Рядом

Ноябрь пришёл в Чико дождями. Они начались внезапно — в субботу утром небо затянуло серым, и с тех пор вода лила почти не переставая, превращая кампус в зеркальную гладь, по которой студенты передвигались под зонтами, пряча лица от ветра. Тони любил дождь. В детстве он мог часами сидеть у окна, слушая, как капли барабанят по стеклу, и рисовать. Дождь делал мир тише, приглушал звуки, создавал ощущение защищённости. В тот вечер он тоже смотрел на дождь. Сидел на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрел, как вода стекает по стеклу, искажая огни фонарей за окном. В коридоре было шумно — пятница, и соседи с другого этажа затеяли вечеринку. Тони слышал приглушённые басы, смех, звон бутылок. Обычно в такие вечера он уходил в музыкальный класс, но сегодня дождь был слишком сильным, чтобы идти куда-то, и ему не хотелось мокнуть. Морис работал в кафе до закрытия, и они договорились созвониться позже. Тони взял блокнот, но рисовать не хотелось. Мысли ворочались тяжело, как камни, не складываясь ни во что связное. Он чувствовал смутную тревогу, ту самую, которая иногда приходила без причины и селилась под рёбрами, мешая дышать. Он списал это на погоду. В коридоре что-то грохнуло — упала бутылка или стул. Кто-то заорал, потом засмеялся. Вечеринка набирала обороты. Тони знал, что его соседи — не те парни, которые к нему приставали. Джефф и его компания жили на третьем этаже. На втором, где была комната Тони, обитали в основном тихие студенты, которые редко устраивали шум. Сегодня, видимо, кого-то пригласили. Или кто-то пришёл сам. Тони отложил блокнот и лёг, натянув одеяло до подбородка. Решил, что попробует заснуть, а если не получится — выйдет в музыкальный класс, когда дождь чуть утихнет. Он почти задремал, когда шум в коридоре изменился. Басы стихли, смех стал громче, истеричнее, и Тони различил несколько голосов, которые говорили одновременно, перебивая друг друга. Потом — топот. Кто-то бежал по коридору, тяжело, пьяно, сбиваясь с шага. Тони сел на кровати, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее, хотя он ещё не понимал, почему. Тревога, которая до этого тлела где-то внутри, вдруг вспыхнула ярким, холодным пламенем. — Это здесь, — услышал он голос за дверью. Едва знакомый. Хриплый, срывающийся. — Тот самый, который со своим качком бегает жаловаться. — Да пофиг, — ответил другой. — Говорят, он вообще никто. Тихоня. Тони не мог двинуться. Он сидел на кровати, сжимая одеяло в пальцах, и смотрел на дверь. Она была закрыта. Он закрыл её, когда ложился. Запер? Он не помнил. Обычно он не запирался — в общежитии были свои правила, и дверь всегда можно было открыть ключом. Но у него был засов. Маленький металлический засов, который он установил в первый же день, потому что чувствовал себя неуютно. Дверь дёрнулась. Раз, другой. — Заперто, — сказал кто-то. — Да откроем, — усмехнулся третий. Голос был пьянее остальных, с каким-то влажным, тяжёлым выдохом. Удар. Тони подскочил на кровати, когда дверь содрогнулась от удара. Ещё один. Древесина треснула у замка, и Тони услышал, как засов скрипнул, но выдержал. — Да вы что, — сказал первый голос, уже не так уверенно. — Может, хватит? — Хватит? — второй, пьяный, с влажным смехом. — А я хочу посмотреть на этого поэта. Говорят, он такой чувствительный. Посмотрим, какой он чувствительный. Тони вскочил. Ноги не слушались — они стали ватными, будто налились водой. Он схватил телефон с тумбочки, пальцы дрожали так сильно, что он едва разблокировал экран. Набрал сообщение Морису. Короткое. Одно слово: «Помоги» Отправить не успел. Дверь поддалась с треском — дерево разлетелось щепками, засов вырвало с мясом, и дверь распахнулась, ударившись о стену. В проёме стояли трое. Тони не знал их. Ни одного. Они были старше — может быть, с третьего или четвертого курса, может быть, вообще не из университета. Кто-то привёл их на вечеринку, и они напились до того состояния, когда границы стираются, а чужая боль перестаёт существовать. — О, смотрите, — сказал тот, который выбил дверь, — а он и правда хорошенький. Блондинчик. Тони попятился, ударившись спиной о стену. Комната была маленькой — от кровати до окна два шага, не больше. Ему некуда было бежать. Он посмотрел на дверь, но проход был закрыт тремя фигурами. — Не надо, — сказал он. Голос прозвучал чужим — тонким, ломким. — Пожалуйста. — Слышишь? Пожалуйста, — второй, тот, что был пьянее всех, шагнул в комнату. От него разило перегаром и потом. — А ты попроси ещё. Может, мне понравится. Тони сжал телефон в руке, чувствуя, как экран впивается в ладонь. Он попытался отступить дальше, но стена была сзади, а окно — закрыто. Они приближались. Не быстро. С какой-то ленивой, пьяной уверенностью, наслаждаясь его страхом. Тони видел их лица — расплывчатые, чужие, без единой человеческой черты. Только глаза. Блестящие, мутные, смотрели на него как на вещь. — Оставьте, — сказал третий, тот, который сомневался у двери. Он стоял в коридоре, не заходя. — Пойдёмте уже. Шума наделаем. — Заткнись, — бросил через плечо пьяный. Он схватил Тони за руку. Пальцы были липкими, горячими, сжимались слишком сильно, оставляя синяки. Тони дёрнулся, но второй — тот, который выбил дверь, — схватил его за плечи, прижимая к стене. — Не дёргайся, — сказал он почти ласково. — Будет только больнее. Тони перестал дышать. Мир сузился до этих рук, до запаха алкоголя, до голосов, которые звучали где-то очень далеко, хотя говорили прямо над ухом. Он пытался вырваться, но сил не было — ноги подкашивались, тело перестало слушаться. — Смотри, какой бледный, — усмехнулся пьяный. — Наверное, стихи сейчас вспоминает. — Пошли вон, — выдавил Тони, и это прозвучало жалко, даже для него самого. — Обижаешь, — пьяный наклонился ближе, и его дыхание обожгло щёку. — Мы только начали. Он рванул футболку Тони, и ткань затрещала. Тони дёрнулся, ударил — не глядя, не целясь, просто отчаяние выплеснулось в движении. Кулак скользнул по чьему-то плечу, не причинив вреда. — Ах ты, — пьяный замахнулся, но в этот момент в коридоре кто-то закричал. — Эй! Вы там! Охрану вызвали! Голос был женским, громким, испуганным. Кто-то из соседних комнат услышал шум. Пьяный замер. Тот, который держал Тони, ослабил хватку, оглядываясь на дверь. — Быстро, — сказал третий, тот, что стоял в коридоре. — Я же говорил. — Заткнись, — рявкнул пьяный, но уже без прежней уверенности. Он оттолкнул Тони — резко, с силой, так что голова ударилась о стену, и в глазах на секунду потемнело. Тони сполз по стене, не чувствуя боли — только оглушающую пустоту, которая заполнила всё тело. — Ещё увидимся, поэт, — сказал пьяный, прежде чем выйти. Дверь осталась открытой. В коридоре слышались голоса, топот, потом всё стихло. Кто-то заглянул в комнату — Тони не разобрал лица, только силуэт в проёме. — С тобой всё в порядке? — спросил голос. Женский. Соседка, наверное. Тони не ответил. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел перед собой пустым взглядом. Футболка была разорвана, на руке — красные следы от пальцев. Он не чувствовал ничего. Ни страха, ни боли, ни холода. Только пустоту. — Я вызову полицию, — сказала соседка. — Или охрану. Ты как? Тони покачал головой. Движение вышло медленным, неестественным. Полиция. Потом разбирательства. Вопросы. Взгляды. Он не мог этого вынести. Не сейчас. — Не надо, — сказал он. Голос был чужим, почти беззвучным. — Пожалуйста. Не надо. Соседка помолчала, потом кивнула. — Хорошо. Но ты… ты позови кого-нибудь. Не сиди один. Она ушла, притворив дверь — насколько это было возможно с выломанным замком. Тони остался один. Телефон всё ещё был в руке. Он посмотрел на экран. Сообщение, которое он не успел отправить: «Помоги». Палец дрогнул, нажал на отправку. Потом он набрал ещё одно, просто слова, которые сами сложились: «Забери меня отсюда» Ответ пришёл через минуту. Тони не видел экрана — слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец хлынули, и всё расплывалось, превращаясь в цветные пятна. «Выходи. Я вызвал такси. Буду через десять минут» Тони не помнил, как вышел из комнаты. Не помнил, как надел куртку поверх разорванной футболки, как прошёл по коридору, мимо притихших соседей, которые смотрели на него — он знал, что смотрят, но не мог поднять глаз. Не помнил, как вышел на улицу, под дождь, который всё ещё лил, холодный и бесконечный. Он помнил только, как остановился у входа в общежитие, и вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, и как в темноте зажглись фары, и жёлтое такси остановилось прямо перед ним. Морис вышел первым. Он распахнул дверь, и Тони увидел его лицо — бледное, с резкими тенями, с глазами, которые сразу увидели всё. Разорванную футболку. Синяки на руке. Пустой, отсутствующий взгляд. — Тони, — сказал Морис, и это имя прозвучало так, будто он задыхался. — Тони, иди сюда. Тони сделал шаг. Потом ещё один. Ноги подкосились, когда он был уже рядом, и Морис поймал его — подхватил, прижал к себе, не спрашивая, не говоря ни слова. Просто держал, пока дождь лил на них обоих, а водитель терпеливо ждал, не сигналя. — Я здесь, — сказал Морис. Голос дрожал, но руки были твёрдыми. — Я здесь. Ты со мной. Тони не мог говорить. Он только чувствовал тепло — живое, настоящее тепло, которое пробивалось сквозь ледяную пустоту, заполнившую его изнутри. Он уткнулся лицом в плечо Мориса и сжал пальцами его куртку, как тонущий хватается за спасательный круг. — Поехали, — сказал Морис водителю. — Быстро. Он помог Тони сесть в машину, сел рядом, и когда дверь закрылась, отрезав шум дождя, Тони услышал, как Морис дышит — тяжело, сбивчиво, как будто это он бежал всю дорогу, а не ехал в такси. — Всё, — сказал Морис. — Всё. Мы едем домой. Тони не знал, куда они едут. Не знал, что будет дальше. Он только чувствовал, как рука Мориса сжимает его пальцы — крепко, не отпуская, и как постепенно, очень медленно, дрожь в его теле начинает утихать. В машине было тепло. Дождь барабанил по крыше. И Морис был рядом.

***

Квартира встретила их тишиной. Морис завёл Тони внутрь, закрыл дверь на все замки — Тони слышал, как щёлкает металл, и этот звук почему-то позволил выдохнуть впервые за последний час. — Сядь, — сказал Морис, подводя его к кровати. — Сейчас принесу что-нибудь. Тони сел. Он смотрел на свои руки — красные полосы на запястье, небольшой отек от неумелого удара, дрожь, которую он не мог остановить. Он не узнавал эти руки. Они были его, но в то же время чужими, как будто он смотрел на них со стороны. Морис вернулся с пледом и аптечкой. Он накинул плед на плечи Тони, и тяжесть ткани — простая, обычная тяжесть — заставила его вздрогнуть. — Можно? — спросил Морис, показывая на его руку. Тони кивнул. Морис обрабатывал ссадины молча. Его пальцы были осторожными, почти невесомыми, но Тони чувствовал каждое прикосновение, как ожог. Вата с перекисью шипела на рассечённой коже, и это было почти облегчением — боль физическая, понятная, которую можно назвать и объяснить. — Кто они были? — спросил Морис. Голос звучал ровно, но Тони видел, как напряжены его челюсти, как побелели костяшки пальцев, сжимающих вату. — Не знаю, — сказал Тони. Голос сел, звучал хрипло, как после долгого крика. — Не с нашего этажа. С вечеринки. Морис кивнул, не поднимая глаз. — Ты видел их лица? — Не помню. — Тони помолчал. — Не хочу помнить. Морис остановился. Поднял голову, и Тони увидел его глаза — тёмные, глубокие, с чем-то, что было страшнее гнева. Боль. — Ты не будешь их помнить, — сказал Морис. — Если не захочешь. Но я их найду. Тони покачал головой. — Не надо. — Тони… — Не надо, — повторил он, и в голосе проскользнуло что-то, похожее на мольбу. — Пожалуйста. Я не хочу… не хочу, чтобы ты… чтобы это продолжалось. Морис замолчал. Он смотрел на Тони долго, очень долго, и Тони видел, как внутри него что-то борется — желание защитить, наказать, уничтожить тех, кто это сделал, и что-то другое, более глубокое, что заставляло его оставаться здесь, на месте, держать эти дрожащие руки и не бежать туда, где всё ещё шумела вечеринка. — Хорошо, — сказал он наконец. — Не буду. Не сейчас. Он закончил обрабатывать ссадины, заклеил пластырем самую глубокую, ту, что была на запястье. Потом встал, принёс футболку — свою, мягкую, выцветшую от многих стирок — и протянул Тони. — Переоденься. Та, что на тебе… она порвана. Тони посмотрел на свою футболку. Он как будто впервые её увидел — разорванный ворот, распоротый шов на плече. Пальцы снова задрожали. — Я помогу, — сказал Морис, не спрашивая. Он помог снять порванную футболку, и Тони вздрогнул, когда холодный воздух коснулся кожи. Морис надел на него свою — слишком большую, пахнущую кофе и чем-то ещё, чем пахло от Мориса всегда, чем-то тёплым, почти домашним. Ткань обернула его, спрятала, и это было похоже на то, как если бы кто-то закрыл дверь перед бурей. — Ложись, — сказал Морис. — Здесь. Я на полу. Тони покачал головой. — Не надо на полу. Морис посмотрел на него. В его взгляде было что-то, что Тони не мог разобрать — сомнение, может быть, или вопрос, который он не решался задать. — Кровать маленькая, — сказал Морис. — Мне всё равно. Морис не стал спорить. Он помог Тони лечь, сам лёг рядом — на спину, глядя в потолок, оставляя между ними расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, но не нарушая его. Тони лежал, сжавшись, глядя в стену. Он чувствовал тепло тела Мориса за спиной — не касаясь, но близко, так близко, что это было почти осязаемо. И это было единственное, что удерживало его здесь, в настоящем, не давая провалиться туда, где ещё были руки, голоса, запах перегара и треск разрываемой ткани. — Морис, — сказал он. Голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Я здесь. — Они… они не успели. Ничего такого. Пришли люди. Испугались. Они ушли. Он не знал, зачем говорит это. Может быть, чтобы убедиться самому. Может быть, чтобы Морис знал — могло быть хуже, но не стало. Только ссадины и порванная одежда. Только страх, который въелся под кожу и не отпускал. Морис молчал долго. Тони слышал его дыхание — ровное, спокойное, но какое-то слишком контролируемое. — Это не имеет значения, — сказал Морис наконец. — Что они успели, а что нет. Они вошли в твою комнату. Они тронули тебя. Этого достаточно. Тони закрыл глаза. Слёзы снова потекли — тихо, беззвучно, оставляя мокрые дорожки на щеках. Он не пытался их остановить. — Я испугался, — прошептал он. — Я так испугался. Я даже не мог… — Тсс, — Морис подвинулся ближе, и его рука легла на плечо Тони — осторожно, невесомо, давая возможность отстраниться. Тони не отстранился. — Ты не должен был ничего. Ты не должен был быть сильным. Ты должен был выжить. И ты выжил. — Я позвал тебя. — И я пришёл. Я всегда приду. Тони развернулся — медленно, неуклюже, запутавшись в чужой футболке и пледе. Он уткнулся лицом в грудь Мориса, и тот обнял его, сначала неуверенно, потом крепче, прижимая к себе, как самое дорогое, что у него есть. — Всё, — сказал Морис, и в голосе его наконец прорвалось то, что он сдерживал — дрожь, боль, что-то огромное и невыразимое. — Всё. Ты здесь. Ты в безопасности. Тони слушал, как бьётся сердце Мориса — быстро, гулко, как будто это он бежал, сражался, спасался. И в этом ритме, в этом живом, настоящем звуке было что-то, что постепенно, очень медленно, начинало затягивать ту пустоту, которая образовалась внутри. Они лежали так долго. Дождь за окном стих, перейдя в мелкую морось. Где-то вдалеке проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, на секунду осветив комнату, а потом погас. — Морис, — сказал Тони, не поднимая головы. — М? — Я останусь здесь? На сегодня? Морис вздохнул — глубоко, с каким-то облегчением, как будто ждал этого вопроса и боялся, что ответ будет другим. — На сегодня, — сказал он. — И на завтра. И на столько, сколько захочешь. Ключ лежит на полке у двери. Бери, когда будешь готов. Тони сжал пальцы на его футболке. Не отпуская. — Я не хочу туда возвращаться, — сказал он. — Никогда. — Тогда не возвращайся, — ответил Морис просто, как будто это было самое очевидное решение в мире. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Тони закрыл глаза. Тело всё ещё дрожало, в висках стучала кровь, и каждый раз, когда он закрывал веки, перед глазами вставали лица — расплывчатые, чужие, с мутными, блестящими глазами. Но рядом было тепло. Рядом было дыхание. Рядом был Морис. — Не отпускай, — прошептал Тони, уже проваливаясь в тяжёлое, липкое забытьё. — Не отпущу, — ответил Морис. — Никогда. И Тони, впервые за эту ночь, поверил.