Хроники белого куба. II. Город на песке

Маэглин чувствовал, как внутри него ведут войну две несовместимые сущности. Его эльфийское естество, рожденное для созерцания звезд и ковки изящного металла, содрогалось от омерзения. Пальцы, привыкшие к тонкому резцу, теперь ощущали липкое сопротивление живой плоти и дробящихся костей. Каждый хрип Мелькора отзывался в ушах Маэглина физической тошнотой — его природа бунтовала против роли мясника. Но эта тошнота была лишь тонкой коркой льда над океаном черного экстаза. С каждым новым оборотом винта, с каждым всхлипом бывшего властелина, Маэглин ощущал пугающую, почти наркотическую полноту. Это была не просто месть — это было искупление через падение. Он чувствовал, что, истязая Мелькора, он выжигает из собственной памяти позор предательства Гондолина. «Смотри на него!» — кричало что-то в его сознании. — «Тот, перед кем ты ползал в пыли Ангбанда, теперь сам извивается у твоих ног. Он не бог. Он — просто кусок кричащего мяса». Маэглин видел свои руки, испачканные потом и сукровицей Валы, и в его душе рождалось жуткое единение с Тем, кто пришел Извне. Он чувствовал себя одновременно и жертвой, и богом, и инструментом. Его разум балансировал на грани безумия: он ненавидел себя за то, что делает, и в то же время жаждал, чтобы эта вечность боли никогда не заканчивалась. Когда Мелькор в очередной раз содрогнулся, Маэглин поймал себя на том, что его собственное дыхание стало рваным, а сердце бьется в такт судорогам пленника.