Рядом

Утро пришло серым, без дождя, но с низкими тучами, которые висели над Чико тяжело, почти осязаемо. Свет пробивался сквозь жалюзи полосами, ложился на пол, на кровать, где Морис провёл ночь, сидя рядом с Тони, пока тот наконец не провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Морис не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал дыхание Тони — неровное, со всхлипами, иногда прерывающееся на несколько секунд, и каждый раз, когда это случалось, Морис задерживал дыхание, пока грудная клетка Тони снова не поднималась. В голове было пусто и одновременно переполнено. Мысли о том, что он мог бы успеть, если бы был рядом. Если бы не работа. Если бы он знал. Если бы. Если бы. Он не спал, когда Тони начал просыпаться. Это было медленное возвращение — сначала дрожь ресниц, потом судорожный вдох, как у ныряльщика, который слишком долго был под водой, и наконец — открытые глаза. Голубые, мутные со сна и от пережитого, смотрели в потолок, не узнавая, где он. — Тони, — тихо сказал Морис. — Ты у меня. Всё хорошо. Тони повернул голову. Взгляд сфокусировался медленно, и Морис увидел, как в нём что-то щёлкнуло — узнавание, а следом память. Лицо Тони дрогнуло, но слёз не было. Только пустота, которая, казалось, въелась в каждую черту. — Я принёс воду, — сказал Морис, протягивая стакан. — Пей. Тони послушно сделал глоток, потом ещё. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно, как ночью. — Мне нужно съездить в общежитие, — сказал Морис, когда Тони отставил стакан. — Забрать твои вещи. Тони замер. В его глазах мелькнуло что-то — страх, кажется, или отвращение. — Не хочу туда, — сказал он. Голос был хриплым, чужим. — Я знаю. Ты не поедешь. Я сам. Тони посмотрел на него долгим взглядом, и Морис прочитал в этом взгляде всё: благодарность, страх за то, что Морис увидит, и что-то ещё, более глубокое — доверие. Такое полное, такое безоговорочное, что у Мориса сжалось сердце. — Ключ у тебя? — спросил Морис. — На полке был запасной. В коридоре, где почтовые ящики. Номер сто четырнадцать. — Заберу. И всё остальное. Он помог Тони устроиться на диване — подложил подушки, укрыл пледом, поставил рядом воду и оставил телефон на видном месте. — Я буду через пару часов. Если что — звони. Сразу. Тони кивнул. Он выглядел маленьким в этой огромной футболке Мориса, с синяками на руках, которые уже начали менять цвет с багрового на жёлто-зелёный. — Морис, — сказал он, когда тот уже взялся за дверь. — Да? — Не трогай их. Пожалуйста. Морис замер. Он не обернулся, потому что знал: если он сейчас посмотрит на Тони, тот увидит в его глазах то, что не должен видеть. — Я только заберу вещи, — сказал он ровно. — Обещаю. Это было не совсем ложью. Он действительно заберёт вещи. Остальное — не ложь, просто умолчание.

***

Общежитие встретило его запахом дешёвого пива и сигарет — наследие вчерашней вечеринки. В коридоре на втором этаже было тихо, но Морис чувствовал на себе взгляды. Двери некоторых комнат были приоткрыты, и из щелей за ним наблюдали. Он шёл не спеша, давая каждому рассмотреть себя. Пусть смотрят. Пусть запоминают. Дверь в комнату Тони была открыта. Вернее, она не закрывалась — выбитый замок валялся на полу, дерево вокруг металлической пластины было расколото, и дверь висела на одной петле, чуть накренившись. Морис остановился на пороге. Комната была маленькой. Меньше, чем он представлял. Узкая кровать, письменный стол, полка с книгами. На стене — несколько рисунков, приколотых кнопками. Морис узнал некоторые: те самые, что видел в блокноте Тони. На окне — засохшее растение в горшке. На полу — смятое одеяло, скомканное так, как будто кто-то спешно выбирался из-под него, запутавшись в ткани. На стене — вмятина, свежая, на уровне головы человека. Морис сжал челюсть так, что заныли зубы. Он стоял посреди комнаты и позволял себе чувствовать — ровно столько, сколько нужно, чтобы не взорваться. Злость была холодной, тягучей, как ртуть. Она заполняла его изнутри, но не застилала разум. Он не имел права терять голову. Не сейчас. Он начал собирать вещи. Аккуратно, методично, как учил себя делать, когда мир рушился и нужно было сохранять порядок внутри. Сначала книги — учебники, томики стихов, несколько блокнотов в мягкой обложке. Морис не открывал их, хотя пальцы чесались перелистнуть страницы, увидеть слова, которые Тони не решался ему показывать. Не сейчас. Это будет потом, когда Тони сам захочет. Потом одежда — немного, Тони никогда не был требователен к вещам. Джинсы, несколько футболок, свитер, который пах домом, чем-то детским, безопасным. Морис сложил всё в спортивную сумку, которую принёс с собой. На полке стояли альбомы — два толстых, с потрёпанными углами. Морис открыл первый наугад и замер. Это были рисунки. Много рисунков. Карандаш, уголь, иногда акварель. Лица, которых Морис не знал — наверное, однокурсники, случайные люди в кафе, кто-то из семьи. И в конце — несколько портретов. Его собственных. Морис смотрел на себя глазами Тони. Вот он сидит на скамейке, подперев голову рукой, рассеянный, задумчивый. Вот он с гитарой — пальцы на струнах, ресницы опущены. Вот — профиль, резкая линия скулы, тёмные волосы, падающие на лоб. Рисунки были живыми, дышащими, как будто Тони не копировал черты, а ловил что-то неуловимое, что было между ними. Морис закрыл альбом. Руки дрожали — не от злости, от чего-то другого, что было тяжелее злости. Он убрал альбомы в сумку, бережно, как самое ценное. — Эй. Морис обернулся. В дверях стояла девушка — невысокая, с тёмными волосами, собранными в пучок. Она смотрела на него настороженно, но не враждебно. — Ты друг Тони? — спросила она. — Да. Морис. — Я Лиза. Живу через две комнаты. Я вчера… я вызвала охрану. Ну, то есть пригрозила, что вызову. Они испугались и ушли. Морис смотрел на неё, и в его груди что-то шевельнулось — благодарность, такая острая, что он не сразу нашёл слова. — Спасибо, — сказал он. — Ты, наверное, спасла его. Лиза опустила глаза. — Я не знала, что там происходит. Услышала шум, потом крик. Я не… я не вошла. Просто закричала из коридора. — Ты сделала достаточно, — сказал Морис. — Больше, чем многие. Она подняла глаза, и в них было что-то, похожее на облегчение. — Ты знаешь, кто это был? — спросил Морис. Голос его звучал ровно, буднично, как будто он спрашивал о погоде. Лиза помедлила, оглянулась на коридор, потом шагнула внутрь комнаты и понизила голос. — Не из нашего общежития. Двое. Их привёл кто-то с третьего этажа. Я слышала, как они поднимались, когда вечеринка только начиналась. Тот, кто их привёл — приятель Джеффа, который с журфака. Тот говорил ему что-то про «парня, который воображает из себя поэта» и «телохранителя, который теперь не всегда рядом». Морис кивнул. Лицо его не изменилось, но внутри что-то встало на место. Джефф. Тот самый, с ухмылкой, который проверял границы, пока не встретил сопротивление. Значит, он решил проверить ещё раз. Чужими руками. — Ты видела тех двоих? — спросил Морис. — Запомнила? Лиза покачала головой. — Только смутно. Один высокий, светлый. Второй — ниже, тёмный, говорил громче всех. И ещё третий был, но он не заходил, стоял в коридоре, говорил, чтобы они уходили. Вроде как тот самый приятель Джеффа. Они все старше. — Третий не заходил, — повторил Морис, и в голосе его проскользнуло что-то, чего Лиза не смогла разобрать. — Хорошо. Спасибо. Он достал из кармана листок бумаги и ручку, написал что-то и протянул ей. — Если вспомнишь что-нибудь ещё — имена, лица, что угодно — напиши. На этот номер. Анонимно, если хочешь. Лиза взяла бумажку, посмотрела на неё, потом на Мориса. — Ты будешь… что-то делать? Морис посмотрел на неё. В его глазах не было ничего — ни злобы, ни угрозы. Только спокойная, ледяная определённость. — Я буду забирать своего друга, — сказал он. — Остальное не важно. Лиза кивнула, но Морис видел, что она не поверила. И это было хорошо. Пусть не верят. Пусть говорят. Пусть те, кто знал, кто слышал, кто смотрел сквозь пальцы, теперь смотрят и гадают. Это тоже часть того, что он задумал. Он собрал последние вещи — зарядку, наушники, маленький блокнот, который лежал под подушкой. Проверил, ничего ли не забыл. На полу валялась сломанная защёлка от двери. Морис поднял её, посмотрел на погнутый металл, на царапины от ударов. Положил в карман. В коридоре он столкнулся с Джеффом. Тот шёл с двумя дружками сокурсниками, что-то обсуждая, и заметил Мориса слишком поздно, чтобы свернуть. Их взгляды встретились. Джефф побледнел. Это было видно даже при тусклом свете коридора — краска сошла с лица, оставив серую, испуганную маску. Морис смотрел на него спокойно, даже с лёгким любопытством, как смотрят на насекомое, которое не знаешь, раздавить или просто отодвинуть с дороги. — Сандерс, — выдавил Джефф. Голос его дрогнул. — Джефф, — ответил Морис так же ровно. — Хорошая была вечеринка? Он не ждал ответа. Прошёл мимо, плечом задев Джеффа — случайно, конечно, совершенно случайно. Но Джефф отшатнулся так, будто его ударили. В машине, по пути домой, Морис сидел и смотрел на сумку с вещами Тони, стоящую на соседнем сиденье. В голове складывалась картинка. Не план — план будет позже, когда он всё обдумает, взвесит, просчитает. Сейчас просто картинка. Лица. Имена. Ниточки, которые ведут от одного к другому. Джефф — тот, кто рассказал. Светлый и высокий был в комнате. Тёмный, который говорил громче всех. Третий, который не заходил, но пригласил на вечеринку и привел их к двери Тони, наверняка с наводки Джеффа. Все нити сходятся к одному имени. Но Морис не будет торопиться. Месть, которая торопится, оставляет следы. А ему нужна чистота. Идеальная, безупречная чистота. Он достал телефон и набрал сообщение знакомому из Рено, который разбирался в таких вещах лучше него. Короткое, без подробностей: «Нужна инфа на трёх человек. Студенты Чико. Платёж обычный». Ответ пришёл через минуту: «Скидывай. Срок — неделя». Морис убрал телефон. Неделя. Он подождёт. Он умеет ждать.

***

Тони встретил его молчанием. Он сидел на диване, обхватив колени руками, и смотрел в окно. На плечи был накинут плед, хотя в квартире было тепло. Он не обернулся, когда Морис вошёл, только спросил: — Всё забрал? — Всё, — Морис поставил сумку у стены. — Книги, альбомы, одежда. Всё здесь. — Дверь? — Выбита. Я поговорю с комендантом, чтобы прислали счёт. Заплачу. Тони медленно кивнул. — Там было… — начал он и замолчал. — Что? — Ничего. Просто… вмятина на стене. Морис подошёл и сел на край дивана, не слишком близко, оставляя Тони пространство. — Я видел. — Она там осталась. — Знаю. Тони замолчал. Морис сидел рядом, не торопя, не задавая вопросов. Он знал, что сейчас не нужно говорить о том, что случилось. Нужно просто быть здесь. — Морис, — сказал Тони через несколько минут. — Да. — Я не могу туда вернуться. Не сейчас. — Не нужно, — Морис сказал это просто, как о чём-то решённом. — Ты остаёшься здесь. Тони повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то — надежда, смешанная с неуверенностью. — Надолго? — На столько, сколько захочешь, — Морис помолчал. — Вообще. Я хочу, чтобы ты жил здесь. Со мной. Тони смотрел на него долго, очень долго. Морис выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжалось — он не был уверен, что Тони согласится. Что Тони вообще захочет оставаться рядом с ним после того, что случилось. Что не захочет уехать домой, к родителям, подальше от этого города, от этих стен, от всего, что напоминает о той ночи. — Ты уверен? — спросил Тони. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Здесь тесно. Я буду мешать. Твоя работа, учёба… — Ты не мешаешь, — перебил Морис. — Никогда. Работа подождёт, учёба — тоже. Ты важнее. Слова повисли в воздухе. Морис не планировал их говорить — они вырвались сами, без фильтра, голые, какие есть. Он видел, как глаза Тони расширились, как на бледных щеках проступил слабый румянец — первый за последние сутки. — Я буду платить, — сказал Тони. — За аренду. За еду. Я не хочу быть обузой. — Ты не обуза, — Морис почти рассмеялся, но смех застрял в горле. — Ты… ты просто будь здесь. Всё остальное не важно. Тони кивнул. Он всё ещё сжимал колени, но плечи чуть расслабились, и Морис понял, что самое страшное — отказ, боязнь оказаться лишним — миновало. — Тогда я остаюсь, — сказал Тони. — Хорошо, — ответил Морис, и в этом «хорошо» было всё: облегчение, обещание, тихая, твёрдая решимость, которую он не собирался никому показывать, кроме себя.

***

Первые дни были самыми тяжёлыми. Тони почти не выходил из квартиры. Он передвигался медленно, осторожно, как человек, который боится, что пол под ним провалится. Он почти не ел — Морис ставил перед ним тарелки, и Тони делал несколько глотков супа или откусывал кусочек хлеба, но больше не мог. Он спал урывками, просыпаясь от каждого шороха, и Морис научился двигаться по квартире бесшумно, как тень. Он не заставлял Тони говорить. Не задавал вопросов о той ночи — знал, что рана ещё слишком свежа, что слова могут сделать только хуже. Вместо этого он просто был рядом. Сидел на диване, когда Тони не мог уснуть. Читал вслух — любую книгу, которую находил на полке, лишь бы голос заполнял тишину. Оставлял на тумбочке рисунки — свои, наспех набросанные: дерево за окном, кот, который грелся на ступенях библиотеки, гитара в углу. Тони смотрел на них, и иногда его лицо на секунду теряло застывшее, маскообразное выражение. На третий день Тони впервые попросил свой блокнот. Морис нашёл его в сумке, положил рядом с диваном. Тони открыл его, посмотрел на чистую страницу и закрыл. Но это уже было что-то. На пятый день Морис позвонил в деканат. Он говорил тихо, чтобы Тони не слышал из комнаты, и его голос был ровным, деловым. Он объяснил, что Тони нужен академический отпуск по состоянию здоровья. Врач? Врач будет. Справка? Справка будет. Он знал, что это временно. Тони вернётся. Но не сейчас. После разговора он пошёл к Тони и сказал: — Я договорился, чтобы тебе дали время. Не нужно никуда ходить, ничего сдавать. Просто отдыхай. Тони посмотрел на него с благодарностью, но без удивления — он уже понял, что Морис всё устроит. Зачем-то устроит. Для него. — А ты? — спросил он. — Твои лекции? — Я буду приносить тебе конспекты, — сказал Морис. — У нас одни и те же предметы, помнишь? Буду учиться за двоих. Он совмещал. Это было трудно, труднее, чем он ожидал. Утром он вставал затемно, готовил завтрак, оставлял на столе — Тони должен был поесть, даже если не хотел. Бежал на утреннюю смену в кафе. Потом на лекции, записывая всё подряд, чтобы ничего не пропустить. После лекций — снова в кафе, на сокращённую вечернюю смену. Хозяин пошёл навстречу, когда Морис объяснил ситуацию — без подробностей, просто сказал, что нужен другу, что нужно меньше часов. Ему разрешили работать по четыре с половиной часа в день, иногда меньше. После работы — домой, к Тони. Проверить, поел ли. Поел? Нет? Тогда Морис садился рядом и ел сам, иногда заставляя Тони сделать глоток или откусить кусочек. Потом — конспекты. Он переписывал лекции от руки, разборчиво, аккуратно, чтобы Тони мог читать, даже если не будет сил заниматься всерьёз. А ночью, когда Тони наконец засыпал, Морис доставал телефон и проверял сообщения. Информация пришла на шестой день. Имена, адреса, группы, привычки, расписания, слабые места. Высокий светлый — Марк Торренс, третий курс, инженерия. Снимает комнату в доме рядом с университетом. Тёмный, громкий — Кевин Прайс, не студент, работает на стройке. Третий, который не заходил — Джейсон Хилл, тоже третий курс, коммуникация и образование, тот самый приятель Джеффа, иногда ходящий с ним по коридорам. Тот, который усмехался в сторону Тони, но сам никогда ничего не говорил. Морис читал досье, и в его голове медленно складывался пазл. Каждому — своё. Не физическая боль — слишком просто, слишком грязно, слишком очевидно. Нет. Он сделает так, чтобы их жизнь стала невыносимой. Чтобы каждый день, просыпаясь, они жалели о том, что переступили порог его волчонка. Марк Торренс. Третий курс, инженерия. Учится средне, но очень дорожит стипендией, которая покрывает большую часть оплаты. Стипендия зависит от успеваемости и поведения. Анонимное письмо в деканат с подробным описанием того, как Марк провёл пятничный вечер — с указанием имён, свидетелей, последствий. Без подписи. Без требований. Просто информация. Этого достаточно, чтобы началось расследование. Достаточно, чтобы стипендия оказалась под угрозой. Кевин Прайс. Не студент, работает на стройке, но мечтает о лицензии подрядчика. У него есть небольшое, но важное дело — он подрабатывает нелегально, без оформления. Один звонок в налоговую, один анонимный намёк на то, что стоит проверить площадку на Мейпл-стрит. Кевин не депортируют, он гражданин, но работы лишится. А без работы в этом городе делать нечего. Джейсон Хилл. Тот, кто стоял в коридоре. Тот, кто говорил «оставьте» и «пойдёмте». Морис думал о нём дольше всех. Не потому, что сомневался, а потому, что хотел быть справедливым. Джейсон не трогал. Не заходил. Но он знал. Знал и ничего не сделал. Знал и пришёл. Знал и не остановил, когда мог. Морис нашёл его социальные сети, просмотрел подписки, лайки, комментарии. Джейсон учился на том же факультете, что и они с Тони. И он очень хотел получить место в магистратуре через два года. Место, на которое претендовали многие. Место, которое можно потерять, если в личном деле появится пометка о дисциплинарном нарушении. Морис не будет писать на него. Он просто позаботится о том, чтобы слух о том, что произошло в той комнате, разошёлся по факультету. С привязкой к имени Джейсона. Не как участника — как свидетеля, который промолчал. Репутация — хрупкая вещь. А в журналистике она значит всё. Джефф. Джеффу Морис оставил особое место. Не потому, что Джефф был главным — он был тем, кто рассказал. Тем, кто условно привёл чужих туда, где жил Тони. Тем, кто думал, что может проверять границы бесконечно. Джефф учился с ними. Джефф знал, что делает. Джефф заслуживал большего, чем просто потеря стипендии или дурная слава. Морис нашёл способ, который заставил его самого усмехнуться — холодно, без тени веселья. Джефф мечтал о стажировке в крупном издании. Он уже подал заявку, прошёл первый тур, готовился ко второму. Морис знал редактора, который проводил отбор — тот стажировался в Рено несколько лет назад и поддерживал связи с университетом. Не близкие, но достаточные, чтобы отправить одно письмо. Без доказательств. Без обвинений. Просто вопрос: «Я слышал, у вас есть студент, который замешан в неприятной истории. Это правда?» Этого достаточно. Никто не возьмёт на стажировку человека, чьё имя связано со скандалом. Даже если скандала официально не существует. Даже если это просто слух. Слухи имеют вес, когда речь идёт о репутации. Морис отправил письма в течение недели. Аккуратно. Анонимно. С разных адресов, через разные серверы. Он не торопился, не давал волю эмоциям. Каждое действие было взвешенным, продуманным, не оставляющим следов. В общежитии и на факультете начали шептаться. Сначала тихо, потом всё громче. Кто-то видел, как Марк Торренс выходил из кабинета декана бледный, с трясущимися руками. Кто-то слышал, что Кевин Прайс срочно уехал из города — стройку опечатали для проверки. Кто-то заметил, что Джейсон Хилл перестал появляться в общей компании, сидит один на лекциях, и на него странно смотрят. Джефф пропустил две пары подряд, а когда появился, выглядел так, будто не спал несколько дней. Его заявка на стажировку была отклонена. Формулировка — «несоответствие требованиям». Он знал, что это значит. Все знали. Морис не чувствовал удовлетворения. Он чувствовал только глухую, холодную пустоту там, где раньше была злость. Это не вернёт Тони его сон. Не заставит его есть нормально. Не сотрёт вмятину на стене. Но это гарантировало, что никто из них больше никогда не посмотрит в сторону Тони. Никто из них больше не позволит себе даже подумать о том, чтобы тронуть кого-то, кто слабее. Он делал это не для себя. Он делал это для своего волчонка, который спал сейчас на диване, свернувшись калачиком, и вздрагивал во сне. Для того, кто учился улыбаться заново. Для того, кто однажды откроет свой блокнот и снова начнёт рисовать.

***

На десятый день Тони впервые попросил выйти на улицу. — Просто посидеть на скамейке, — сказал он. — Там, во дворе. Морис помог ему одеться — куртка, шарф, хотя было не холодно. Они спустились вниз, и Морис видел, как Тони напрягся, выходя из подъезда, как его глаза заметались по сторонам, проверяя, нет ли угрозы. Но рядом была только тихая улица, мокрые после дождя листья и серая, спокойная осень. Они сели на скамейку у дома. Тони смотрел на небо, на облака, которые медленно плыли на восток, и молчал. — Морис, — сказал он через некоторое время. — Да. — Ты что-то сделал. С ними. Это был не вопрос. Тони знал. Может быть, чувствовал. Может быть, слышал разговоры, когда Морис думал, что он спит. Может быть, просто знал, потому что знал Мориса. Морис не стал врать. — Да, — сказал он. — Что? — То, что не вернётся к тебе. То, что не оставит следов. То, что они заслужили. Тони смотрел на него долго, и Морис не отводил взгляда. Он готов был к чему угодно — к гневу, к разочарованию, к просьбе остановиться. Ко всему, кроме того, что сказал Тони. — Спасибо, — тихо сказал он. Морис замер. — Ты не должен меня благодарить, — сказал он. — Я сделал это не для того, чтобы ты меня благодарил. — Я знаю, — Тони снова посмотрел на небо. — Ты сделал это, потому что я не смог бы. Потому что ты умеешь. Потому что ты… всегда рядом. Он помолчал. — Я не хочу знать подробностей. Но я хочу, чтобы ты знал: я не против. Я не могу быть против. Потому что если бы не ты, я бы до сих пор сидел в той комнате и боялся каждого шага за дверью. Морис смотрел на него, чувствуя, как что-то тяжёлое, давившее на грудь все эти дни, начинает потихоньку отпускать. — Всё кончено, — сказал он. — Они больше никогда к тебе не придут. Тони кивнул. Он не спрашивал, как Морис может быть в этом уверен. Он просто верил. Они сидели на скамейке, пока не начало темнеть. Морис рассказывал о лекциях, которые они пропустили, о профессоре Моррисоне, который всё ещё пахнет кофе, о том, что в кафе появился новый сорт зёрен, который Тони обязательно должен попробовать. Тони слушал, иногда кивал, иногда закрывал глаза, подставляя лицо последним лучам солнца. Когда они поднялись в квартиру, Тони сам открыл дверь своим ключом — тем, что Морис положил на полку в первый же день. Он вошёл, снял куртку, повесил её рядом с курткой Мориса, и на секунду замер, глядя на две вешалки, висящие рядом. — Морис, — сказал он, не оборачиваясь. — Да? — Я, кажется, хочу есть. Морис улыбнулся. Впервые за много дней. Не холодно, не вымученно — просто, тепло, как тогда, на скамейке под секвойей, когда всё только начиналось. — Сейчас сделаю, — сказал он. Он пошёл на кухню, а Тони сел на диван, взял в руки блокнот, который лежал на столике, и открыл его. Чистый лист смотрел на него белизной, обещанием, началом. Тони взял карандаш.