Рядом

Июнь в Чико встретил их не просто жарой, а настоящим пеклом. Столбики термометров перешагнули тридцать, и даже ранним утром воздух был плотным, тяжёлым, как перед грозой. Кондиционер в квартире работал на полную мощность, но спасал только если сидеть прямо под ним, и Морис, который в мае ещё шутил про превращение в лужицу, теперь всерьёз напоминал ту самую лужицу — растекался по дивану, отказывался двигаться и смотрел на Тони страдальческими глазами. — Я умру, — объявил он в одно из воскресений, когда они сидели дома и готовились к экзаменам. — Это конец. Похороните меня под кондиционером. — Ты не умрёшь, — сказал Тони, перелистывая конспект. — Ты просто драматизируешь. — Я не драматизирую, — Морис перевернулся на спину, раскинув руки и ноги в стороны, занимая весь диван. — Посмотри на меня. Я таю. Как мороженое. Только невкусное. Тони посмотрел. Морис лежал в одних шортах, волосы разметались по подушке, на лбу блестела испарина. Он был похож на большого, уставшего зверя, который никак не мог найти прохладное место. — Иди под кондиционер, — сказал Тони. — Не хочу двигаться. — Тогда не жалуйся. — Я не жалуюсь, — простонал Морис. — Я констатирую факты. Миша, который устроился на полу, на самом прохладном месте, открыл один глаз, посмотрел на страдающего хозяина, чихнул и снова закрыл глаза. Его отношение к проблеме было однозначным: если ты такой глупый, что не можешь найти прохладное место, это твои проблемы. Экзамены начались в первой половине июня. Они готовились вместе, как и зимой, но теперь всё было иначе — они сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, несмотря на жару, и Тони чувствовал, как Морис иногда замирает, уткнувшись носом ему в плечо, и просто дышит. — Ты устал, — сказал Тони в один из вечеров, когда заметил, что Морис уже полчаса смотрит в одну страницу конспекта и не переворачивает её. — Нормально, — ответил Морис, но голос его был каким-то вялым, неживым. — Иди спать, — сказал Тони. — Завтра последний экзамен. Потом отдохнёшь. Морис хотел возразить, но потом просто кивнул, поцеловал Тони в висок и ушёл в спальню. Тони смотрел ему вслед и чувствовал смутную тревогу, которую не мог объяснить. Морис не был похож на себя последние несколько дней — медлительный, какой-то приглушённый, как будто внутри него кто-то убавил громкость. Он списал это на усталость. Экзамены, работа, жара — кто бы не вымотался.

***

Последний экзамен они сдали в пятницу, в середине июня. Выходя из аудитории, Тони чувствовал такое облегчение, что ему хотелось смеяться без причины. Морис вышел следом, и Тони заметил, что он бледнее обычного — не просто уставший, а какой-то сероватый, с тёмными кругами под глазами. — Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил он. — Отлично, — ответил Морис, и даже улыбнулся, но улыбка вышла какой-то вялой, неживой. — Каникулы. Можно отдыхать. — Может, сходим к врачу? — осторожно предложил Тони. — Ты выглядишь… — Как? — Морис поднял бровь. — Усталым. Очень. — Я просто не выспался, — Морис обнял его, и Тони почувствовал, как от него исходит жар — сильнее обычного, как от печки. — Всё будет хорошо. Пойдём домой. Дома Тони заставил Мориса лечь на диван, накрыл лёгким пледом (хотя тот и так был горячим), и пошёл на кухню готовить ужин. Миша, который спал на подоконнике, спрыгнул и подошёл к Морису, принюхался, и Тони мог поклясться, что на мордочке котёнка появилось выражение беспокойства. — Ты тоже заметил? — спросил он Мишу. Миша посмотрел на него, потом снова на Мориса, и, не найдя ничего, что можно было бы съесть, удалился к своей миске. Ночью Тони проснулся от того, что Морис метался во сне. Он лежал рядом — сейчас на кровати спали оба, диван окончательно перешёл в собственность Миши, — и его лицо было красным, влажным, дыхание — тяжёлым, прерывистым. — Морис, — Тони тронул его за плечо и тут же отдёрнул руку. Кожа была обжигающе горячей. — Морис, проснись. Морис открыл глаза. В них была муть, какая-то нездоровая влажность, и он смотрел на Тони так, будто не узнавал. — Что? — прошептал он. — Ты горишь, — Тони приложил ладонь к его лбу. — У тебя температура. Высокая. — Не может быть, — Морис попытался сесть, но голова его упала на подушку, и он застонал. — Я просто… жарко… — Ты заболел, — сказал Тони, и в его голосе прозвучала та твёрдость, которой он не слышал в себе уже давно. — Лежи. Я сейчас. Он встал, нашёл в аптечке градусник и сунул Морису подмышку. — Не двигайся, — приказал он. Морис послушно замер. Тони сидел рядом, смотрел на линию, которая ползла вверх, и чувствовал, как внутри поднимается паника, которую он старательно подавлял. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. — Сорок, — сказал Тони, глядя на цифры. — Морис, у тебя сорок. — Это лето, — прошептал Морис. — Жарко… — Это не лето, — Тони убрал градусник, встал, пошёл на кухню за водой и лекарствами. — Ты болеешь. Надо сбивать. Морис послушно выпил таблетку, запил водой, и Тони накрыл его влажным полотенцем, вспоминая, что советовала мама, когда он болел в детстве. — Ты не должен был вставать, — сказал он, поправляя полотенце. — Ты чувствовал себя плохо уже несколько дней. Почему ты не сказал? — Думал, пройдёт, — Морис закрыл глаза. — Экзамены. Не хотел… — Не хотел, чтобы я волновался? — Тони взял его за руку, и Морис, даже в бреду, сжал его пальцы. — Глупый. — Твой глупый, — прошептал Морис, и Тони не понял, шутит он или уже бредит. Он сидел рядом всю ночь. Менял полотенце, давал воду, проверял температуру. Миша, который сначала спал в ногах, потом перебрался на подушку Тони и всю ночь смотрел на Мориса с каким-то новым, незнакомым выражением — не требовательным, не капризным, а встревоженным. — Он поправится, — сказал Тони котёнку, гладя его по пушистой спине. — Он сильный. Миша посмотрел на него, потом на Мориса, и тихо мяукнул — так, как никогда не мяукал раньше. Тони показалось, что котёнок его понял.

***

Утром температура почти не спала. Тони позвонил в «Daily Grind», сказал, что Морис заболел, и они оба не выйдут на смену. Хозяин, услышав про температуру, сказал: «Лечитесь, парни. Сандерс нужен живым», и Тони почувствовал благодарность к этому человеку, который, не задавая лишних вопросов, просто дал им время. — Я вызову врача, — сказал Тони, глядя на Мориса, который лежал с закрытыми глазами, бледный, с обветренными губами. — Не надо, — прошептал Морис. — Пройдёт. — Не пройдёт. У тебя уже сутки температура под сорок. — Врач дорого… — Морис, — Тони сел на край кровати, взял его за руку. — Ты меня спас. Ты забрал меня из той комнаты, ты дал мне дом, ты работал в две смены, чтобы мы могли есть. Теперь моя очередь. Позволь мне позаботиться о тебе. Морис открыл глаза. В них, сквозь болезненную муть, проступило что-то тёплое, узнающее. — Ты злой, когда надо, — сказал он. — Я научился у лучших, — ответил Тони. — Врач будет через час. Врач пришёл, осмотрел Мориса, покачал головой и сказал: «Ангина, плюс перегрев, плюс обезвоживание. Молодой человек, вы себя не жалеете». Выписал антибиотики, велел пить, лежать и ни в коем случае не ходить на работу. — Хотя бы неделю, — сказал он, глядя на Мориса поверх очков. — Иначе будет хуже. Морис хотел возразить, но Тони положил руку ему на плечо, и он замолчал. — Мы поняли, — сказал Тони. — Спасибо. Когда врач ушёл, Тони пошёл в аптеку. Вернулся с пакетом лекарств, купил ещё соков и лёгкой еды, которую Морис сможет есть, если горло болит. Миша встретил его в прихожей, проводил до кухни и уселся на пороге, наблюдая, как Тони раскладывает покупки. — Он будет жить, — сказал Тони котёнку. — Я не дам ему умереть. Миша чихнул, давая понять, что и не сомневался.

***

Первые три дня были самыми тяжёлыми. Температура то спадала до тридцати восьми, то снова поднималась под сорок, и Морис метался в жару, просыпался, говорил что-то невнятное, иногда звал Фреда, и тогда у Тони сжималось сердце. — Я здесь, — говорил он, стирая пот со лба Мориса. — Я рядом. Всё хорошо. Иногда Морис его узнавал. Тогда он сжимал его руку, шептал: «Тони», и снова проваливался в тяжёлый, беспокойный сон. Тони почти не спал. Он сидел рядом, менял полотенца, давал воду, лекарства, следил за температурой. Миша тоже почти не спал — он устроился у Мориса в ногах и не двигался, только иногда поднимал голову, проверяя, всё ли в порядке. — Ты хороший кот, — сказал ему Тони на второй день болезни. — Самый лучший. Миша посмотрел на него, потом на Мориса и снова улёгся, положив голову на лапы. Он знал, что его работа — быть рядом. На четвёртый день температура наконец пошла вниз. Морис проснулся утром и впервые за всё время посмотрел на Тони ясным, узнающим взглядом. — Ты всё ещё здесь, — сказал он, и голос его был хриплым, слабым, но живым. — А куда я денусь? — Тони улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что он сам испугался, что сейчас заплачет. — Ты меня держишь. — Держу, — Морис сжал его руку — слабо, но осознанно. — Ты… ты всё это время был рядом? — Рядом. — Не спал? — Немного спал. На стуле. Морис посмотрел на него долгим взглядом, и Тони увидел, как его глаза наполняются чем-то тёплым, влажным. — Иди сюда, — прошептал Морис. Тони лёг рядом, осторожно, чтобы не потревожить, и Морис притянул его к себе — всё ещё горячий, всё ещё слабый, но уже живой, уже настоящий. — Ты меня спас, — сказал Морис, уткнувшись носом ему в волосы. — Я просто был рядом, — ответил Тони, и они оба поняли, что это те же слова, которые Морис сказал ему тогда, в музыкальном классе. — Этого достаточно. — Достаточно, — согласился Морис. — Более чем. Миша, который всё это время лежал у них в ногах, поднял голову, посмотрел на обнимающихся хозяев, зевнул и перебрался на подушку Тони, устраиваясь там с видом человека, который знает, что кризис миновал и можно наконец выспаться.

***

Выздоровление Мориса было медленным. Врач, который пришёл на контрольный осмотр, покачал головой, увидев его осунувшееся лицо, но сказал, что лёгкие чистые, сердце в порядке, и если пить лекарства и не перегружать себя, через неделю будет как новенький. — Неделю, — повторил Морис, когда врач ушёл. — Это долго. — Это недолго, — сказал Тони. — Ты неделю пролежишь на диване, я буду тебя кормить, мы посмотрим все фильмы, которые ты хотел, и ты никуда не пойдёшь. — У меня работа… — Я договорился. Ты в отпуске. — Я не брал отпуск… — Теперь взял, — Тони посмотрел на него с той твёрдостью, которая появлялась, когда он знал, что прав. — Лежи. Морис хотел возразить, но сил не было, и он только вздохнул, откидываясь на подушку. — Ты стал жёстким, — сказал он. — Я научился у тебя, — ответил Тони, поправляя одеяло. Миша, который устроился у Мориса на груди (несмотря на жару, несмотря на то, что Морис всё ещё был горячим, — котёнок знал, что сейчас нужно быть рядом), приоткрыл один глаз, посмотрел на Тони и снова закрыл. — Он меня греет, — сказал Морис, кивая на Мишу. — Ты и так горячий. — А он греет душу. Это разные вещи. Тони улыбнулся, сел рядом, взял блокнот и начал рисовать. Мориса, разумеется. Лежащего на диване, с Мишей на груди, с влажным полотенцем на лбу, с растрёпанными волосами и бледным, но уже спокойным лицом. — Ты рисуешь меня? — спросил Морис. — Тебя, — подтвердил Тони. — Ты хорошая модель. Не двигаешься. — Я не могу двигаться. У меня температура. — Вот видишь. Всё к лучшему. Морис попытался возмутиться, но вместо этого рассмеялся — слабо, но искренне, и Тони понял, что всё будет хорошо. Что они справятся, как справлялись всегда. Вместе.

***

Июнь медленно перетекал в июль. Они гуляли по вечерам — медленно, потому что Морис быстро уставал, — держась за руки, и Тони чувствовал, как мир становится шире, светлее, как будто болезнь, которая свалила самого сильного из них, только укрепила то, что было между ними. — Тони, — сказал Морис однажды вечером, когда они сидели на скамейке в парке, а Миша, уставший после прогулки, спал в переноске у их ног. — Да? — Я никогда не болел так, чтобы обо мне заботились, — признался он. — В детстве — мама, но потом… я привык быть сильным. Думал, что если я буду слабым, то… — То что? — То меня бросят, наверное. Как Фреда бросили. Как тебя хотели сломать. Я думал, что если я буду сильным, то смогу защитить всех. А оказалось… — Что? — Что иногда быть сильным — это позволить кому-то позаботиться о тебе, — Морис повернулся к нему, и в его глазах, ещё не совсем здоровых, но уже ясных, было что-то такое, от чего у Тони перехватило дыхание. — Ты научил меня этому. — Я? — Тони удивился. — Я ничего не делал. — Ты был рядом. Ты не спал три ночи, менял полотенца, заставлял меня пить эту противную микстуру, спорил с врачом о рецепте. Ты… ты не дал мне сдаться. Даже когда я хотел. Тони молчал, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я просто… я не мог иначе, — сказал он. — Ты для меня всё. Если бы с тобой что-то случилось… — Не случилось, — Морис взял его за руку, переплёл пальцы. — Ты не дал. Они сидели на скамейке, и вечерний воздух пах летом — сухой травой, пыльцой, чем-то обещающим, тёплым. Впереди было ещё много дней — каникулы, жара, прогулки, работа, учёба. Но сегодня был день, который принадлежал только им. — Тони, — сказал Морис. — Да? — У тебя скоро день рождения. — Двадцать девятого июня, — подтвердил Тони. — Но ты ещё болеешь, так что никаких сюрпризов. Только мы, торт и Миша. — Я хочу сделать тебе подарок. — Твой подарок — что ты выздоравливаешь, — сказал Тони, и в его голосе снова появилась та твёрдость, которая заставляла Мориса слушаться. — Остальное — потом. Морис вздохнул, но спорить не стал. Он знал, что когда Тони говорит таким тоном, лучше не перечить. — Хорошо, — сказал он. — Но после того, как я выздоровлю, я сделаю тебе подарок. Самый лучший. — Какой? — Сюрприз, — Морис улыбнулся. — Ты любишь сюрпризы? — Не знаю, — честно сказал Тони. — Мне их никогда не делали. — Тогда будет первый, — пообещал Морис. — И ты его запомнишь. Они шли домой, держась за руки, и Миша спал в переноске, и закат окрашивал небо в розовое и золотое, и Тони думал о том, что даже в болезни, даже в слабости, даже в самые трудные дни — они есть друг у друга. И это всё, что нужно.

***

Двадцать девятого июня Тони проснулся от того, что Миша ходил по его груди и требовал завтрак. Мориса рядом не было — он, видимо, встал раньше, и Тони, зная, что тот ещё не до конца оправился, встревожился. — Морис? — позвал он, выходя на кухню. Морис стоял у плиты. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, но он улыбался — широко, открыто, как в тот самый первый день на скамейке под секвойей. — С днём рождения, — сказал он, кивая на стол, где стояли тарелка с блинчиками, чашка кофе и маленький свёрток. — Ты испёк блины? — Тони подошёл ближе, рассматривая неровные, разномастные, но явно сделанные с любовью круги теста. — Ты же болеешь. — Я выздоравливаю, — напомнил Морис. — И я хотел сделать тебе приятно. — Ты бы мог просто лежать. — Я бы мог, — согласился Морис. — Но тогда бы это был не подарок. Тони сел за стол. Миша, который тоже получил свою порцию (Морис, конечно, не удержался и дал ему кусочек), устроился на подоконнике и с видом знатока наблюдал за дегустацией. Блины были… своеобразными. Неровными, чуть подгоревшими с одной стороны и чуть сыроватыми с другой. Но Тони ел их и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, невыразимое. — Вкусно, — сказал он. — Врёшь, — усмехнулся Морис. — Немного, — признался Тони. — Но это лучшие блины в моей жизни. — Потому что их сделал я? — Потому что их сделал ты для меня, — поправил Тони. — Это разные вещи. Морис сел рядом, обнял его, и Тони чувствовал, как тепло его тела — всё ещё выше обычного, но уже не опасное — проникает сквозь одежду, согревает, успокаивает. — Открой подарок, — сказал Морис, кивая на свёрток. Тони развернул бумагу. Внутри был блокнот — точно такой же, как тот, который Тони подарил Морису на день рождения, но с другой обложкой — светлой, небесно-голубой. На первой странице было написано аккуратным, чуть дрожащим почерком (сказывалась болезнь) одно слово: «Для стихов». — Тебе нужно место, где записывать, — сказал Морис. — Чтобы не терять. Потому что твои стихи… они важны. Не только для меня. Для мира. Тони смотрел на блокнот, на ровные строчки, на буквы, которые складывались в слово, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Я не знаю, что сказать, — прошептал он. — Ничего не говори, — Морис поцеловал его в висок. — Просто пиши. Для меня. Для нас. Для Миши. — Для Миши? — Тони усмехнулся сквозь слёзы. — Он тоже любит поэзию. Особенно если её читают перед кормлением. Миша, услышав слово «кормление», поднял голову и требовательно мяукнул. — Видишь? — сказал Морис. — Ценитель. Тони засмеялся, и смех его был чистым, светлым, как июньское утро. Он открыл блокнот, взял карандаш и написал на первой странице: «Сегодня мне подарили целый мир. В блинчиках, которые чуть подгорели. В блокноте с голубой обложкой. В улыбке человека, который всё ещё бледен, но уже здоров. В мурчании кота, который не понимает слов, но чувствует всё. Сегодня мне двадцать. И это самый лучший день в моей жизни». — Что ты пишешь? — спросил Морис, заглядывая через плечо. — Стихи, — ответил Тони, закрывая блокнот. — Для тебя. — Прочитаешь? — Когда-нибудь. Когда мы состаримся и будем сидеть на веранде, и Миша будет спать у нас на коленях, и я прочитаю тебе всё, что написал за жизнь. С самого первого. Морис смотрел на него, и в его глазах было что-то такое, от чего у Тони перехватывало дыхание. — Договорились, — сказал Морис. — Когда состаримся. Я буду ждать. Они сидели на кухне, доедали блины, и Миша, который наконец-то получил добавку (Морис всё-таки дал ему ещё один кусочек, притворившись, что не заметил), спал на подоконнике, сытый и довольный. За окном вставало солнце, и июнь обещал быть долгим, тёплым, полным жизни. А впереди было лето. Их лето. Которое только начиналось.