-то перехватило дыхание. — Вот так, — Морис накрыл его руку своей, направляя движения. — Не сильно, она порвётся. Чуть натяжение, потом проверим. Тони старался не думать о том, как близко они сидят. О том, что плечо Мориса почти касается его плеча, а голос звучит где-то рядом, у самого уха. Он смотрел на свои пальцы, на тонкую струну, которая медленно натягивалась, и чувствовал, как сердце бьётся чаще обычного. — Готово, — сказал Морис, отпуская его руку. — Видишь? Ничего сложного. Тони кивнул, не доверяя голосу. Они заказали пиццу, поели на террасе — маленьком балкончике, где едва помещались два стула и маленький столик. Отсюда был виден кусок неба и крыши соседних домов, и вечерний ветер доносил запах жасмина, который разросся под окнами. — Хорошо здесь, — сказал Тони, глядя, как зажигаются первые звёзды. — Хорошо, — согласился Морис. — Особенно когда есть с кем разделить. Они замолчали. Тони думал о том, как всё изменилось за последний месяц. О том, что раньше он боялся тишины, потому что в тишине оставался наедине с собой. Теперь тишина стала другой — наполненной присутствием человека, который не требует от него быть кем-то другим. — Морис, — сказал он. — М? — Спасибо. Что подошёл тогда. К скамейке. Морис повернулся к нему. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них было что-то светлое, тёплое. — Я просто увидел того, кто нуждался в компании, — сказал он. — И себя заодно. — Ты нуждался? — Больше, чем думал. — Морис помолчал. — После того, что случилось с Фредом, я не мог оставаться один. Но и с людьми — тоже не мог. Я думал, что сломался. А потом увидел тебя на этой скамейке, и подумал: этот парень выглядит так, будто его сломали. Может быть, нам стоит быть сломанными вместе. Тони смотрел на него, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Мы не сломанные, — тихо сказал он. — Нет, — согласился Морис. — Просто нас не собрали правильно. Но это можно исправить. Он улыбнулся — той своей улыбкой, которая делала его лицо моложе, почти мальчишеским, и Тони подумал, что хочет запомнить этот момент. Вечер на балконе, запах жасмина, звёзды над Чико и человек, который сказал: может быть, нам стоит быть сломанными вместе. — Сыграешь что-нибудь? — спросил он. Морис кивнул, достал гитару — уже с новыми струнами — и начал играть. Тихо, почти шёпотом, как будто боялся нарушить тишину. Это была незнакомая мелодия, грустная и светлая одновременно, и Тони закрыл глаза, слушая. Когда Морис закончил, в соседнем доме кто-то захлопнул дверь, и звук вернул их в реальность. — Пора, наверное, — сказал Морис. — Пора, — ответил Тони, но не двинулся с места. Морис проводил его до двери общежития, как делал уже много раз. У входа они остановились, и Тони вдруг подумал, что хочет сказать что-то важное, но не находил слов. — До завтра, волчонок, — сказал Морис, и это было правильным. — До завтра. Тони вошёл в здание, и только когда дверь за ним закрылась, позволил себе выдохнуть. Он поднялся в свою комнату, лёг на кровать и долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной тихо играет радио. Завтра будет новый день. И Морис будет рядом. А это значило больше, чем он мог выразить словами.