Рядом

Май в Чико пришёл не постепенно, как положено весне, а обрушился на город внезапной, почти летней жарой. Уже в первых числах столбики термометров перешагнули отметку в двадцать пять, и кампус опустел в полуденные часы — студенты прятались в библиотеках и кафе, спасаясь от солнца, которое, казалось, решило напомнить, что Калифорния — это не только океанский бриз и мягкий климат, но и настоящий, сухой, обжигающий зной. Их маленькая квартира превратилась в сауну. Окна выходили на солнечную сторону, и даже с открытыми настежь створками воздух внутри оставался тяжёлым, плотным, как перед грозой. Морис, который всегда был горячим — буквально, с температурой тела выше обычного, — страдал больше всех. — Я плавлюсь, — объявил он в один из вечеров, войдя с домой с магазина и рухнув на диван. — Я превращаюсь в лужицу. — Ты всегда горячий, — заметил Тони, который сидел за столом с блокнотом и пытался делать домашнее задание, но больше смотрел на Мориса. — Это не комплимент, это констатация факта, — Морис стянул футболку, бросил её на спинку стула и вытянулся на диване во всю длину, прикрыв глаза. — Я сейчас начну дымиться. Тони смотрел на него — на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на широкие плечи, на руки, которые он знал уже наизусть, но каждый раз замечал что-то новое. Морис был красивым. Не в той стерильной, глянцевой красоте, а в живой, человеческой — с родинкой на ключице, с тонким шрамом на предплечье (осталось от падения на льду, когда он нёсся в зоомагазин за припасами для Миши), с мышцами, которые перекатывались под кожей, когда он потягивался. — Ты смотришь, — сказал Морис, не открывая глаз. — Смотрю, — признался Тони. — Ты сказал, что я могу. — Можешь, — Морис приоткрыл один глаз, блеснувший карим в полумраке. — Но если ты будешь так смотреть, я не отвечаю за последствия. — Какие последствия? — Жаркие, — Морис усмехнулся. — В прямом смысле. Тони покраснел, но блокнот не отложил. — У нас через полчаса смена, — напомнил он. — Знаю, — Морис вздохнул, сел, провёл рукой по лицу. — Я просто посижу под кондиционером пять минут. Потом пойду собираться. Он встал, подошёл к кондиционеру и вытянулся под потоком холодного воздуха, запрокинув голову. На нём были только лёгкие шорты, и Тони смотрел, как струйки пота стекают по спине, как напрягаются мышцы, когда Морис тянется, чтобы поймать больше прохлады. — Ты похож на большого кота, — сказал Тони. — Какого? — Чёрного. Который греется под кондиционером вместо солнца. Морис обернулся, и на его лице появилась улыбка — та самая, ленивая, довольная, которая появлялась, когда он был по-настоящему счастлив. — Тогда иди сюда, — сказал он, протягивая руку. — Будем двумя котами под кондиционером. — Я не кот. — Ты волчонок. Это тоже животное. Иди сюда. Тони отложил блокнот, подошёл, и Морис обнял его, прижимая к себе, несмотря на жару. — Тебе же жарко, — сказал Тони, утыкаясь носом ему в плечо. — Жарко, — согласился Морис. — Но ты того стоишь. Они стояли под кондиционером, обнявшись, пока Миша, который всё это время спал в кресле, не проснулся, не посмотрел на них с укоризной и не перебрался на другое место, подальше от этих странных людей, которые обнимаются в такую жару. — Он нас осуждает, — заметил Тони. — Он всегда нас осуждает, — Морис поцеловал его в макушку. — Это его работа.

***

День рождения Мориса выпал на субботу. Тони знал об этом с начала мая и готовился тайно — настолько тайно, насколько это вообще возможно в однокомнатной квартире, где каждый шорох слышен. — Ты что-то прячешь, — сказал Морис за неделю до дня рождения, когда Тони, думая, что он на работе, вернулся из магазина с пакетом, который тут же засунул в шкаф. — Ничего я не прячу. — Ты прячешь. Я видел пакет. — Это подарок, — признался Тони, понимая, что врать бесполезно. — Но ты не узнаешь, что там, до субботы. Морис посмотрел на него, и в его глазах появилось что-то тёплое, почти детское — любопытство, которого он не пытался скрыть. — Могу я хотя бы знать, это большой подарок или маленький? — Средний. — Твёрдый или мягкий? — Морис. — Ладно, ладно, — он поднял руки, сдаваясь. — Буду ждать. Тони готовил не только подарок. Он договорился с хозяином «Daily Grind», чтобы у них был выходной в субботу, сам вызвался отработать смены коллег, которые их подменили, и планировал устроить небольшой ужин — с тортом, который собирался испечь сам, и с чем-то ещё, что он придумал несколько недель назад и никак не решался воплотить. В пятницу вечером, когда Морис был на работе, Тони остался дома один. Миша спал на подоконнике, и в квартире было тихо. Тони открыл шкаф, достал пакет, который прятал там всё это время, и выложил содержимое на кровать. Подарков было два. Первый — новый ремень для гитары, кожаный, с тиснёным узором, который напоминал волны пустыни — Невады, откуда Морис был родом. Тони искал его в трёх магазинах, пока не нашёл идеальный. Второй — блокнот. Не простой, а сделанный своими руками: Тони сшил страницы из плотной бумаги, сделал обложку из тёмной кожи и на первой странице написал стихотворение. Он перечитывал его снова и снова, правя, переписывая, сомневаясь. Стихи о Морисе. О том, как тот появился на скамейке в сентябре. О том, как спас. О том, как стал домом. Тони никогда никому не показывал свои стихи — это было слишком личным, слишком обнажённым. Но Морису он хотел показать. Морису — можно. Он закрыл блокнот, спрятал подарки обратно в шкаф и пошёл на кухню — печь торт. Первый блин, как известно, комом. Первый торт Тони тоже вышел комом — бисквит опал, крем получился жидким, и вся конструкция напоминала не праздничный десерт, а результат геологической катастрофы. — Ничего, — сказал он Мише, который с интересом наблюдал за процессом. — У меня есть ещё одна попытка. Вторая попытка удалась лучше. Бисквит поднялся ровно, крем загустел, и к полуночи на столе стоял вполне приличный торт — шоколадный, с вишней, которую Тони аккуратно выложил сверху, формируя сердечко. — Он поймёт, что это сердечко? — спросил он Мишу. Миша посмотрел на торт, потом на Тони, чихнул и ушёл на подоконник, давая понять, что вопросы кондитерского искусства его не интересуют. — Поймёт, — решил Тони. — Он умный.

***

Утром в субботу Тони проснулся от того, что Морис его целовал. Не просто чмокал в щёку, а целовал — медленно, тягуче, с каким-то утренним, полусонным упорством. — С днём рождения, — прошептал Тони, когда смог оторваться. — Спасибо, — Морис улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего сердце Тони пропустило удар. — Ты первый, кто поздравил. — Мама звонила? — В шесть утра. Я не взял трубку. Пересплю — перезвоню. — Морис, это твоя мама. — Она поймёт. Ей главное — чтобы я был счастлив. Тони хотел сказать что-то ещё, но Морис снова поцеловал его, и все слова потеряли смысл. Подарки он вручил после завтрака. Сидел на диване, с Мишей на коленях, и смотрел, как Морис разворачивает бумагу. — Ремень, — сказал Морис, когда первый свёрток открылся. Он провёл пальцами по тиснёному узору, по коже, пахнущей новизной. — Тони, он… он идеальный. — Твой старый совсем потрёпан, — сказал Тони, чувствуя, как уши начинают гореть. — Я подумал… — Ты подумал правильно, — Морис отложил ремень, потянулся и поцеловал его. — Спасибо. — Это не всё, — Тони кивнул на второй свёрток. Морис развернул блокнот. Провёл пальцами по кожаной обложке, открыл первую страницу и замер. Тони смотрел, как он читает. Как его лицо меняется — от удивления к чему-то более глубокому, тёплому, что трудно было назвать одним словом. Миша, почувствовав, что напряжение в комнате изменилось, спрыгнул с колен и удалился на подоконник, оставив их наедине. — Тони, — сказал Морис, не поднимая глаз. — Это ты написал? — Да, — голос Тони был тихим, почти беззвучным. — Я… я никогда никому не показывал. Но тебе… тебе я хотел. Морис читал долго. Стихотворение было недлинным — всего двенадцать строк, — но он перечитывал его снова и снова, как будто пытался запомнить каждое слово. — Ты написал это про меня? — спросил он наконец. — Про нас, — поправил Тони. — Про то, как ты пришёл. Про то, как я перестал бояться. Про то, что ты стал моим домом. Морис закрыл блокнот, положил на столик, и Тони увидел, что его глаза блестят. — Иди сюда, — сказал Морис. Тони подошёл, и Морис обнял его — крепко, как тогда, в ту ночь, когда он забрал его из общежития. Но сейчас объятия были другими — не спасающими, а благодарными. Не от боли, а от счастья. — Это лучший подарок, — сказал Морис, уткнувшись носом ему в волосы. — Никто никогда не писал для меня стихов. — Я буду писать, — пообещал Тони. — Много. Пока не надоест. — Не надоест, — Морис отстранился, посмотрел ему в глаза. — Никогда не надоест.

***

Вечером они сидели на кухне, ели торт (Морис сразу заметил сердечко из вишни и сделал вид, что не понял, что это, но Тони видел, как он улыбался), и Миша, который наконец-то получил свой кусочек (без вишни, по настоянию Мориса), спал на диване, сытый и довольный. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — начал Тони, когда тарелки опустели. — Что? — Я хочу, чтобы мы сходили в музыкальный класс. Завтра. Вместе. Морис посмотрел на него с удивлением. — Ты хочешь играть при мне? — спросил он. — Ты же говорил, что не можешь, когда кто-то смотрит. — Раньше не мог, — Тони опустил глаза. — А теперь… теперь могу. Если это ты. Морис молчал долго. Потом встал, подошёл, сел рядом и взял его за руку. — Завтра, — сказал он. — Обязательно.

***

Воскресенье выдалось тёплым, но не таким душным, как предыдущие дни. Они пришли в музыкальный класс после обеда, когда в корпусе искусств было пусто. Тони открыл дверь своим ключом — он так и не вернул его после того года, и никто не просил, — и они вошли в маленькую, пахнущую пылью и старым деревом комнату. Пианино стояло на том же месте. Тони подошёл, провёл пальцами по клавишам, чувствуя привычную прохладу пластика. — Садись, — сказал он Морису. — На стул. И не смотри на меня. — Как я могу не смотреть, если ты играешь? — спросил Морис, но послушно сел на стул у стены. — Смотри, но… не оценивай. Просто слушай. Тони сел за пианино. Пальцы легли на клавиши, и он закрыл глаза. Он не знал, что будет играть — не готовил программу, не репетировал. Он просто позволил рукам делать то, что они хотели. Первые ноты вышли неуверенными, робкими — как он сам когда-то. Но постепенно музыка начала течь, находить свой ритм, свою форму. Это была импровизация, сплетённая из всего, что было в его сердце: из того сентября, из скамейки под секвойей, из тёмных волос и карих глаз, из первой ночи в маленькой квартире, из Миши, из карандашей и ремня для гитары, из всего, что стало его жизнью. Он не знал, сколько играл — пять минут или час. Когда последний аккорд замер в воздухе, он открыл глаза и увидел Мориса. Тот сидел на стуле, не двигаясь, и смотрел на него так, как будто видел впервые. — Это было… — начал Морис и замолчал. — Что? — Это было самое красивое, что я слышал, — сказал Морис. — И я не шучу. Тони почувствовал, как к щекам приливает жар. — Я не готовился, — сказал он. — Это просто… вышло. — Это вышло, потому что ты играл сердцем, — Морис подошёл, сел рядом на скамейку, и их плечи соприкоснулись. — А не пальцами. — Откуда ты знаешь? — Потому что я слышал, как ты играл раньше. Это было красиво, но… правильно. А сейчас было живо. Как будто пианино дышало. Тони смотрел на клавиши, на свои пальцы, которые всё ещё лежали на них, и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, светлое. — Это ты, — сказал он. — Ты сделал меня живым. — Ты сам, — возразил Морис. — Я просто был рядом. — Этого достаточно. Они сидели на скамейке, и солнечный свет падал из окна, золотя пылинки в воздухе. Миша, которого они оставили дома, наверное, спал на подушке Мориса, не подозревая, что его хозяева открывают что-то важное в старом музыкальном классе. — Сыграй ещё, — попросил Морис. — Вместе, — сказал Тони. — Ты на гитаре, я на пианино. Как в первый раз. Морис достал гитару — старую, потрёпанную, с новым ремнём, который Тони подарил ему вчера. Он перебирал струны, настраиваясь, и Тони смотрел на его пальцы — длинные, сильные, с гитарными мозолями, которые он знал так же хорошо, как свои собственные. — Готов? — спросил Морис. — Готов. Они начали играть. Не ту мелодию, что в первый раз, а что-то новое, что родилось здесь и сейчас, в этом маленьком классе, пахнущем пылью и старым деревом. Пианино и гитара переплетались, дополняли друг друга, спорили и мирились, и это было похоже на них — двух людей, которые нашли друг друга в огромном мире и теперь учились быть вместе. Когда музыка стихла, в комнате было тихо. Только пылинки танцевали в солнечных лучах, и где-то далеко слышался шум улицы. — Тони, — сказал Морис. — Да? — Я люблю тебя. Не за стихи, не за музыку, не за то, что ты рисуешь. А за то, что ты — это ты. Мой волчонок. Мой дом. Тони посмотрел на него, на этого человека, который пришёл в его жизнь в сентябре, сел на скамейку и остался. Который спал на диване, чтобы Тони было удобнее. Который купил ему карандаши и волка. Который держал его в ту ночь, когда мир рушился. Который любил его так, как никто и никогда. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Больше, чем могу выразить словами. Или музыкой. Или рисунками. Просто… больше всего на свете. Морис обнял его, и они сидели так, на узкой скамейке пианино, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая стены музыкального класса в золотисто-розовый цвет. — Пойдём домой, — сказал Морис. — Миша нас заждался. — Пойдём, — согласился Тони. Они вышли из корпуса искусств, и вечерний воздух пах летом — сухой травой, пыльцой, чем-то обещающим, тёплым. Впереди было ещё много дней — учебных, рабочих, домашних. Но сегодня был день, который принадлежал только им.

***

Май продолжался. Жара спадала к вечеру, и они сидели на балконе, пили холодный чай, смотрели, как Миша исследует свои владения во дворе. Тони рисовал — много, по-новому, освобождённо. Он больше не боялся ошибок. Он просто рисовал то, что видел: Мориса, спящего на диване под кондиционером, вытянувшись во всю длину, в одних шортах, похожего на большого чёрного кота; Мишу, который устроился у него на груди, потому что, несмотря на жару, оба обожали тепло; себя — отражённого в зеркале, улыбающегося, живого. Он рисовал их дом. Их жизнь. Всё, что они построили вместе.